Не та Роза

Я зарылась лицом в куртку Давида, вдыхая знакомый запах дома — смесь его парфюма и едва уловимого аромата кожаного мяча. В этот миг мне казалось, что стены школы, колючий взгляд Али и запутанные интриги с Дефне остались где-то в другой жизни. Давид крепко прижал меня к себе, приподнял и слегка крутанул, как делал это в детстве в нашем парижском саду.

— Ну всё, всё, задушишь, — засмеялся он, отстраняясь и внимательно вглядываясь в моё лицо. — Выглядишь неважно, сестренка. Глаза горят, но как-то лихорадочно. Тебя там в школе не обижают? Если что, ты только скажи — я быстро объясню местным парням правила приличия.

— Всё хорошо, Давид, — я попыталась пригладить растрепанные ветром волосы. — Просто слишком много событий для одного дня. Я так рада, что ты здесь!

— Пойдем, я познакомлю тебя с бандой, — он по-хозяйски закинул руку мне на плечо и повел к трибунам, где у самого края поля расположилась группа парней. — Эй, бездельники! А ну-ка отвлекитесь от еды, к нам пришла настоящая леди!

Парни — высокие, атлетично сложенные, в тренировочных костюмах академии — тут же оживились. На скамье были разложены контейнеры с сэндвичами и бутылки с изотониками.

— Это Роза, моя младшая, — с нескрываемой гордостью представил меня Давид. — А это, Роза, мои новые сокомандники. Вот этот хмурый тип — Марк, наш лучший защитник, но в душе он поэт. Рядом с ним — Леон, он бегает быстрее, чем думает.

— Очень приятно, — Марк вежливо кивнул, вытирая руки салфеткой. — Давид про тебя все уши прожужжал. Говорил, что ты у нас звезда балета или вроде того.

— Скорее, звезда школьной драмы, — невольно усмехнулась я, присаживаясь на предложенный край скамьи.

— А где наш капитан? — Давид обернулся к полю. — Эй, Рашид! Хватит оттачивать удары, иди сюда, гость пришел!

Мое сердце на мгновение замерло, когда Рашид-Али, которого я только что видела внизу, легко перемахнул через невысокое ограждение и направился к нам. Он был в футбольной форме, майка слегка прилипла к телу от пота, а волосы были взъерошены. Он выглядел здесь совершенно иначе, чем в актовом зале — более естественным, сильным и... опасным.

— Роза? — он остановился, и на его лице отразилось искреннее изумление, которое тут же сменилось его фирменной лукавой улыбкой. — Вот уж не ожидал увидеть нашу Золушку на футбольном поле. Ты что, следила за мной?

Давид вскинул брови, переводя взгляд с меня на Рашида-Али.
— Погодите, вы что, знакомы? — в его голосе прозвучали нотки защитника-брата. — Рашид, ты откуда знаешь мою сестру?

Рашид-Али рассмеялся, вытирая лицо полотенцем, которое ему кинул Леон.
— Давид, друг мой, мир тесен. Мы с твоей сестрой — главные звезды школьного спектакля. Она — моя принцесса, а я, по воле случая, её принц.

Давид недоверчиво хмыкнул, притягивая меня чуть ближе к себе.
— Принц, значит? Смотри у меня, Рашид. Если в вашей пьесе принц ведет себя неподобающе, я перепишу сценарий так, что твоему персонажу придется очень несладко.

— Остынь, Давид, — Рашид-Али миролюбиво поднял руки. — Я веду себя как истинный джентльмен. Можешь спросить у неё самой. Правда, Роза? Я ведь сегодня спас твой обед и твою репутацию на сцене?

Я почувствовала, как щеки снова заливает румянец под перекрестным огнем их взглядов. — Да, Рашид-Али очень помог мне сегодня, — быстро проговорила я, стараясь перевести тему. — Давид, ты не говорил, что твой капитан — тот самый парень, с которым я репетирую.

— Я и сам не знал, что он учится в той же школе, — Давид наконец расслабился и протянул мне сэндвич. — Рашид — отличный парень на поле, лучший нападающий, которого я видел. Но я не знал, что он еще и в актеры заделался.

— Талантливый человек талантлив во всём, — парировал Рашид-Али, усаживаясь рядом и бесцеремонно забирая бутылку воды у Леона. — На самом деле, Роза сегодня была великолепна. Если бы не один хмурый парень, который мешал нам репетировать, мы бы уже давно закончили.

Я замерла, поднося сэндвич к губам. Али. Даже здесь, среди смеха и спортивного азарта, его тень преследовала меня.

— О ком ты? — Давид подозрительно прищурился.

— Да так, — Рашид-Али махнул рукой, бросив на меня быстрый, понимающий взгляд. — Есть там один любитель портить атмосферу. Но мы с Розой справимся, верно?

Мы сидели на трибунах, солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая стадион в багровые тона. Давид и его друзья травили анекдоты, обсуждали предстоящие матчи и смеялись, а я чувствовала, как во мне нарастает странное ощущение. Я была окружена защитой брата, теплом компании и вниманием Рашида-Али, но в голове всё равно всплывал образ Али, сидящего в пустом кабинете литературы.

— Эй, Роза, о чем задумалась? — Давид легонько толкнул меня плечом. — Ты с нами или всё еще в своей сказке?

— Я здесь, — я улыбнулась ему, стараясь отогнать лишние мысли. — Просто здесь так хорошо. Намного лучше, чем в школе.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь узкую полоску багряного зарева, которая медленно остывала над крышами города. Давид, взглянув на часы, хлопнул в ладоши и поднялся.

— Так, банда, в раздевалку! Тренер не погладит по головке за лишние десять минут на трибунах. Роза, подожди меня здесь минут двадцать, я быстро приму душ, переоденусь и провожу тебя до общаги. Одну я тебя в такие сумерки не отпущу.

Парни гурьбой посыпались вниз по лестнице, перебрасываясь шутками. Я осталась сидеть, прижав колени к груди. Но, к моему удивлению, Рашид-Али не поспешил за остальными. Он медленно подошел и присел на скамью чуть ниже меня, оперевшись локтями на колени.

— Ты не идешь? — спросила я, глядя на его профиль, подсвеченный синими сумерками.

— Давид — новичок, ему нужно быть прилежным, а я капитан, мне простят пару минут опоздания, — он усмехнулся, глядя на пустеющее поле. — К тому же, оставлять принцессу в одиночестве на холодном стадионе — это не по-королевски.

Я невольно улыбнулась.
— Рашид-Али, я всё никак не могу понять... Ты в нашей школе, мы репетируем вместе, но ты дружишь с моим братом на равных. Давиду уже восемнадцать, а ты...

— Мне тоже восемнадцать, Роза, — спокойно ответил он, поворачиваясь ко мне.

Я удивленно вскинула брови.
— Восемнадцать? Но тогда ты должен был закончить школу еще в прошлом году. Как ты оказался в нашем классе на репетициях?

Он на мгновение отвел взгляд, и в его глазах промелькнула тень чего-то, что он обычно прятал за маской вечного веселья.
— Скажем так, я «задержался». Прошлый год был сложным, я почти не появлялся на занятиях из-за серьезной травмы и семейных дел. Родители настояли, чтобы я остался на второй год в выпускном классе, чтобы подтянуть хвосты и получить нормальный аттестат. Так что я — почетный ветеран этой школы.

— Теперь понятно, почему Давид воспринимает тебя как равного, — пробормотала я. — Вы одного возраста.

— Мы не просто одного возраста, мы из одного теста,— Рашид-Али встал, когда из раздевалок послышался свисток. — Ладно, мне пора, иначе Давид начнет ревновать свою сестренку к капитану. До завтра на репетиции, Золушка.

Через полчаса мы с Давидом уже шли по тихим вечерним улочкам. Город зажигал фонари, и их мягкий лимонный свет дробился в лужах. Брат шел рядом, закинув руки в карманы куртки, и я чувствовала, как от него исходит спокойствие и надежность.

— Ну, рассказывай, — начал он, внимательно глядя на дорогу. — Завела уже подруг? Или всё еще дичишься всех, как в первую неделю в Париже?

— Завела, — я кивнула, вспоминая Софи и Дефне. — Две девочки, Софи и Дефне. Они славные, правда... сегодня всё немного запуталось.

— А друзья? Кроме этого «Принца»? — Давид хитро прищурился.

— Есть один... Али, — я произнесла это имя почти шепотом, и оно обожгло мне губы. — Но он скорее не друг, а ходячая проблема.

— Тебе вообще здесь нравится, Роза? — серьезно спросил Давид.

— Честно?

Я на мгновение задумалась, глядя на свои ботинки, мерно стучащие по асфальту, и просто пожала плечами.
— Не знаю, Давид. Всё такое другое. Иногда мне кажется, что я здесь на своем месте, а иногда — что я инопланетянка, которую никто не понимает. — Кстати, как там папа?

— Отец очень переживает, — мягко сказал он. — Зейн уже по уши в делах, папа ввел его в бизнес, теперь он пропадает на совещаниях с утра до ночи. Серьезный стал, даже шуток моих не понимает. А Эмиль... как он там? Вы ведь в одной школе.

Упоминание Эмиля отозвалось в моем сердце острой тоской.
— Давид, это так странно... Я в этой школе с первого дня, но ни разу его не видела. Он учится в среднем корпусе, а там свои правила, свои коридоры. По-моему, он вообще оттуда не выходит, весь в учебе. Я так по нему скучаю. Иногда мне кажется, что мы в разных городах, а не в соседних зданиях.

— Ничего, скоро увидитесь, — Давид приобнял меня за плечи. — Главное, не давай себя в обиду. И если этот Али или кто-то еще тебя расстроит — только дай знать.

Мы подошли к тяжелым воротам общежития. Окна здания светились уютным желтым светом.

— Пришли, — Давид остановился и поцеловал меня в макушку. — Иди отдыхай. И не думай о плохом. Ты у нас самая сильная.

— Спасибо, Давид. За всё, — я крепко обняла его на прощание.

Я повернулась и медленно переступила порог общежития. Дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком, отсекая прохладу ночи и тепло братского плеча. Я оказалась в гулком холле, зная, что завтра меня снова ждет этот запутанный мир, где за каждой улыбкой Принца и каждым холодным словом Стража скрывается тайна, которую мне еще только предстоит разгадать.

Едва я сделала шаг в прохладный холл общежития, мечтая лишь о том, чтобы стянуть туфли и упасть на кровать, как путь мне преградила резкая, сухая фигура. Из тени своей каморки, похожей на логово паука, вышла старушка — присмотрищица, чье лицо напоминало печеное яблоко, испещренное глубокими морщинами недоброжелательности.

— И куда это мы крадемся? — проскрипела она, и этот звук заставил меня вздрогнуть. — Время — десятый час, приличные девушки давно видят сны, а эта шляется по темноте!

— Я была с братом на стадионе, — попыталась я объяснить как можно спокойнее, хотя внутри всё сжалось от её ледяного тона. — Пожалуйста, пропустите меня, я очень устала.

Старуха прищурилась, и в её водянистых глазах сверкнуло неприкрытое подозрение. Она окинула взглядом мою одежду, взлохмаченные волосы и сумку.
— Брат, говоришь? Сказки всё это. Откуда мне знать, что ты вообще здесь живешь? Может, ты чужая, девка с улицы, а то и вовсе воровка, высматриваешь, что плохо лежит? — Она преградила мне дорогу своей костлявой рукой. — Уходи отсюда! Приходить надо было вовремя, а теперь дверь на замке для таких, как ты.

— Но я живу здесь! Моя комната на втором этаже, я... — я задыхалась от несправедливости и обиды, но старуха была неумолима. Она буквально вытолкнула меня назад, к самому порогу.

Я выскочила на улицу, лихорадочно оглядываясь.
— Давид! — позвала я шепотом, но улица была пуста. Лишь габаритные огни его машины мелькнули в конце квартала и окончательно растворились в темноте. Он уехал. Я осталась одна перед запертой дверью своего единственного пристанища.

Я снова повернулась к двери, пытаясь достучаться до здравого смысла этой женщины, мои пальцы дрожали, а на глаза наворачивались слезы бессилия. Но вдруг тяжелая тень легла на порог рядом со мной.

— Она со мной, — раздался за спиной низкий, до боли знакомый голос.

Я обернулась. Али стоял прямо за мной, его лицо в свете тусклого фонаря казалось высеченным из камня. Старушка мгновенно преобразилась: её гнев куда-то испарился, сменившись странным почтением. Она пробормотала что-то невнятное, отошла в сторону и, ворча под нос, открыла засов.

Я застыла, не зная, что сказать, но Али даже не посмотрел на меня.
— За мной, — бросил он тихо, и в этом коротком приказе было столько уверенности, что я, не задавая вопросов, покорно последовала за его широкой спиной.

Мы не пошли к лестнице, ведущей в жилые комнаты. Али свернул вглубь первого этажа, по какому-то длинному, полутемному коридору, где пахло сыростью и пылью веков. Мои шаги эхом отдавались от стен, а страх постепенно сменялся любопытством. Я вспомнила слова Фатмы, нашей работницы в доме отца... Она упоминала, что в этом здании есть старая библиотека, скрытая от глаз большинства учеников, место, где хранятся книги, которые не найти в обычном школьном корпусе.

Али толкнул массивную дверь, окованную железом. Она открылась без единого звука.

Внутри пахло старой кожей, пергаментом и лавандой. Стеллажи уходили под самый потолок, теряясь в густом мраке. Здесь царила тишина, более глубокая и торжественная, чем в любом храме.

— Присядь, — коротко сказал Али, указывая на старинный дубовый стул с высокой спинкой у единственного освещенного стола, на котором горела лампа под зеленым абажуром.

Я села, чувствуя себя Алисой, провалившейся в кроличью нору. Али отошел вглубь полок. Я видела лишь его силуэт, скользящий между рядами книг. Он что-то искал, уверенно перебирая корешки, пока я пыталась унять бешено колотящееся сердце, не понимая, зачем он привел меня сюда и что ждет меня в этой книжной тишине.

Али вернулся из глубины книжных рядов не с одной книгой, а с целой стопкой увесистых томов, которые он с глухим стуком опустил на полированную поверхность стола. Но моё внимание привлекло не это. В другой руке он держал два бумажных стакана, от которых исходил тонкий, до боли знакомый аромат.

Он молча пододвинул один стакан ко мне.

— Это тебе, — произнес он своим низким, ровным голосом.

Я растерянно моргнула, глядя на пар, поднимающийся над крышечкой.
— Почему? Зачем ты это сделал?

Али на мгновение задержал на мне взгляд, и в полумраке библиотеки его глаза казались почти черными. — За воду. Считай, что мы в расчете.

Я пробормотала тихое «спасибо» и, обхватив ладонями теплое бумажное дно, сделала первый глоток. В ту же секунду мир вокруг меня словно замер. По рецепторам ударил вкус густого кофе, смешанного с мягкой, обволакивающей сладостью меда и едва уловимым оттенком восточных пряностей. Этот вкус невозможно было спутать ни с чем. Это был тот самый медовый кофе, который я пробовала — в той крошечной пекарне, здесь в Стамбуле, где Али в кепке грубо поставил чашку на стол, брызнув мне на платье.

Я медленно опустила стакан, чувствуя, как по телу разливается жар — и не только от напитка.
— Значит... тот кофе в пекарне... это тоже ты приготовил? — мой голос прозвучал почти шепотом.

Али не шелохнулся. Он уже открыл один из томов и, казалось, полностью погрузился в чтение, но я заметила, как он едва заметно кивнул, не отрывая взгляда от страниц.

— Ты здесь живешь? — спросила я, оглядывая темные углы библиотеки. В голове не укладывалось, как он мог оказаться здесь именно в тот момент, когда меня не пускали.

— Нет, — отрезал он.

— Почему тогда ты зашел сюда так поздно? Или, может... — я замялась, чувствуя глупую надежду, — может, ты хотел мне помочь?

Али наконец поднял голову. Его взгляд, прямой и пронзительный, встретился с моим, и на его губах промелькнула тень той самой едкой усмешки.
— Размечталась. Мне нужно было найти книгу, которой нет в основной библиотеке. Только и всего.

Я закусила губу, чувствуя, как надежда рассыпается прахом.
— Аа... понятно. Но если ты пришел за книгой, почему тогда взял два кофе?

— Я всегда пью две порции, — ответил он, снова возвращаясь к тексту.

— И твой тоже медовый? Или только мой? — я не могла остановиться, вопросы сами срывались с губ.

Али шумно выдохнул, закрыв глаза на секунду, словно взывая к терпению.
— Боже... они оба одинаковы.

— То есть ты начал пить медовый кофе после меня? — я подалась вперед, пытаясь уловить его реакцию.

— Я пью такой с детства, — он захлопнул книгу с резким звуком, от которого я вздрогнула. — И хватит задавать глупые вопросы, забияка. Ты меня отвлекаешь.

Я почувствовала, как внутри закипает раздражение. Вечно он ведет себя так, будто делает мне одолжение своим присутствием!
— Хорошо, последний вопрос. Почему та старушка меня не впустила, а перед тобой едва ли не расшаркалась?

— Она меня знает, поэтому и впустила, — Али снова уткнулся в книгу. — И вообще, неприлично называть её старушкой. У неё есть имя, забияка.

— Я ведь не знаю, как её зовут! — воскликнула я, чувствуя, как гнев вытесняет неловкость. — И, кстати, у меня тоже есть имя. Мог бы и запомнить.

— Неужели? — он снова поднял на меня взгляд, полный притворной задумчивости. — Но тебя ведь зовут Забияка, верно?

— Нет! — я почти сорвалась на крик в этой священной тишине. — Ты прекрасно знаешь как меня зовут. Если ты только сейчас это узнал!

Али выдержал паузу, глядя на меня так спокойно, что это бесило больше, чем любая грубость.
— Нуртен.

Я опешила.
— Что?

— Нуртен, — повторил он, чеканя слоги. — Так зовут ту, которую ты называешь «старушкой».

Я почувствовала, как во мне закипает настоящий гнев. Он сидел здесь такой правильный, такой знающий, поучал меня манерам после того, как сам вел себя как последний грубиян на сцене и в столовой.

— Знаешь что, Али? — я резко встала, так что стул жалобно скрипнул. — Я вообще не понимаю, зачем я здесь сижу и слушаю твои нотации! Сиди со своими книгами и своей Нуртен!

Я развернулась, собираясь уйти, но его голос остановил меня уже у самой двери.

— Кофе забери, — бросил он, даже не обернувшись. — Ты за него уже «заплатила» своей водой.

Я гневно выдохнула, вернулась к столу и, схватив стакан, так что капля горячей жидкости обожгла мне пальцы, стремительно вышла из библиотеки. Грохот тяжелой дубовой двери, которой я хлопнула на прощание, эхом разнесся по коридору, заглушая биение моего сердца.

***

Когда я вчера вечером вошла в комнату, стараясь не шуметь, Софи и Дефне уже спали. В бледном свете луны, пробивающемся сквозь занавески, их лица казались безмятежными, словно не было никакой репетиции, никакого холодного взгляда Али или торжествующей улыбки Рашида-Али. Я переоделась в темноте, чувствуя, как на кончиках пальцев всё еще тлеет тепло бумажного стакана. Тот вкус медового кофе... он до сих пор стоял у меня на губах.

Утро началось в тягостном молчании. Мы ехали в школу вместе, плечом к плечу, но между нами пролегла невидимая трещина. Они даже не спросили, где я пропадала вчера вечером, как добралась и почему не пришла вовремя. Мы просто шли рядом, как чужие люди.

Сейчас, на большой перемене, я сижу за своей партой, глядя в окно на пустой школьный двор. Гул голосов в классе кажется мне фоновым шумом, не имеющим смысла. Репетицю перенесли, на после дополнительных занятий. Я так отчаянно скучаю по Парижу... По его свободе, по утренним круассанам на бульваре Сен-Жермен, по братьям, с которыми всё было просто и ясно. Мой план побега из этой «ссылки», который я лелеяла в первые дни, рассыпался в прах. Эта школа, эти строгие правила, эти непонятные мне люди...

Я не могу понять их логику. Почему они сначала тянутся к тебе, кажутся дружелюбными, а потом внезапно возводят стену игнорирования? Софи вообще перестала смотреть в мою сторону, а Дефне... Дефне ведет себя так, будто я совершила преступление. Её обида из-за Рашида-Али сочится сквозь каждое её движение. Неужели она действительно влюблена в него? Эта её ревность, направленная на меня, а иногда и на всех девушек вокруг, кажется мне утомительной. Она дорожит им, как хрупким сокровищем, хотя он — всего лишь парень, который любит аплодисменты.

Но Али... Он — единственный, кто не менял масок. С самого первого дня он был груб, прямолинеен и холоден. Но сейчас, после вчерашней библиотеки, мне кажется, что эта грубость — не всё, что в нем есть. Он спас меня от Нуртен, он приготовил тот самый кофе... Почему? Чтобы загладить вину за воду или потому что за этим ледяным фасадом скрывается кто-то другой? Я не хочу ему доверять. Не хочу снова просить прощения за то, чего не совершала. В этом мире мусульманских традиций и скрытых смыслов я чувствую себя так, будто иду по минному полю.

Мои мысли прерывает звонок. Пора. Дефне и Софи уже упорхнули на свои занятия, даже не кивнув мне на прощание. Я осталась одна в пустеющем классе.

Впереди — дополнительный урок. Глина. Я должна встать и пойти в кабинет лепки. Мысль о том, что мне придется провести час, пачкая руки в сырой земле под надзором Али, вызывает у меня странную смесь раздражения и трепета. Рашида-Али там, скорее всего, не будет — в первый день я его не видела на этом факультативе. Значит, это снова будем только мы. Я, он и тишина, которую можно резать ножом.

Я медленно закидываю рюкзак на плечо. В памяти всплывает Давид и его слова о том, что я самая сильная. «Сильнее, чем кажется», — шепчу я себе под нос. Я выхожу из класса и направляюсь по длинному коридору в сторону кабинета лепки. Шаги эхом отдаются от стен, и с каждым метром я чувствую, как напряжение внутри растет. Али наверняка уже там, сидит за своим гончарным кругом, такой же неподвижный и сосредоточенный, как вчера в библиотеке.

Интересно, какой кофе он пил сегодня утром? Был ли он таким же сладким, как тот, что он отдал мне, или горьким, как его слова?

Я останавливаюсь перед дверью мастерской, вдыхая характерный запах мокрой глины и терпкой пыли. Мои пальцы ложатся на ручку двери.

Я медленно толкнула тяжелую дверь мастерской, ожидая увидеть полумрачную фигуру Али, но застыла на пороге, ослепленная ярким светом и неожиданным многолюдием. Кабинет лепки сегодня напоминал гудящий улей: за длинными столами расположились не только мои одноклассники, но и ребята из параллельных классов, и те которые я впервые вижу.

И самое странное — Али. Он занял место прямо рядом с моим рабочим столом. Он уже был полностью экипирован: серый рабочий фартук, туго затянутые нарукавники, скрывающие его предплечья. Но не успела я осознать это, как мой взгляд упал на человека по другую сторону от моего стула.

Там, вальяжно откинувшись на спинку, сидел Рашид-Али.

Стоило мне переступить порог, как оба они, словно по команде, подняли головы. Взгляд Рашида-Али был солнечным и открытым, а взгляд Али — глубоким, затаенным, как ночное море после шторма.

— Здравствуй, Роза, проходи скорее, присаживайся, — мягко произнесла учительница, не отрываясь от чертежа на доске.

Я опустилась на свой стул, чувствуя себя зажатой между двумя полюсами — огнем и льдом. — Привет, Роза! — Рашид-Али лучезарно улыбнулся, и его голос в тишине мастерской прозвучал почти интимно.

— Привет, — ответила я ему, а затем, помедлив, повернулась к Али: — Привет.

Я внутренне приготовилась к тому, что он, по своему обыкновению, проигнорирует меня или просто уткнется в кусок глины, но Али, к моему изумлению, коротко кивнул и негромко ответил:
— Привет.

В этом простом слове мне почудилось эхо вчерашнего вечера, привкус медового кофе и тишины библиотеки. Но времени на раздумья не было. Учительница уже рисовала на доске сложную схему изящной вазы, объясняя технику кольцевого наслоения.

— Ты тоже выбрал лепку? — шепотом спросила я Рашида-Али, пока он возился с инструментами. — Раньше я тебя здесь не видела.

— Не думал, что буду этим заниматься, — он наклонился ближе, так что я почувствовала тепло его плеча. — Просто заинтересовался, когда узнал, что ты выбрала именно этот факультатив.

— Откуда ты узнал? — я нахмурилась, но он лишь загадочно подмигнул.

— Неважно. Лучше скажи, ты вчера хорошо дошла? Всё было в порядке?

Я вспомнила старушку Нуртен, холод улицы и внезапное спасение в лице Али, который сейчас сидел по левую руку от меня и, казалось, внимательно слушал каждое наше слово, хотя и смотрел в стену.
— Да, спасибо, всё хорошо.

Учительница строго прокашлялась, намекая на тишину, и мы принялись за подготовку. Я начала натягивать нарукавники. С правым справилась быстро, но левый никак не хотел поддаваться, зацепившись за пуговицу на манжете. Рашид-Али тут же перехватил мою руку.
— Позволь мне, — мягко сказал он, расправляя ткань. Его пальцы двигались уверенно, и он на секунду задержал свою ладонь на моем запястье, глядя мне прямо в глаза.

Затем настала очередь фартука. Я накинула петлю на шею и завела руки назад, пытаясь нащупать завязки, но Рашид-Али уже был тут как тут.
— Я помогу завязать, — предложил он, уже потянувшись к шнурам.

Но не успел он коснуться ткани, как Али, до этого сидевший неподвижно, резко подался вперед. Его рука перехватила один из шнуров с такой скоростью, что я даже не успела моргнуть.
— У тебя тут нитки торчат, — его голос был сухим и резким. — И шнур перекручен. Я помогу, а то развяжется в самый неподобный момент.

— Али, я справлюсь сам, — с легким раздражением бросил Рашид-Али, пытаясь вернуть контроль над завязками. Но Али, не проронив больше ни слова, фактически вырвал шнур из его пальцев. Его движения были точными и скупыми. Он начал завязывать узел, и я замерла, боясь пошевелиться. Его пальцы несколько раз ощутимо коснулись моей спины через тонкую ткань кофты. Каждое это мимолетное прикосновение обжигало, словно разряд тока. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание. Он затянул узел крепко, почти сурово, и отстранился, оставив меня в полном замешательстве.

Началась работа. Глина была холодной и податливой. Я пыталась сформировать основание вазы, но дно выходило кривым, а стенки постоянно заваливались в сторону.

— Роза, ты слишком сильно давишь на центр, — Рашид-Али придвинулся ближе. — Смотри, нужно вот так... Он накрыл мою правую руку своей ладонью, влажной от воды и глины. Его рука была теплой, он вел мои пальцы по кругу, выравнивая поверхность. Между нами возникла эта странная, мягкая близость, от которой кружилась голова.

Но Али не собирался оставаться в стороне. Я увидела, как его брови сошлись у переносицы.
— Ты заваливаешь левый край, — вмешался он. Его голос вибрировал от скрытого напряжения. — Если так продолжать, дно треснет при сушке.

Он не коснулся моей кожи — он помнил свои правила. Но он взял деревянный стек и начал подравнивать мою вазу с другой стороны, буквально вклиниваясь между мной и Рашидом-Али. Его рука двигалась в миллиметре от моей, я чувствовала жар его тела. Али плавно, но настойчиво оттеснил локоть Рашида-Али, заставляя того немного отстраниться.

Это было похоже на безмолвную дуэль. Рашид-Али направлял мою правую руку, его взгляд был полон нежности и игры, он нашептывал какие-то ободряющие слова. Али же работал с левой стороны, его движения были технически безупречны, а взгляд — сосредоточенным и яростным. Каждый раз, когда наши глаза случайно встречались, в воздухе словно проскакивали искры. В его зрачках я видела вызов и ту самую странную заботу, которую он так старательно прятал.

Я сидела между ними, глядя на свои руки, которые теперь подчинялись сразу двум силам. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Один дарил мне тепло и уверенность, другой — заставлял кровь быстрее бежать по венам от непонятного волнения. Глина под нашими общими усилиями начала принимать идеальную форму, но я понимала, что дело вовсе не в вазе.

Мы втроем замерли над вазой, словно алхимики над священным сосудом. Глина, еще влажная и податливая, блестела в свете ламп, отражая наши сосредоточенные лица. Я аккуратно разглаживала кончиками пальцев верхний ободок, стараясь придать ему идеальную округлость, Рашид-Али поддерживал основание, а Али длинным тонким стеком выравнивал противоположную сторону.

Воздух между нами стал густым, тяжелым, пропитанным запахом сырой земли и невысказанным напряжением. В какой-то момент, когда мы одновременно потянулись, чтобы подправить одну и ту же линию, я невольно подняла голову.

Мой взгляд столкнулся со взглядом Али.

Это длилось всего несколько секунд, но время в мастерской словно растянулось, превратившись в бесконечную тишину. Его глаза... Вблизи они не казались просто карими или темными. Они были похожи на глубокий, застывший янтарь, внутри которого тлели угольки. В них читалась такая странная, почти болезненная сосредоточенность, смешанная с тем самым холодом, который я видела в библиотеке, и чем-то еще — какой-то скрытой, подавленной страстью, которую он не позволял себе выпустить на волю. Его ресницы были неприлично длинными для мужчины, бросая тень на скулы, а зрачки были расширены, поглощая свет и всё моё внимание.

Я почувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь. В этом взгляде была бездна, в которую было опасно смотреть, но от которой невозможно было оторваться.

Али вдруг резко прервал контакт. Он негромко, сухо покашлял и тут же отстранился, выпрямляя спину и убирая руки от моей вазы. Его лицо мгновенно превратилось в привычную непроницаемую маску, а пальцы в нарукавниках судорожно сжали инструмент.

В этот момент по рядам пронеслась учительница. Её каблуки четко отстукивали ритм по кафельному полу, а в руках она держала журнал. Она остановилась у нашего стола, и её взгляд — внимательный, профессионально-холодный — впился в нашу «коллективную» работу.

— Так-так... — она медленно обошла стол, склонив голову набок и рассматривая вазу со всех сторон. — Форма идеальная. Пропорции выдержаны безупречно, а фактура... удивительно гладкая для новичка, Роза.

Она коснулась края вазы кончиком карандаша и перевела взгляд на парней, которые сидели по обе стороны от меня. В её глазах промелькнула искра иронии.

— Работа действительно впечатляющая, — продолжала она, — но было бы еще лучше, если бы вы все делали работу за себя, а не создавали один шедевр на троих. Роза, ты отлично справилась с направлением, но я вижу здесь почерк двух мастеров-помощников.

Рашид-Али лишь беззаботно улыбнулся, откидываясь на стуле и вытирая испачканные руки, а Али остался сидеть прямо, глядя в одну точку перед собой.

— А теперь покажите-ка мне, что вы успели сделать на своих кругах, пока помогали даме, — строго добавила учительница, переходя к рабочему месту Рашида-Али, а затем и Али.

Наступила тишина. Было слышно лишь, как учительница делает пометки в журнале и как в углу мастерской монотонно гудит старый гончарный круг одного из параллельников. Я смотрела на свою вазу — плод нашей странной, искрящейся борьбы и вынужденного союза — и чувствовала, как внутри всё еще резонирует тот долгий, янтарный взгляд Али.

Мне хотелось что-то сказать, как-то разрядить эту атмосферу, но слова застревали в горле. Мы сидели в этом странном треугольнике, окруженные другими учениками, но при этом совершенно отрезанные от них. Каждый из нас был погружен в свои мысли, пока стрелка часов на стене неумолимо приближалась к заветной отметке.

И вот, тишину мастерской разорвал звонкий, пронзительный звонок. Он прозвучал как сигнал к окончанию перемирия.

Актовый зал встретил нас гулким эхом и запахом пыльных театральных кулис. Тридцать учеников расселись по рядам, а три учительницы, вооружившись сценариями и планшетами, заняли места в первом ряду, напоминая строгих судей на трибунале.

— Сегодня мы сосредоточимся на второстепенных, но важных сценах, — объявила наша классная руководительница. — Сначала «Ромео и Джульетта», прогоним диалоги слуг и горожан. Громче, четче, не забывайте про артикуляцию!

Ребята выходили на сцену, неуклюже переминаясь с ноги на ногу и заглядывая в листы. Воздух был пропитан скукой, пока очередь не дошла до нас.

— Сцена подготовки к балу! — выкрикнула учительница. — Лейла, Софи, Роза — на позиции!

Старшая сводная сестра Лейла, дочь директрисы, вышла вперед с царственной осанкой. В её глазах всегда горел холодный огонек превосходства, который она даже не пыталась скрывать. Софи встала рядом, её лицо было застывшим и непроницаемым, словно она всё еще переваривала события последних дней. Я же, накинув старую шаль, опустилась перед ними на колени, изображая покорную Золушку.

— Быстрее, замарашка! Затягивай корсет туже! — выкрикнула Лейла, входя в образ. — Я должна выглядеть безупречно!

Я послушно протянула руки, имитируя завязывание лент на её платье. И в этот момент я почувствовала резкую, обжигающую боль в затылке. Лейла, проходя мимо меня для «изящного разворота», незаметно, но с силой дернула меня за волосы. Я вскрикнула про себя, но не подала виду. «Может, это для достоверности?» — промелькнуло в голове. В конце концов, сводные сестры должны быть жестокими.

— Девочки, больше экспрессии! — прервала нас учительница. — Роза, ты должна выглядеть более забитой, а вы, сестры — более капризными!

Мы продолжили. Но когда я наклонилась, чтобы поправить воображаемую оборку на платье Лейлы, она снова вцепилась в мои волосы, на этот раз так сильно, что у меня выступили слезы. Это не было похоже на актерскую игру. Это была чистая, концентрированная злоба. Третий раз стал последним — она буквально вырвала клок волос, когда отворачивалась к зеркалу.

— Сцена окончена! — объявила учительница. — Хорошо, но Лейла, Софи — говорите громче, задние ряды вас не слышат. Повторите реплики, пока мы обсуждаем свет.

Учительницы сгрудились у пульта, погрузившись в спор о прожекторах. Ребята зашумели. Я стояла, чувствуя, как пульсирует кожа на голове. Внутри меня закипала ярость, которую я не могла больше сдерживать. Эта девица решила, что статус дочери директрисы дает ей право на физическую расправу?

Лейла проходила мимо меня с торжествующей улыбкой, направляясь к кулисам. Я не раздумывала ни секунды. Сделав резкий выпад, я вцепилась в длинный кончик её шарфа и рванула его вниз с такой силой, что её голова дернулась назад.

— А-а-а! — истошный крик Лейлы разорвал тишину зала.

Она обернулась, её лицо исказилось от бешенства.
— Ты что творишь, замарашка?! — закричала она и кинулась на меня, вцепляясь ногтями в мои плечи.

Мир превратился в хаос. Мы сцепились прямо на глазах у всего класса. Я чувствовала запах её парфюма и вкус собственной крови на губе. Мы катались по сцене, сбивая декорации, под крики учеников и испуганный шум. Софи что-то кричала в стороне, но я видела только яростные глаза Лейлы.

— Прекратить! Немедленно прекратить! — голос учительницы гремел, как гром.

Нас разнимали вчетвером. Двое старшеклассников держали Лейлу, а Али — я узнала его по стальной хватке на моих запястьях — оттащил меня в сторону. Я тяжело дышала, мои волосы были спутаны, а на щеке горела царапина.

— Вы с ума сошли?! — задыхалась от возмущения классная руководительница. — Драка на сцене? В стенах школы?!

Лейла тут же приняла вид невинной жертвы, заливаясь слезами и указывая на меня пальцем.— Она... она напала на меня! Без причины!

— Роза, я разочарована, — учительница смотрела на меня с ледяным холодом. — Лейла — примерная ученица. Твое поведение недопустимо. В качестве наказания, раз уж ты так любишь «убирать» в роли Золушки, ты будешь чистить туалеты в этом корпусе. И женский, и мужской. Всю неделю.

Я хотела закричать, что она первая начала, что она вырвала мне волосы, но встретила взгляд Али. Он смотрел на меня без сочувствия, но с каким-то странным, горьким разочарованием.

— Иди, — бросила учительница. — Ведра и щетки в подсобке. Живо!

Я развернулась и пошла прочь со сцены, чувствуя на себе десятки насмешливых и осуждающих взглядов. Мой план побега из Парижа казался теперь детской сказкой по сравнению с тем адом, в который превращалась моя жизнь здесь.