Не та Роза

Холодный воздух парка обжигал легкие, но я почти не чувствовала этого. Мы сидели на скамейке с Зейном, и тишина между нами была тяжелой, словно пропитанной больничной пылью. Давид ушел в магазин — он вбил себе в голову, что мне нужно что-то попить, да и поесть тоже. Я не сопротивлялась. У меня не было сил спорить, не было сил даже поднять голову. Желудок сводило от пустоты, ведь завтрак я просто проигнорировала, забыла о его существовании в этом хаосе, но аппетит... он умер где-то там, в коридоре второго этажа, вместе с моими последними надеждами на спокойствие.

Только когда братья начали настойчиво уговаривать меня хоть что-то проглотить, я вспомнила про бумажный пакет, который всё еще сжимала в руках. Булочки Али. Я прижала пакет к себе чуть крепче, чувствуя остатки тепла сквозь бумагу. В голове промелькнула странная, почти детская мысль: «Надеюсь, их приготовил он сам». Мне почему-то было важно, чтобы это были именно его руки, его труд, а не Рейхан. Почему-то мысль о том, что он лично замешивал это тесто, пек его, а потом бежал за мной, чтобы отдать, согревала меня больше, чем само угощение.

Когда Зейн там, в коридоре, произнес это страшное слово — «инсульт», внутри меня словно взорвалась сверхновая. Я не помню, как кричала, но голос до сих пор саднит. Я кричала так громко и отчаянно, что из палат начали выглядывать люди, а медсестры, сурово сдвинув брови, буквально выставили нас на улицу, шипя, что больница — не место для истерик. Наверное, это было к лучшему. Я боялась, что отец выйдет на мой крик. Боялась увидеть его осуждающий взгляд или, что еще хуже, его безразличие. Может, он и слышал меня, но просто не захотел открывать дверь. И я... я тоже не хочу его видеть. По крайней мере, сейчас, пока воздух вокруг меня всё еще дрожит от напряжения.

Зейн сидел рядом, уставившись в одну точку. Он сказал, что ребенок Селин жив. Слава Богу. Эти слова принесли мимолетное, почти болезненное облегчение. Я могла стать убийцей. Я могла провести остаток жизни за решеткой из-за своей ярости и её коварства. Тюрьма... эта мысль ледяным холодом прошлась по спине.

Но новости из Парижа не давали дышать. Тетя Изабелла болела уже полгода. Полгода! Как я могла быть такой слепой? Как мы все могли не заметить, что ей становится тяжело? Она, должно быть, скрывала, не хотела нас расстраивать, таскала эту болезнь в себе, как тяжелый камень, пока он окончательно не придавил её к земле. Братья только разводили руками — они сами не знали причин, не знали подробностей. Только сухой факт: инсульт.

И теперь отец собирается лететь к ней. Один. Оказывается он заявил, что поедет сам и никого не возьмет с собой. «Тоже мне, герой-одиночка», — горько подумала я, ковыряя краем ногтя бумажный пакет. Я видела его насквозь. Он наверно хочет новой ссоры. Он хочет, чтобы я снова начала умолять, кричать, требовать, чтобы он взял меня с собой. Но у меня был свой план. Если он думает, что сможет оставить меня здесь, в этом аду с Селин, пока тетя Изабелла борется за жизнь, он глубоко ошибается. Я поеду. Даже если мне придется пробраться на самолет тайком. Я найду способ спрятаться, затеряться в тенях аэропорта, но я окажусь в Париже. Я не оставлю Луи одного.

Я посмотрела на дорожку, по которой ушел Давид. Деревья в парке стояли голыми и сиротливыми, точно такими же, какой чувствовала себя я. Зейн вздохнул, и этот звук в тишине прозвучал как стон. Я открыла пакет Али. Запах свежей выпечки на мгновение перебил запах больничного двора. Я отломила кусочек булочки, глядя на свои дрожащие пальцы, и поняла, что этот хлеб — единственное, что сейчас связывает меня с реальностью, где еще существует доброта, не требующая ничего взамен.

Давид наконец показался на дорожке. Он шел неспешно, шурша пластиковым пакетом, в котором глухо позвякивали бутылки. В этом сером, застывшем утре его фигура казалась единственным движущимся пятном.

— Пришел? — коротко бросил Зейн, даже не повернув головы.

— Пришел, — выдохнул Давид, подходя к скамейке.

Он грузно опустился рядом со мной, так что деревянные рейки жалобно скрипнули. Как только он сел, я инстинктивно, почти не отдавая себе в этом отчета, отодвинулась от Зейна. Я буквально вжалась в бок Давида, ища у него защиты, хотя еще минуту назад злилась на обоих. Зейн тут же заметил это движение. Он непонимающе вскинул бровь, и в его взгляде промелькнула колючая обида.

— Ты чего? — спросил он, прищурившись. — Чё отодвинулась-то? Что-то не так?

— Да так, ничего, — буркнула я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Просто захотелось, и всё.

Я чувствовала себя загнанным зверьком, который доверяет только тому, кто принес еду. Зейн раздраженно фыркнул.
— Я не кусаюсь, если ты не заметила.

Давид коротко рассмеялся, этот звук в тишине парка показался мне слишком громким, почти неуместным. Я промолчала и отодвинулась еще на пару сантиметров, до самого края, почти нависая над подлокотником. Зейн вздохнул, его плечи поникли, и он уставился куда-то вдаль, на пустые качели.

— Ладно... — протянул он с горькой усмешкой. — Видите ли, родная сестричка брезгует своим родным старшим братом. Дожили.

Давид снова хохотнул, но на этот раз как-то мягче. Я же только плотнее сжала губы.
— Может, если бы ты не читал мне нотации каждые пять минут, я бы сидела ближе, — бросила я, глядя на свои ботинки. — А пока мне и тут хорошо.

Давид начал копаться в пакете, доставая бутылки сока. Три вкуса, три цвета: ярко-красный клубничный, золотистый яблочный и мутно-желтый, мой любимый — грушевый. Не спрашивая, он протянул клубничный мне, яблочный — Зейну, а себе оставил последнюю бутылку.

Я замерла, глядя на запотевший пластик в своих руках.
— Давид, ты это специально? — мой голос прозвучал подозрительно тихо.

— Что специально? — он уже откручивал крышку своей бутылки.

— Почему ты взял себе именно грушевый?

Давид замер, недоуменно глядя на меня.
— Потому что он мне нравится. Зачем спрашиваешь? Тебе что, клубничный не по вкусу?

— Ты еще и спрашиваешь?! — я почувствовала, как внутри закипает детская, глупая обида, которая была сейчас единственным способом не думать о больнице.

— Значит, не нравится, — подытожил Давид с невозмутимым видом. — Но все девчонки любят же клубнику. И ты в детстве, кажется, только её и пила. По крайней мере, я так помню.

И, прежде чем я успела вставить хоть слово, он поднес бутылку к губам и сделал большой, жадный глоток. Я смотрела на это почти с ужасом.
— Эй, эй, эй! — закричала я, хватая его за руку.

— Что?— Давид вытер рот тыльной стороной ладони.

— Мне нравится грушевый! Всегда нравился! — я чуть не плакала от досады. — А ты просто взял и выпил его! Теперь вся бутылка в твоих слюнях, придурок!

Я буквально вырвала бутылку из его рук. Злость и голод перемешались в какую-то гремучую смесь. Достав из кармана чистую салфетку (или просто край толстовки Али, я уже не соображала), я принялась неистово тереть горлышко бутылки, пытаясь «очистить» её от присутствия брата.

— Да ладно тебе, сестренка, — Давид примирительно поднял ладони вверх, едва сдерживая улыбку. — Не преувеличивай.

— Она и правда брезгует нами, — подытожил Зейн, наблюдая за моей борьбой с бутылкой. В его голосе уже не было злости, только какая-то усталая насмешка.

Я продолжала тереть пластик, чувствуя, как взгляды братьев жгут мне макушку. В этот короткий миг, споря из-за бутылки сока, мы снова были просто детьми, а не сломленными взрослыми в тени семейной трагедии. Но где-то в глубине души я понимала: это затишье перед бурей, которая неизбежно разразится, как только сок закончится.

Я сидела между ними, как натянутая струна, чувствуя каждое их движение, каждый вздох. После того как я демонстративно протерла горлышко бутылки, я не осталась сидеть рядом с Давидом. Я медленно, сантиметр за сантиметром, отодвинулась и от него, оказавшись на самом центре скамейки. Теперь я была одна на своем маленьком «острове», отделенная от них невидимой, но ледяной стеной.

Давид, увидев это, запрокинул голову назад и громко, раскатисто рассмеялся, так что его кадык заходил ходуном. Зейн тоже издал короткий смешок, хотя в его глазах всё еще читалась затаенная грусть.

— Ну вот, приплыли, — сквозь смех выдавил Давид. — Теперь она и от меня брезгует. Называется, съездил за соком для любимой сестренки.

— Я же вам больше не сестренка, — бросила я, уставившись в мутную глубину грушевого сока. Мой голос прозвучал глухо, безжизненно, словно я просто констатировала факт, записанный в холодном протоколе.

Смех Давида мгновенно оборвался. Зейн перестал улыбаться и медленно повернул ко мне голову.
— Это еще что за новости? — тихо спросил он. — Если не сестренка, то кто тогда? Наша ворчливая бабушка, что ли?

Он попытался пошутить, но шутка повисла в воздухе, никому не принеся облегчения. Горло сдавило спазмом. Воспоминание о вчерашнем вечере, о криках отца, о том, как его лицо исказилось от ненависти, всплыло перед глазами с пугающей четкостью. Я почувствовала, как к горлу подступает соленый ком, а глаза начинают подозрительно щипать.

— Папа же сказал... — я запнулась, пытаясь сглотнуть слезы, которые уже жгли веки. — Он ясно сказал при всех: я больше не его дочь. А раз я не его дочь, то по закону вашей идеальной семьи — я и вам никто. Просто посторонняя девчонка, которая случайно оказалась в вашем доме.

Наступила тишина. Такая тяжелая, что, казалось, ее можно было резать ножом. Давид первым нарушил ее, резко подавшись вперед и сокращая расстояние между нами.

— Роза, ну что ты такое несешь? — его голос стал низким и серьезным, в нем больше не было тени насмешки. — Ты же знаешь отца. Он был в шоке, в настоящей ярости! Ему только что сообщили про тетю Изабеллу, он был на грани срыва, а тут еще этот скандал с Селин, этот Виктор... Он просто не ведал, что говорит. Слова, брошенные в гневе, не стоят и ломаного гроша, они не могут отменить того, что в твоих жилах течет наша кровь. Ты — наша Роза, и этого не изменит ни один крик, ни одна ссора.

Зейн кивнул, его взгляд стал мягким, почти умоляющим, впервые в жизни.
— Давид прав, маленькая. Папа сейчас сам не свой. Он мечется между Парижем и этой больницей, его сердце разрывается на части. Ты думаешь, он на самом деле так считает? Да он с ума сходил, когда ты исчезла в ливень! Он просто слишком горд, чтобы признать, как сильно испугался за тебя. Перестань возводить эти стены, Роза. Мы — твои братья, и мы никуда не денемся, как бы ты ни отодвигалась на этой скамейке.

Прежде чем я успела вставить хоть слово или возразить, они оба одновременно придвинулись ко мне. Зейн обхватил меня за плечи своими огромными, надежными руками, а Давид прижался с другого бока, утыкаясь подбородком в мою макушку. Они взяли меня в «кольцо», из которого не было выхода.

Я замерла. Мое тело окаменело, я изо всех сил старалась не расплакаться, не показать им свою слабость. Я кусала губы до крови, глядя в одну точку перед собой, чувствуя, как их тепло просачивается сквозь толстовку Али. Внутри меня всё кричало: «Оттолкни их! Не верь им!», но маленькая, израненная часть моей души просто хотела закрыть глаза и хотя бы на секунду поверить, что я всё еще дома.

Я сжала бутылку сока так сильно, что пластик хрустнул. Слеза всё-таки сорвалась и обожгла щеку, но я быстро смахнула её плечом, делая вид, что мне просто неудобно сидеть в их объятиях.

Я резко выдохнула и, собрав остатки воли, мягко оттолкнула их локтями.
— Да всё, всё... отстранитесь, — пробормотала я, хотя в глубине души это секундное тепло было мне необходимо, как глоток воздуха. — Хватит меня тискать.

Но Зейн и Давид, видимо, решили, что сегодня их миссия — во что бы то ни стало вытащить меня из омута печали. Увидев пакет с булочками Али, который я так ревностно прижимала к себе, они переглянулись.

— Ну-ка, посмотрим, чем тут кормят нашу сестричку, — Давид без спроса запустил руку в пакет и вытащил одну из булочек.

— Эй! — вскрикнула я, но они уже начали свою «атаку».

Братья буквально набросились на меня с этим угощением. Пока один придерживал меня за плечи, другой подносил кусок к моим губам, заставляя открыть рот. Это было так глупо и по-детски, что я не выдержала. Я рассмеялась — искренне, впервые за этот бесконечный кошмар. И, конечно, закон подлости сработал мгновенно: стоило мне прыснуть от смеха, как крошки изо рта веером разлетелись прямо в лица моим «заботливым» братьям.

— Фу, Роза! — поморщился Давид, вытирая щеку рукавом куртки. — Ты как пулемет.
Давид, отряхивая волосы от крошек, со смехом потянулся в пакет за целой, нетронутой булкой. Но не тут-то было.

— Ах так?! — я быстро схватила те куски, которые уже успела откусить, но не проглотить, и, прежде чем они успели опомниться, запихнула их прямо им в рты.
Они попытались было выплюнуть мой «подарок», задыхаясь от смеха и негодования, но я буквально прижала ладони к их губам, подталкивая еду внутрь.
— Ешьте, раз такие голодные! — торжествовала я. — Берите, что дают!

Они чуть не закашлялись, давясь сухим тестом, но в итоге смиренно прожевали всё до последней крошки. На мгновение парк наполнился нашим общим, чуть хриплым смехом, и тени больницы отступили. Но когда пакет опустел, а бутылка сока была допита до капли, веселье испарилось так же быстро, как утренний туман.

Я посмотрела на пустой бумажный пакет в своих руках. Образ Али и его спокойной пекарни всплыл в памяти, напоминая о реальности. Я глубоко вздохнула и задала вопрос, который грыз меня изнутри с того самого момента, как я узнала о больнице.

— А вы знали... — я сделала паузу, глядя в одну точку перед собой. — Вы знали, что Селин беременна?

Тишина упала между нами, как гильотина. Смех Зейна застрял в горле, а Давид вдруг начал очень внимательно изучать свои ботинки. Они замерли, боясь даже вздохнуть.
— Вы знали, что она беременна? — повторила я медленнее, выделяя каждое слово.

Они с такой осторожностью и испугом повернули головы в мою сторону, будто я была заряженным ружьем, которое вот-вот выстрелит.
— Да, — ответили они почти хором. Тихий, виноватый звук.

— Да, значит... — я горько усмехнулась, чувствуя, как внутри снова всё покрывается коркой льда. — Вы все знали об этом и молчали? Специально не говорили мне, чтобы я опять не устроила скандал? Чтобы «неадекватная Роза» не испортила праздник этой святой женщине?

— Роза, послушай, — Зейн заговорил первым, подбирая слова с осторожностью сапера. — Всё не совсем так. Мы не хотели делать из этого тайну, чтобы тебя позлить. Мы просто понимали, что новость ударит по тебе слишком больно. Мы ждали подходящего момента...

— Да какой там момент, Зейн! — перебил его Давид, видя, что я не верю ни единому слову. — Отец... это он попросил нас молчать. Он сказал, что сам выберет время и поговорит с тобой. Он боялся, что ты сорвешься, что начнешь обвинять его или её. Он хотел, чтобы в доме было хоть немного покоя. Мы просто подчинились его просьбе, думали, что так будет лучше для всех. Для тебя в первую очередь! Чтобы ты привыкла к мысли о Селин до того, как появится ребенок...

Я слушала их оправдания, и мне становилось почти физически тошно.
— Хватит! — отрезала я, вскинув руку. — Скажите. Только. Правду.

Они замолчали, осознав, что их «забота» выглядит как обычное предательство.
— Правда в том, — тихо добавил Давид, — что отец хотел тишины. Он знал, что ты не примешь это известие, и решил просто оттянуть взрыв. А мы... мы просто не хотели вставать между вами.

Я посмотрела на них — на моих больших, сильных братьев, которые всю жизнь обещали меня защищать, но в итоге просто прятали от меня правду, как от маленького ребенка.
— Тоже мне, братья... — мой голос был тихим, колючим, пропитанным разочарованием. — Берегли они меня... Вы просто трусили. Боялись, что я испорчу вашу иллюзию идеальной жизни. Вы оставили меня одну в этой лжи, а теперь удивляетесь, почему я превратилась в «забияку». Братья называются...

Я встала со скамейки, скомкала пустой пакет и бросила его в урну. Весь этот сок, все эти обнимашки — всё это теперь казалось дешевой попыткой загладить вину за то, что они позволили мне быть чужой в собственном доме.

Я рванулась прочь от скамейки, не разбирая дороги, но не успела сделать и десяти шагов, как тяжелые шаги братьев настигли меня. Они перегородили мне путь, встав стеной на узкой парковой дорожке.

— Отвалите! — выплюнула я, пытаясь обойти Давида, но он мягко, но настойчиво придержал меня за плечи.
— Что ты собираешься делать, Роза? Куда ты так несешься? — его голос был полон тревоги.

— Где? Что? Какая вам разница? — я дернулась, чувствуя, как внутри всё клокочет.

— Только не говори, что ты хочешь опять пойти и поругаться с отцом! — влез Зейн, преграждая путь с другой стороны. — Прямо там, в больничной палате? Ты понимаешь, что его сердце может не выдержать еще одного твоего концерта?

Я замерла, глядя на них с нескрываемым презрением.
— Что вы себе выдумываете? Какого черта вы вечно приписываете мне свои страхи? Отвалите просто, я хочу побыть одна! Мне нужно дышать, а вы высасываете из меня весь воздух!

Но они не уходили. Они переглянулись, и в глазах Зейна появилось то самое выражение «старшего наставника», которое я ненавидела больше всего на свете.
— Роза... тебе бы лучше сейчас пойти и извиниться перед Селин, — тихо, но твердо произнес он.

Я задохнулась от возмущения. Извиниться? Перед ней?!
— Послушай, — продолжил Давид, — то, что ты сделала вчера... это было слишком. Толкнула беременную женщину с лестницы — ты хоть понимаешь, насколько это было жестоко? Ты могла погубить невинную жизнь. Селин ведь никогда не желала тебе зла. Она старалась быть к тебе доброй, пыталась наладить контакт, а ты видела в каждом её жесте подвох. Она не манипулятор и не лицемерка, она просто хочет стать частью нашей семьи. Тебе нужно принять её, Роза. Постепенно, шаг за шагом. Она носит нашего братика или сестренку. Этот ребенок — наша кровь. Неужели ты хочешь, чтобы он рос в атмосфере этой вечной войны?

Их слова падали на меня, как раскаленный свинец. Я смотрела на своих братьев и не узнавала их. Они говорили о «доброте» Селин, о «нашем ребенке», но они совершенно забыли о той, чье место эта женщина заняла.

— Принять её?! — мой голос сорвался на крик, и я почувствовала, как слезы, которые я так долго сдерживала, всё-таки хлынули по щекам. — Вы требуете от меня невозможного! Я никогда, слышите, никогда не приму её на место мамы! Это место свято, и никто, ни одна женщина в мире не сможет его занять! И хватит... прекратите винить меня во всех ваших несчастьях! Это вам должно быть стыдно! Вам и особенно папе!

Я шагнула к Зейну, тыча пальцем в его грудь.
— Это он обманул нас! Он привел нас сюда, в этот чужой город, не оставив пути назад. И что теперь? Мы должны молча терпеть его счастье с другой женщиной? Наблюдать, как он любит её больше, чем нас? Больше, чем любил нашу маму?! Мы здесь страдаем, мы задыхаемся от тоски по родному дому, по нашим улицам! Мы сидим здесь, попусту сложив руки, в то время как тетя Изабелла находится на грани смерти в Париже!

Я обвела их обоих яростным взглядом.
— Вы тоже вынуждаете себя жить в этом аду! Не врите мне, я же вижу, что вам здесь не по себе, что вы чувствуете себя не в своей тарелке! Вы играете роли послушных сыновей, пока ваша сестра сходит с ума от боли. Так что прекратите! Прекратите указывать мне, как жить и что чувствовать! Моя ярость — это единственное честное чувство в этом доме, полном лжи!

Они застыли, словно громом пораженные. Моя отповедь выбила у них почву из-под ног. Давид приоткрыл рот, но так и не нашел, что ответить. Зейн просто отвел взгляд, и я увидела в его глазах тень того самого признания — я была права. Им тоже было больно.

Я вытерла лицо тыльной стороной ладони, стараясь вернуть себе хотя бы видимость спокойствия. Гнев еще вибрировал в моих жилах, но силы начали покидать меня.

— Раз уж вы так хотите мне «помочь», — произнесла я уже тише, но всё так же холодно, — то лучше сделайте что-то полезное. Помогите мне найти мой мобильный. Он где-то там... на дорогах, в грязи или в доме Виктора. Мне нужно связаться с Парижем. Мне нужно знать правду, а не ваши сказки.

Я лежу в своей комнате — если это место всё еще можно называть моим. Стены, которые раньше казались крепостью, теперь давят, словно каменные плиты гробницы. Я могла бы уйти, могла бы гордо хлопнуть дверью и затеряться в коридорах школьного общежития, но жизнь решила добить меня окончательно. К душевной боли добавилась физическая: пришли месячные. Они, как незваные и самые жестокие гости, как всегда ворвались без предупреждения, превращая мой низ живота в раскаленный комок спазмов. Каждое движение отзывается острой режущей болью, заставляя меня сворачиваться калачиком на кровати.

Я осталась здесь только потому, что у меня нет сил даже на шаг. Мой телефон, слава Богу, нашелся. Работницы сказали, что он валялся в холле на полу — видимо, выпал из кармана в тот момент, когда вчерашний мир рушился под моими ногами. Зейн уехал в офис разруливать дела отца, Давид в больнице, на случай если с отцом что-то случится, и присмотреть Селин будет некому. Виктор, наш «герой-любовник», разумеется, не отходит от своей драгоценной ни на шаг. Тошно даже думать об этом.

Тишину комнаты нарушает только мерное клацанье по экрану и шум зарядки. Мой телефон был мертв, поэтому мне пришлось притащить из угла длинный белый удлинитель прямо на кровать.

Боль внизу живота была тупой и изматывающей, она приходила волнами, заставляя меня сворачиваться калачиком, но эта физическая мука была лишь бледной тенью того хаоса, что творился внутри.

В голове, словно в заевшем кинопроекторе, прокручивались слова братьев. «Тебе бы лучше извиниться перед Селин... Это было жестоко... Она добрая...»

— Добрая? — прошептала я в пустоту комнаты, и мой собственный голос показался мне чужим.

Извиниться. Это слово ощущалось на языке как горькое, ядовитое лекарство, которое меня заставляли проглотить. Если я извинюсь, не будет ли это означать, что я признаю её победу? Что я соглашаюсь на её присутствие в этом доме, в жизни отца, в моем разрушенном мире? Но с другой стороны… вчерашний вечер. Грохот её падения, её крик, паника в глазах отца. Я ведь действительно толкнула её. Я хотела причинить ей боль, хотела, чтобы она исчезла, испарилась, перестала существовать. Но я не хотела убивать. А там, внутри неё, сейчас бьется крошечное сердце. Невинное. Могла ли я стать убийцей из-за своей ненависти к женщине, которая просто оказалась не в то время и не в том месте?

Эта мысль обжигала изнутри. Моя ярость всегда была моим щитом, моей броней, но вчера она превратилась в оружие, которое едва не погубило ребенка. Брата или сестру. Мою кровь.

«Кто ты теперь, Роза?» — спрашивала я себя, закрывая глаза. — «Просто обиженная дочь или чудовище, которое не знает границ?»

Селин... Она всегда смотрела на меня с этой кроткой, почти святой улыбкой, которая бесила меня больше, чем любая открытая грубость. Была ли эта улыбка маской манипулятора, как я верила все эти месяцы? Или она действительно пыталась? Зейн сказал, что она не лицемерка. Но как я могу верить им, если они лгали мне о её беременности? Они оберегали её покой, а мой покой растоптали, выкинули на помойку, считая меня неуравновешенной девчонкой.

Если я пойду к ней в больницу и скажу «прости», не предам ли я память мамы? Мама... она была всем моим миром. А теперь её место занимает эта женщина с её тихим голосом и вкрадчивыми манерами. Отец любит её. Он любит её больше, чем нас всех, иначе он бы не позволил мне уйти в ту ночь под ливень. Он бы не кричал, что я ему не дочь.

Вопросы жалили, как осы. Что, если Селин действительно не виновата в том, что отец влюбился? Что, если это он — главный архитектор нашего несчастья? А я выбрала себе самую легкую мишень для мести? Но разве можно простить её только за то, что она носит ребенка? Разве беременность — это индульгенция за то, что ты разрушила чужой дом?

Я чувствовала, как слеза скатилась по виску и исчезла в волосах. Мне было жаль Селин в ту секунду, когда она летела с лестницы? Нет. Мне было страшно. Страшно за себя, за ту тьму, которая вырвалась наружу.

«Извиниться — значит сдаться», — шептала одна часть меня.
«Извиниться — значит остаться человеком», — возражала другая.

Я запуталась в собственной боли, в этой вязкой паутине из вины и гордости. Я ненавидела Селин за то, что она жива и здорова, и ненавидела себя за то, что эта ненависть делает меня похожей на монстра. А тетя Изабелла... пока я здесь взвешиваю свою гордость на весах, она там, за тысячи километров, борется за каждый вдох. И это тоже из-за меня? Из-за того, что отец не смог улететь?

Каждое моё действие, каждый крик оборачивались против тех, кого я люблю. Может, я и правда проклята? Может, моё присутствие приносит только разрушение?

Я лежала, прислушиваясь к гудению телефона на зарядке, и понимала, что ненависть — это слишком тяжелая ноша. Она сжигает меня дотла, не оставляя места ни для чего другого. Но готова ли я её отпустить? Готова ли я войти в ту палату, увидеть триумф в глазах Виктора и склонить голову перед женщиной, которую считаю врагом?

Тишина в комнате стала невыносимой, наполненной невысказанными словами и призраками прошлого. Я знала одно: как бы я ни поступила, я никогда не буду прежней Розой. Та девочка осталась там, на лестнице, в момент первого удара.

Звук уведомлений с каждой минутой умножаться, и я взяла аппарат в руки. Экран вспыхнул. Секунды ожидания... и вдруг аппарат в моих руках буквально сошел с ума. Уведомления посыпались лавиной, телефон вибрировал не переставая, словно пытался вырваться из пальцев.

Семнадцать сообщений от Дефне — она явно в панике. Десятки пропущенных от братьев. И два сообщения от Рашида-Али.

Я открыла его чат первой.

«Привет, Роза. Прости, что заставил вас обоих прийти в сад, но сам не явился. Ты свободна сегодня? Я хотел бы поговорить о важном».

Я смотрела на эти буквы и не чувствовала ничего, кроме глухого раздражения. Сад, прогулки, «важное»... Всё это казалось таким мелким и незначительным по сравнению с тем, что мой мир только что разлетелся в щепки. Какое сегодня? Какое «свободна»?

Вдруг экран перекрыла табличка входящего вызова. Номер был незнакомым, зарубежным. Сердце в груди сделало кульбит и застряло где-то в горле. Кто это? Больница? Париж? Морг? Пальцы дрожали так сильно, что я со второй попытки попала по кнопке ответа.

— Алло? — осторожно, почти шепотом произнесла я. — Кто это?
В трубке стояла мертвая, пугающая тишина. Только какой-то далекий шум, похожий на шелест листвы или помехи на линии.
— Алло? — повторила я громче, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. — Кто это?!

И тогда раздался голос. Тихий, надтреснутый, до боли знакомый голос, от которого у меня подкосились бы ноги, если бы я не лежала.
— Алло. Роза... это... это я.

— Лу... Луи?! — я выкрикнула его имя, и слезы брызнули из глаз сами собой. — Боже, Луи! Это правда ты?! Где ты был? Почему не звонил всё это время?! Луи, мне только сегодня сказали про тетю Изабеллу... Почему вы молчали до последнего? И почему, когда я пыталась набрать тебя с телефона Давида, мне сказали, что номера не существует?! И прости меня, Луи, прости, что не звонила вам! Я замоталась с этой проклятой школой, с этим домом, я была так эгоистична...

Я захлебывалась словами, пытаясь вывалить на него всю свою вину, весь страх и накопленную боль, но он мягко, почти невесомо прервал меня своим севшим голосом:

— Роза... Тише, маленькая моя, не плачь. Это ты меня прости, если сможешь. Я не мог позвонить. Номер... да, его пришлось отключить. Когда маме стало совсем плохо, счета заблокировали, начались проблемы с документами, мне пришлось сменить всё. Я не хотел вешать на тебя этот груз, пока ты там, в Турции, пытаешься начать новую жизнь. Я видел, как тебе тяжело дается этот переезд, и думал, что справлюсь сам. Но вчера... вчера в больнице был долгий день. Мама еще не пришла в себя, врачи говорят, что нужно время. А Луи... Луи просто очень по тебе соскучился. Я звоню с чужого телефона, буквально на пару минут, просто чтобы услышать твое дыхание.

Его слова резали без ножа. Он там один. Совсем один в этом стерильном кошмаре, пока я здесь спорю из-за булочек и сока.
— Луи, я приеду! — выкрикнула я в трубку. — Слышишь? Я найду способ, я буду рядом с тобой и тетей Изабеллой! Мне плевать на школу, на отца, на всё!

— Роза, — в его голосе промелькнула тень прежней нежности, но она была пропитана такой усталостью, что мне захотелось выть. — Ты сильная. Я всегда это знал. Но сейчас... просто живи. Пожалуйста. Не ломай то, что еще осталось, — он сделал паузу, и сказал: — Ладно, роза моя, мне нужно идти. Здесь нельзя долго... Пока. Береги себя.

— Э... Луи! Стой! Не клади трубку! Расскажи еще, что врачи сказали! Луи! — закричала я, но в ответ услышала только короткие, бездушные гудки.

Он отключился. Я продолжала прижимать телефон к уху, слушая тишину, которая теперь казалась в сто раз тяжелее, чем до звонка. Он прервал разговор так внезапно, словно за ним кто-то стоял или словно у него не осталось больше сил держать трубку.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как боль в животе пульсирует в такт моему разбитому сердцу. Номер не существует... Он звонил с чужого... Он умирает там от одиночества, а я заперта в этом золоченом склепе. Но теперь я знала одно: этот звонок был последним толчком. Я больше не буду сидеть сложа руки.

И ещё, что там он сказал? Маленькая моя? Роза моя? Эти два слова, слетевшие с его губ, отозвались во мне сильнее, чем весь предыдущий разговор. Они эхом заполнили пустоту комнаты, заставляя время на мгновение замереть.

— Маленькая моя... Роза моя... — прошептала я, пробуя эти звуки на вкус, словно не веря, что они действительно предназначались мне. От этого шепота по коже пробежали искры, напрочь заглушая ноющую боль в животе. «Моя...». 

Божечки... В этом «моя» было больше тепла, чем во всех одеялах мира. Это слово жгло и лечило одновременно. Я чья-то Роза. Единственная. Неповторимая. Та, ради которой он нашел силы позвонить с чужого номера, преодолевая километры и собственное отчаяние. Или я преувеличиваю?

Я прижала телефон к груди, прямо там, где под ребрами бешено колотилось сердце. Но... не так, как билось два года назад. Оно угасает?

Тут же, в противовес им, в памяти всплыл другой голос. Тихий, спокойный, с уловимой сухостью— голос Али.

— Забияка, — сорвалось с моих губ почти неслышно.

Странно, но от этого дерзкого «забияка» сердце пускается вскачь куда охотнее, чем от нежных слов Луи. В его «Роза моя» и «маленькая моя»— тихая гавань и привычное тепло, а в прозвище Али — какой-то дикий, искрящийся вызов. Одно слово баюкает мою боль, другое — заставляет кровь бежать быстрее, пробуждая во мне ту самую строптивую девчонку, которая еще готова побороться за свое счастье.

Вечер опустился на город тяжелым сизым покрывалом, проникая в окна столовой холодными тенями. В этом доме свет всегда казался слишком ярким, выставляющим напоказ наше притворство. Мы сидели за массивным столом, и тишину нарушал лишь мерный стук приборов о фарфор.

Перед ужином я успела поговорить с Дефне. Она буквально засыпала меня вопросами о Рашиде-Али. Бедная Дефне, она так переживала, что заставила его ждать в саду, и всё допытывалась, пришел ли он в итоге. Я ответила ей правду — я его не видела. На сердце стало чуть спокойнее, когда она сказала, что Софи физически в порядке, раны почти затянулись, но... Софи осталась тенью. Она не говорит кто с ней так поступил, не ест, просто лежит, уставившись в стену. Опять. Этот город медленно выпивает из нас жизнь, одного за другим. А Рашиду-Али я всё же написала короткое: «Хорошо, но не сегодня». Внутри шевельнулось странное любопытство — о чем таком важном он хотел поговорить? Но сейчас мой живот крутило от боли, а мысли были заняты другим.

Отец не придет домой три дня. Врачи настояли на госпитализации Селин, и папа, конечно, остался при ней, словно верный страж её покоя. На эти три дня Зейн стал за старшего, приняв на себя роль сурового главы семейства.

Работницы в своих неизменных белых платках, тихие и безликие, подали ужин. На столе дымился пряный плов с бараниной, от которого исходил густой аромат корицы, и стоял салат из свежих томатов с зеленью. Я смотрела на еду, и она казалась мне нарисованной, лишенной вкуса. Мы начали есть в гнетущем молчании.

— Надо папе одежду отвезти после ужина, — Зейн нарушил тишину, не поднимая глаз от тарелки. — Кто пойдет со мной?

— Я! — тут же отозвался Эмиль, его глаза загорелись.

— Разумеется, — кивнул Давид.

— Селин просила передать тебе привет, — Зейн посмотрел на младшего брата.

— Я тоже поеду и передам ей ответный привет, — радостно добавил Эмиль, искренне радуясь возможности побывать в больнице.

— Кстати, — Давид хитро прищурился, — как думаешь, у нас будет братик или сестренка?

Эмиль на секунду замер, смешно наморщив нос, а потом выпалил:
— Конечно же, братик! Я научу его маркам всех машин, мы вместе будем смотреть гонки, я покажу ему свои лучшие треки!

Я смотрела на его восторженное лицо и чувствовала, как внутри всё покрывается инеем.
— Машины — это не самое главное, Эмиль... — тихо произнесла я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Главное, чтобы он просто... был. Выжил.

Но Эмиль вдруг замолчал, его радость сменилась серьезностью, которая совсем не шла его лицу. Он посмотрел на меня в упор:
— Сестренка... а ты почему вчера сказала, чтобы малыш умер, а не выжил?

Я застыла, и кусок лепешки застрял у меня в горле. В ушах зазвенел мой собственный вчерашний крик, полный ненависти и отчаяния. Я ведь действительно не хотела смерти ребенка. Если бы я знала, что она беременна, я бы никогда — даже в самом черном приступе ярости — не посмела бы её толкнуть. Но слова уже вылетели, их не поймаешь.

— Ты не хочешь, чтобы у нас был братик? Или ты просто хотела сестренку? — продолжал допытываться Эмиль.

Я не знала, что ответить. Видя мою растерянность и то, как я судорожно сжимаю край скатерти, Давид поспешил вмешаться:
— А... эм... Эмиль, а ты вообще знал, что у тебя будет целых четыре брата? Ну, если Селин родит мальчика.

Мы с Эмилем переглянулись и воскликнули в один голос:
— Четыре?! Как это?

— Да вы что, серьезно не знаете? — Давид рассмеялся, откидываясь на спинку стула. — У нас есть еще...

— Да, есть еще один брат, — перебил его Зейн, и его тон стал деловым.

— Что?! — я едва не выронила вилку.

— Круто-о-о! — протянул Эмиль.

— Сын Селин, — пояснил Зейн. — Он приедет сегодня из другого города к своей матери.

— У Селин есть сын?! Так она была замужем? — я чувствовала, как внутри всё переворачивается. Эта «святая» женщина оказалась не такой уж простой книгой.

— Офигеть... — только и смог выдать Эмиль.

Давид залился смехом, глядя на ошарашенное лицо младшего:
— А ты что понял, малой? Чего так глаза округлил?

— Я понял, — важно ответил Эмиль, — что теперь мне нужно в два раза больше машинок, чтобы на всех хватило!

Зейн криво усмехнулся:
— Оказывается, да. И подумай сама, Роза: какая незамужняя женщина решится выйти за мужчину, у которого четверо своих детей? Только та, у которой за плечами уже есть своя история.

— Да, логично, — пробормотал Давид.

— А ему сколько лет? — Эмиль снова загорелся идеей найти товарища. — Интересно, он любит гонки?

— Не знаю, малой. Знаю только, что он ровесник Давида.

Я едва не закашлялась от глотка чая. Ровесник Давида? Значит, он взрослый мужчина. Мой ровесник или даже старше. Сын мачехи, который врывается в нашу реальность...
— Жаль, — вздохнул Эмиль, заметно поникнув. — Я бы ему свои машинки дал поиграть, думал, он маленький.

— Эх ты, — Давид потрепал его по волосам. — В твоем возрасте уже никто не играет в машинки, а в его возрасте и подавно. Лучше предложи ему ключи от настоящей машины, может, тогда он тебя зауважает.

Я сидела, переваривая услышанное. Почему-то новость о взрослом сыне Селин радовала меня. Это значило, что у неё есть своя жизнь, свои тайны, и она не просто «приложение» к нашему отцу. Это делало её уязвимее, человечнее, а значит, с ней можно было бороться.

Вдруг, прямо посреди спора Давида и Эмиля о возрасте и играх, на столе завибрировал телефон Зейна. Он резко взял трубку.
— Алло, да, я Зейн. Что?! — голос брата изменился, стал жестким. — Ладно, уже иду.

Он бросил телефон на стол и резко встал, срывая с вешалки свою кожаную куртку.
— Селин стало плохо, — бросил он нам, на ходу попадая руками в рукава. — Мне нужно идти, папа зовет. Срочно.

Воздух в комнате застыл. Мое минутное облегчение испарилось, сменившись липким страхом. Неужели это из-за меня? Неужели последствия вчерашнего вечера только сейчас решили нанести свой окончательный удар?