Не та Роза

Утро ворвалось в нашу комнату в общежитии не ласковым светом, а резким, колючим холодом, который, казалось, просачивался сквозь сами стены. Я открыла глаза, ощущая, как внутри всё сжимается от предчувствия тяжелого дня. Взглянув вниз, я увидела лишь край одеяла Софи — она зарылась в него, словно в кокон, пытаясь отгородиться от реальности, в которой ей пришлось столкнуться с ледяной жестокостью Али.

Дефне уже была на ногах. Она стояла посреди комнаты, затягивая волосы в тугой пучок, и её лицо выражало решимость, граничащую с воинственностью.

— Софи, вставай, — голос Дефне прозвучал сухо и требовательно. — Мы не можем торчать здесь вечно. Директриса уже косо смотрит на наше крыло. Если ты не явишься в класс, это будет конец.

Из-под горы одеял донесся глухой, надтреснутый голос:
— Я не пойду. Скажите, что я умерла. Или что у меня лихорадка. Мне всё равно.

Я свесилась со своего второго яруса, глядя на этот неподвижный холм ткани. Сердце болезненно сжалось. Мы до сих пор не знали, что именно сказал ей этот «псих» Али, но Софи выглядела так, будто из неё выпили всю жизнь. Она не знала, что я видела его почти-улыбку в библиотеке, не знала, как трепетно билось моё сердце при воспоминании о нём, и сейчас мне было невыносимо стыдно за этот внутренний свет перед лицом её тьмы.

— Послушай меня, — Дефне подошла к кровати Софи и бесцеремонно дернула край одеяла. — У тебя есть два пути. Первый: ты сейчас поднимаешься, умываешься ледяной водой и идешь с нами, гордо задрав подбородок. Второй: ты остаешься здесь, но тогда...

Дефне сделала паузу, и я увидела, как в её глазах промелькнул азартный огонек — единственный способ вытащить Софи из этой пучины.

— ...тогда ты целый месяц будешь покупать мне кофе в той самой дорогой кафешке у входа. Каждый. Божий. День. Ты разоришься, Софи. Твой кошелек опустеет быстрее, чем ты успеешь сказать «депрессия». И поверь мне, я буду заказывать самый дорогой латте с тройным сиропом.

Софи зашевелилась. Одеяло медленно сползло, открывая её бледное, осунувшееся лицо. Она посмотрела на Дефне с такой смесью ненависти и бессилия, что я невольно улыбнулась.

— Ты чудовище, Дефне, — прошептала Софи, принимая сидячее положение. Её волосы были спутаны, а глаза припухли от бессонной ночи.

— Я твоя лучшая подруга, которая не дает тебе пойти на дно, — парировала Дефне, бросая ей в лицо чистое полотенце. — Давай, у тебя пять минут. Иначе я добавлю в счет еще и круассаны.

Я спустилась по лестнице вниз, чувствуя странное облегчение. Мы победили это утро. Но впереди нас ждала школа, и я знала, что сегодняшний день будет во сто крат тяжелее предыдущих. Сегодня — первая репетиция спектакля. Учительница ясно дала понять: сценарий нужно знать назубок. «Золушка» и «Ромео и Джульетта» — две сказки, которые должны были стать нашим наказанием, а стали чем-то гораздо более запутанным.

Пока Софи механически чистила зубы, я перепроверяла сумку. Внутри лежал сценарий, страницы которого я знала почти наизусть, но одна мысль не давала мне покоя: как я смогу играть любовь с человеком, который воздвиг вокруг себя стены выше, чем стены нашей гимназии?

Мы вышли из комнаты втроем. Софи шла посередине, глядя прямо перед собой невидящим взором, а Дефне крепко держала её за локоть, словно боялась, что та растворится в воздухе. Я шла чуть позади, чувствуя, как холодный утренний ветер обжигает лицо. Мои мысли снова и снова возвращались к Али. К его почти-улыбке. К его странной власти над нами всеми.

Актовый зал встретил нас гулким эхом и ослепительным, почти хирургическим светом высоких ламп. Здесь, под сводами старого потолка, собралось около тридцати учеников — вся наша «штрафная рота», разделенная на два лагеря. Воздух был пропитан нервным ожиданием и запахом старой пыли от тяжелых бархатных кулис. Две учительницы, словно полководцы перед битвой, пытались утихомирить этот хаос, рассаживая нас по рядам.

Наша классная руководительница вышла на середину сцены, и её каблуки простучали по деревянному настилу, как выстрелы. Она властно подняла руку, и шум мгновенно стих.

— Слушайте внимательно! — отчеканила она, поправляя очки. — Сегодня — ваша первая большая репетиция. Времени у нас в обрез, впереди конкурс, и я не потерплю никакой медлительности. Оставьте свою стыдливость за дверями! На сцене вы не ученики, вы — персонажи. Мы будем репетировать и реплики, и движения, и чувства. Свободны будете только к большой перемене, но предупреждаю: отсутствие на уроках не освобождает от заданий. Напротив, домашка будет вдвое сложнее, так что работайте здесь на совесть.

Она обвела нас строгим взглядом и внезапно указала пальцем на нас с Али.

— Начнем с «Золушки». Сцена первого танца на балу. Принц и Золушка, в центр!

Я сделала шаг вперед, чувствуя, как ладони мгновенно стали влажными. Сердце колотилось где-то в горле. Я ожидала, что Али пойдет следом, что мы встанем друг напротив друга и, возможно, этот танец растопит лед между нами. Но Али замер. Он не сдвинулся ни на сантиметр, оставшись стоять у колонны, словно врос в гранитный пол.

— Учительница, — его голос прозвучал низко и вибрирующе, заставив всех в зале затаить дыхание. — Я должен прояснить один момент. Я не буду играть Принца. Я не буду касаться этой девушки, не буду танцевать с ней и уж тем более — вести её под венец. В моей вере и культуре прикосновение к женщине, которая не является мне близкой родственницей — это харам. Это преграда между мной и моей совестью. Вы просите меня совершить грех ради школьной пьесы?

В зале повисла мертвенная тишина. Учительница медленно повернулась к нему, и я увидела, как её лицо наливается тяжелым, багровым гневом.

— Али, ты издеваешься?! — взорвалась она, и её голос эхом разлетелся под куполом. — Мы только в этом году нашли ребят с такой внешностью и харизмой! Я годами искала идеальную пару, и вот, когда вы здесь — ты начинаешь свои проповеди? Это искусство! Если ты сейчас же не встанешь в пару, я пойду к директору и подниму вопрос о твоем отчислении! Ты и так на особом счету после драки в столовой!

Я стояла одна посреди сцены, под прицелом десятков глаз, и чувствовала, как позор жгучей волной разливается по моей коже. Али даже не посмотрел на меня. Он смотрел сквозь учительницу, непоколебимый и холодный.

— Тогда выбирайте другого Принца, — отрезал он. — Если вам так нужно мое присутствие, я буду одним из стражей королевства. Я буду стоять в карауле у дверей, не произнося ни слова и не касаясь никого. Но играть любовь я не стану.

— Трус... — прошипела я, не выдержав. Мои слова сорвались с губ прежде, чем я успела их остановить.

Али медленно перевел свой ледяной взгляд на меня. На мгновение мне показалось, что в глубине его зрачков полыхнуло темное пламя, но он лишь крепче сжал челюсти.

Учительница яростно всплеснула руками, её терпение лопнуло.
— Хорошо! — выкрикнула она, и в её голосе прозвучало отчаяние. — Будь по-твоему, упрямец! Стой стражем, раз ты такой каменный! Иди к дверям и не смей шевелиться! Но не думай, что это избавит тебя от учебы!

Она резко развернулась к Рашиду-Али и Дефне, которые сидели в первом ряду.
— Чтобы не тратить время на этот цирк с «Золушкой», пока я не найду нового Принца, давайте перейдем ко второму спектаклю. Посмотрим «Ромео и Джульетту»! Дефне, Рашид-Али — на сцену! Посмотрим, на что способны вы, раз наши «главные звезды» решили устроить забастовку!

Я сошла со сцены, чувствуя себя раздавленной. Проходя мимо Али, который уже занял свою позицию «стража» у входа, я нарочно хотела задеть его плечом, но потом передумала, взглянув в него. Он не шелохнулся, оставаясь таким же неподвижным, как стены этой школы.

Я сидела в первом ряду, сжимая в кулаках подол своей юбки. Обида на Али всё еще жгла горло, но стоило Рашиду-Али и Дефне подняться на сцену, как гнев начал медленно отступать, вытесняемый странным, тревожным любопытством.

Дефне поднялась на импровизированный «балкон» — высокую деревянную надстройку в глубине сцены. Она выглядела напуганной: её пальцы нервно перебирали края блузки, а взгляд постоянно метался в сторону учительницы. Рашид-Али же, напротив, стоял внизу, в тени декораций, и в его позе не было ни капли той неуклюжести, которую я привыкла видеть у сверстников. Он словно сбросил с себя оболочку обычного ученика, превращаясь в нечто иное — опасное, страстное и живое.

Учительница хлопнула в ладоши, и в зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Али, стоявшего у дверей, как изваяние.

— Начали! — скомандовала она.

Рашид-Али сделал шаг из тени. Его взгляд был прикован к Дефне, и в этом взгляде было столько огня, что, казалось, само дерево подмостков должно было вспыхнуть.

— Но тише! Что за свет блеснул в окне? — голос Рашида-Али прозвучал низко, с хрипотцой, заполнив собой всё пространство зала. — Оно — восток, и Джульетта — солнце! Встань, красное солнце, и убей завистливую луну...

Я затаила дыхание. Это не был просто заученный текст. Он говорил эти слова так, будто они рождались в его сердце прямо сейчас. Дефне, услышав его голос, вздрогнула и медленно опустила руки на перила балкона. Она посмотрела вниз, и я увидела, как её глаза расширились. Магия Рашида-Али начала действовать — он буквально вытягивал из неё ответные чувства, заставляя забыть о зрителях, о запретах и о кофе, который мы пили полчаса назад.

— О Ромео, Ромео! Зачем ты Ромео? — прошептала Дефне. Её голос сначала дрожал, но с каждым словом становился всё увереннее, наполняясь той самой тоской, о которой писал Шекспир. — Отрекись от отца и откажись от имени! А если не хочешь, поклянись мне в любви, и я больше не буду Капулетти.

Рашид-Али сделал еще шаг вперед, вплотную к «балкону». Он не просто играл — он жил в этом моменте. Его руки потянулись вверх, к ней, хотя расстояние было слишком большим для касания. Но воздух между ними уже был наэлектризован так, что я почти видела искры.

— Клянусь тебе этой священной луной, что серебрит верхушки этих деревьев! — воскликнул он, и в его интонациях была такая жажда, что я невольно бросила взгляд на Али.

Тот стоял неподвижно, но его челюсти были сжаты до белизны. Он смотрел на сцену, и в его глазах отражалось нечто темное и тяжелое. Неужели он видел в этой игре то, чего боялся сам?

На сцене действие приближалось к кульминации. Рашид-Али ловко взобрался на первую ступень лестницы, сокращая дистанцию. Дефне подалась вперед, перегибаясь через перила. Теперь их лица разделяло всего несколько дюймов. В зале стало так тихо, что слышно было, как бьются наши сердца.

— Прощай, прощай! Такая сладкая печаль в прощанье... — выдохнула Дефне, её голос сорвался на нежный шепот.

Рашид-Али медленно потянулся к ней. Его глаза полуприкрылись, губы были в сантиметре от её губ. Это был момент абсолютной близости, когда весь мир перестает существовать, и остаются только двое. Я видела, как Дефне закрыла глаза, ожидая этого прикосновения, которое должно было стать финальной точкой их любви...

— Стоп! — звонкий окрик учительницы разрезал тишину, как хлыст.

Рашид-Али и Дефне вздрогнули и резко отстранились друг от друга. Учительница сияла, её лицо выражало полный восторг.

— Достаточно! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — Это было великолепно, Рашид-Али! Ты просто прирожденный любовник-герой. А поцелуй... — она хитро прищурилась и покачала пальцем, — поцелуй оставим на день премьеры. Нечего растрачивать стратегический запас страсти на пустой сцене! Нам нужно, чтобы зрители в зале от этого зрелища в обморок падали, а если вы сейчас всё «выдадите», на спектакле будете как вареные рыбы.

Рашид-Али шутливо поклонился, спрыгивая с лестницы с кошачьей грацией, а Дефне осталась стоять на балконе, прижимая ладони к пылающим щекам. Она выглядела так, будто только что вернулась из другого измерения.

Я же почувствовала, как внутри меня ворочается странное чувство. Это была не зависть, нет. Это было осознание того, насколько живой и прекрасной может быть сцена, если на ней играют те, кто не боится чувств. И насколько мертвой была моя «Золушка» из-за того, что мой партнер выбрал роль каменного стража у дверей.

Пока в глубине зала учителя изо всех сил спорили о высоте картонных колонн и плотности бархата для занавеса, в воздухе всё еще вибрировало эхо несостоявшегося поцелуя Ромео и Джульетты. Я чувствовала себя лишней на этом празднике чужой страсти, пока голос нашей классной руководительницы не выдернул меня из оцепенения.

— Так, — она решительно поправила очки и перевела взгляд с Рашида-Али на меня, — а теперь вернемся к нашей «Золушке». Раз уж Али выбрал роль декоративного стража, нам нужно понять, как Роза смотрится с кем-то более... живым. Рашид-Али, поднимись обратно. Роза, на сцену!

Я подчинилась, чувствуя, как взгляды тридцати человек впиваются мне в спину. Я шла мимо Али, стоявшего у входа. Он не шелохнулся, но я кожей ощущала исходящий от него холод, словно проходила мимо открытой дверцы морозильной камеры. Его молчание было громче любого крика, и это злило меня еще сильнее.

На сцене Рашид-Али уже ждал меня. Он не выглядел уставшим после сцены на балконе — напротив, он казался воодушевленным. Он подал мне руку, помогая подняться на подмостки, и его пальцы были уверенными и теплыми.

— Давайте сцену с примеркой туфельки, — скомандовала учительница, изучая нас прищуренным взглядом. — А потом сразу переход в вальс и финал. Мне нужно увидеть картинку!

Рашид-Али опустился на одно колено. В этом жесте не было ни грамма неловкости — только кошачья грация и актерский азарт. Он взял мою туфлю, и хотя это была обычная школьная обувь, в его руках она словно превратилась в хрусталь. Его взгляд, поднятый на меня снизу вверх, был полон такого нежного восхищения, что на мгновение я забыла, что это репетиция. Это было так непохоже на колючий, осуждающий взгляд Али.

— Нашел... — выдохнул он, и голос его разнесся по залу, заставляя даже спорящих о декорациях учителей замолкнуть.

Он надел туфельку на мою ногу, и этот жест был настолько интимным и бережным, что я невольно затаила дыхание. Затем он встал, не выпуская моей руки, и притянул меня к себе. Музыка вальса, которую кто-то включил на фоне, заполнила пространство.

Мы закружились. Рашид-Али вел меня безупречно. Он не просто танцевал — он доминировал в этом пространстве, заставляя меня следовать за каждым его движением. Юбка моего платья взметнулась в воздухе, и на несколько секунд я потеряла связь с реальностью. Я видела только его сияющие глаза и чувствовала его руку на своей талии. Я знала, что Али смотрит. Я чувствовала его взгляд, тяжелый и темный, как грозовое небо, и это заставляло меня танцевать еще страстнее, еще свободнее, назло его «харамам» и принципам.

Музыка начала стихать, замедляясь, и мы замерли в самом центре сцены. Рашид-Али медленно наклонился ко мне, сокращая расстояние. Его лицо приближалось, и я видела, как расширяются его зрачки. Мое сердце колотилось где-то в горле. Это была сцена поцелуя — финал сказки, где добро побеждает, а принц забирает свою принцессу.

Его губы были уже в миллиметре от моих. Я чувствовала его теплое дыхание на своей коже, я видела каждую ресничку, и в этот момент мир вокруг нас перестал существовать. Остался только этот безумный, томительный миг ожидания...

И вдруг, когда напряжение в зале достигло предела, Рашид-Али замер. Он не коснулся моих губ. Вместо этого он, не отстраняясь от моего лица, медленно повернул голову в сторону замершей учительницы. На его губах играла дерзкая, торжествующая улыбка.

— Это... — прошептал он, обжигая меня своим дыханием, но обращаясь к залу, — это мы тоже на напоследок оставим? Или закончим сказку прямо сейчас?

Зал выдохнул. Учительница, которая, кажется, сама забыла, как дышать, разразилась звонким, заливистым смехом, хлопая себя по коленям.

— Да! — сквозь смех выкрикнула она. — Оставим на десерт! Боже, Рашид-Али, ты чертов гений! Ты держишь зал в таком напряжении, что у меня чуть инфаркт не случился!

Она продолжала смеяться, вытирая выступившие от восторга слезы. Рашид-Али наконец отстранился, подмигнув мне, и его жест был таким легким и непринужденным, будто он не только что едва не поцеловал меня на глазах у всей школы.

Я стояла на сцене, чувствуя, как мои щеки горят огнем. Я медленно перевела взгляд в конец зала. Али по-прежнему стоял у двери. Его лицо было бледным, как полотно, а пальцы так сильно впились в дверную ручку, что я была уверена — он её сейчас сломает. В его глазах была не просто ревность. Там была ярость, смешанная с чем-то похожим на глубокую, невыносимую боль.

Напряжение в зале после нашей сцены с Рашидом-Али было настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Учительница, всё еще пребывая в неописуемом восторге, объявила долгожданный перерыв, и гул голосов мгновенно заполнил пространство.

— Софи! — выкрикнула классная руководительница, не глядя в сторону моей подруги. — Будь добра, раздай всем воду. Нам нужно остудить этот пыль, прежде чем мы продолжим.

Я стояла у края сцены, чувствуя, как адреналин медленно покидает тело, оставляя после себя странную пустоту. Софи подошла ко мне спустя минуту. В её руках была охапка пластиковых бутылок. Когда она протянула одну мне, наши взгляды встретились. Софи едва заметно, но крайне выразительно закатила глаза, и в этом жесте было всё: и её отношение к моему «триумфу», и досада за Дефне, и негласное обвинение в том, что я слишком легко вжилась в роль с Рашидом-Али. Она не произнесла ни слова, но этот холодный взгляд кольнул меня больнее, чем любая критика.

Однако перерыв для нас с Рашидом-Али закончился, не успев начаться.

— Так, подождите, не расходитесь! — учительница снова вспорхнула на сцену, на этот раз с телефоном в руках. — Рашид-Али, Роза, встаньте еще раз вместе. Вот так, как в финале вальса. Мне нужно запечатлеть этот момент.

Рашид-Али, ничуть не смутившись, подошел ко мне вплотную. Его рука уверенно и собственнически легла мне на талию, притягивая к себе. Я почувствовала тепло его ладони даже сквозь ткань платья. Это прикосновение было твердым, без тени того сомнения, которое я видела в каждом жесте Али.

— Улыбнитесь! — командовала учительница, приседая и выбирая нужный ракурс. — Вот так, Роза, чуть ближе к нему. Рашид-Али, смотри на неё так, будто она — всё твое королевство!

Защелкал затвор камеры. Вспышка на мгновение ослепила меня. Я стояла в объятиях Рашида-Али, осознавая, что эта фотография через несколько минут окажется на столе у директрисы.

— Изумительно! Просто изумительно! — запричитали другие учителя, сгрудившись вокруг экрана телефона. — Посмотрите на них, какая фактура! Как они дополняют друг друга. Настоящая сказка наяву.

Я видела, как они кивали друг другу, обсуждая наши типажи.
— Да, — громко произнесла наша классная, сияя от собственной догадки. — Знаете, я окончательно убедилась. Директриса оценит это по достоинству. Нам не нужно искать замену Розе или менять Принца. Рашид-Али и Роза — это готовый дуэт. А вот для Дефне... — она на мгновение задумалась, — для Дефне нам действительно придется найти кого-то другого в «Ромео и Джульетту». Её нынешний партнер слишком хорош для роли принца в спектакля «Золушки».

Эти слова прозвучали в тишине зала как приговор. Я видела, как Дефне, сидевшая в стороне, опустила голову, пряча лицо краями шарфа. Моё сердце сжалось от вины. Пока учителя восхищались нашей «идеальностью», мы разрушали надежды тех, кто был нам дорог.

Я снова посмотрела в конец зала. Али всё еще стоял там. Вспышка телефона отразилась в его темных глазах, и на секунду мне показалось, что он сейчас сорвется с места. Но он лишь медленно отвернулся, глядя в окно, словно этот мир — с его фотографиями, объятиями и фальшивыми сказками — перестал для него существовать.

Когда учителя наконец покинули зал, унося с собой в коридоры эхо своих восторженных планов и ту роковую фотографию в памяти телефона, на нас обрушилась странная, тягучая тишина. Атмосфера мгновенно изменилась: из места высокого искусства актовый зал превратился в обычную душную комнату, полную усталых подростков. Ребята облегченно выдохнули, разбредаясь по углам. Кто-то сразу уткнулся в экран смартфона, ловя синий свет мониторов, кто-то начал вскрывать пачки с чипсами, наполняя пространство шуршанием и запахом специй.

Я медленно спустилась со сцены, чувствуя, как подрагивают колени после вальса. Дефне сидела на своем месте, неподвижная и тихая. Её руки были чинно сложены на коленях, а взгляд был направлен куда-то в пустоту.

— Дефне... — я осторожно присела рядом, стараясь заглянуть ей в глаза. — Ты ведь не обиделась на всё это? На слова учителей о партнере?

Она медленно повернула голову ко мне. В её взгляде не было злобы — только какая-то бездонная, тихая печаль, которую невозможно было выразить словами. Она лишь молча покачала головой, давая понять, что не хочет это обсуждать или не обиделась, и сделала глоток из своей бутылки с водой, словно пытаясь смыть горечь, осевшую на губах.

В горле у меня вдруг невыносимо пересохло, смотря в Дефне. Сцена, свет ламп и нервное напряжение выпили из меня все соки. Я взяла свою бутылку, подаренную Софи, и попыталась открутить крышку. Она не поддалась. Я попробовала еще раз, стиснув зубы и приложив больше усилий — пластик лишь больно врезался в ладонь, оставляя красные следы. Крышка словно прикипела к горлышку. Я сделала третью попытку, чувствуя, как лицо краснеет от натуги и нелепости момента, но всё было тщетно.

Внезапно большая мужская ладонь легла поверх моей. Рашид-Али, неведомо как оказавшийся рядом, мягко, но уверенно забрал бутылку из моих рук. Одним коротким, почти незаметным движением он с характерным щелчком сорвал печать и вернул мне воду.

— Не стоит так мучиться, Золушка, — усмехнулся он, его глаза искрились дружелюбием.

Я замерла на секунду, ошеломленная его внезапным появлением и той легкостью, с которой он это сделал.
— Спасибо... — выдохнула я, благодарно кивнув.

Я поднесла бутылку к губам. Первая струя ледяной воды показалась мне настоящим нектаром. Я чувствовала, как живительная влага медленно стекает по воспаленному горлу, усмиряя пожар внутри и возвращая ясность мыслям. С каждым глотком мир становился чуть менее враждебным, а тяжесть в груди — чуть более терпимой. Это было блаженство в чистом виде.

Я уже собиралась закрутить крышку обратно, как Рашид-Али, не отходя, тихо спросил:
— Дашь сделать глоток? Я, кажется, выложился на сцене больше, чем рассчитывал.

Я замялась лишь на мгновение. После его помощи и того, как он защитил меня в танце, отказать было бы верхом неблагодарности. — Да, конечно, — ответила я и уже начала протягивать ему бутылку.

Наши пальцы почти соприкоснулись на пластике, Рашид-Али уже был готов перехватить её, как вдруг между нами возникла тень.

Я даже не заметила, как он подошел. Али двигался бесшумно, как хищник. Его рука, стремительная и властная, перехватила бутылку прямо в воздухе, за долю секунды до того, как её коснулся Рашид-Али. Не произнося ни слова, Али присел на край соседнего стула и, запрокинув голову, начал пить.

Я смотрела на него в полном шоке. Он пил жадно, большими глотками, и я видела, как двигается его кадык. Он не спрашивал разрешения, он просто взял то, что считал нужным. На моих глазах уровень воды в прозрачном пластике стремительно опускался, пока не замер ровно на середине.

Али оторвался от бутылки, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на меня своим темным, нечитаемым взглядом.
— Спасибо, — коротко бросил он.

В этом «спасибо» не было благодарности — только утверждение своего права. Он встал и так же стремительно, как появился, ушел в сторону кулис, оставив нас с Рашидом-Али в полном оцепенении.

Рашид-Али выглядел крайне недовольным. На его лице проступило раздражение, а губы сжались в тонкую линию. Он проводил Али взглядом, полным немого вопроса и злости. Затем он молча взял бутылку, которую Али оставил на столе.

Я наблюдала за ним, не зная, что сказать. Рашид-Али достал из кармана чистый край платка, нарочито тщательно и медленно протер горлышко бутылки, словно смывая невидимое осквернение, оставленное Али. И только после этого, не сводя глаз с того направления, куда ушел наш «страж», сделал глоток.

Двери зала распахнулись с триумфальным грохотом, и в помещение вихрем влетела наша классная руководительница. Она так сияла, что, казалось, ее очки сейчас начнут испускать искры. За ней, едва поспевая, следовали остальные учителя, одобрительно перешептываясь.

— Внимание всем! — провозгласила она, захлопав в ладоши. — Репетиция продолжается! У меня есть потрясающие новости. Я показала фотографию директрисе, и она в полном восторге. Пара Принца и Золушки в исполнении Рашида-Али и Розы утверждена окончательно! Директриса сказала, что это именно та химия, которую она искала годами. А что касается «Ромео и Джульетты»... — она хитро подмигнула притихшей Дефне, — у нас есть идеальный кандидат на роль Ромео, который присоединится к нам через неделю. Так что, Дефне, не вешай нос, твой герой уже в пути!

Я почувствовала, как по залу пробежал шепоток. Рашид-Али довольно выпрямился, а я невольно посмотрела на Али. Он стоял в тени кулис, и его лицо после того, как он бесцеремонно выпил мою воду, казалось еще более непроницаемым, чем обычно.

— А теперь, — скомандовала учительница, — прогоним сцену поисков! Принц уже разослал своих верных стражей по всему королевству. Задача: найти ту, кому подойдет хрустальная туфелька. И забрать ее во дворец, но не под венец, а пока лишь для представления королю! Переносимся в дом мачехи. Сестры, мачеха — на позиции! Золушка — за работу!

На сцене быстро соорудили импровизированную декорацию небогатого дома. Мне вручили старую метлу, и я, накинув на плечи серую шаль, начала усердно тереть пол, стараясь не смотреть на Али. Но это было сложно, ведь он входил в четверку стражей, которые должны были проводить обыск.

Рашид-Али, как Принц, величественно восседал на «троне» в глубине сцены, а четверо стражей — трое рослых парней из параллели и Али — двинулись вперед. Али шел последним. Его походка была тяжелой, размеренной, а взгляд — пугающе серьезным. Казалось, он не играет, а действительно исполняет какой-то суровый долг.

— Примеряйте! — пробасил первый страж, протягивая «туфельку» (всё ту же мою школьную туфлю) сестрам.

Начался настоящий балаган. Девочки, Лейла и Софи, кривлялись, толкали друг друга, пытались втиснуть свои ноги в обувь, охали и ахали. Мачеха суетилась рядом, причитая, что туфелька «вот-вот налезет, просто палец немного припух». Я в это время стояла в углу, низко склонив голову и методично водя метлой по доскам. Я чувствовала на себе взгляд Али. Он не смотрел на сестер, он смотрел на меня — на мою согнутую спину, на мои руки, сжимающие черенок метлы.

— Не подходит! — отрезал один из стражей, когда сестры окончательно выбились из сил.

— Есть ли в этом доме еще девушки? — спросил Али. Его голос прозвучал так неожиданно громко и властно, что я вздрогнула.

Мачеха замялась, преграждая путь: — О, нет, господин страж! Осталась только эта замарашка, она лишь убирает золу...

— Пусть выйдет, — приказал Али, и в его тоне не было места для возражений.

Я медленно отложила метлу и сделала шаг вперед. Мое сердце забилось чаще. Я подошла к стражам и опустилась на низкую скамью. Али сделал шаг ко мне. Я ожидала, что туфлю примерит кто-то другой, но именно он опустился на одно колено передо мной. Это было так странно: Али, который только что заявлял о запрете на прикосновения, теперь был в миллиметре от меня.

Он взял мою ногу — очень осторожно, едва касаясь кончиками пальцев моей щиколотки, даже если поверх нее есть носки. Я почувствовала, как по телу пробежал электрический разряд. Он медленно надел туфельку на мою ступню. Она вошла идеально, словно была частью меня.

В зале наступила тишина. Сестры и мачеха, согласно сценарию, картинно заломили руки и разрыдались, оплакивая свою неудачу. Их притворные всхлипы заполнили сцену, но для меня в этот момент существовал только Али. Он поднял на меня глаза, всё еще удерживая мою ногу в туфельке, и в этом коротком взгляде я прочитала что-то такое, чего не было в сценарии — какую-то горькую, невыносимую правду.

— Подошла... — тихо сказал он, обращаясь скорее ко мне, чем к залу.

— Хорошо! — выкрикнула учительница, хлопая в ладоши и прерывая магию момента. — Отлично, стражи! Сестры — великолепный плач! Роза, Али — сцена снята идеально. Продолжаем в том же духе!

Резкий, дребезжащий звонок прорезал тишину актового зала, возвещая о конце репетиции и начале обеденного перерыва. Учителя, всё еще оживленно обсуждая успех «Золушки», велели нам расходиться, напоминая, что столовая не будет ждать вечно.

Зал мгновенно ожил. Софи и Дефне, словно сговорившись, выскользнули за дверь одними из первых — Софи всё еще кипела от возмущения, а Дефне, кажется, просто хотела поскорее скрыться от лишних глаз. Рашид-Али тоже куда-то исчез; я лишь мельком увидела его макушку в толпе старшеклассников у выхода.

Я не торопилась. Медленно собирая свои вещи и запихивая тетради в сумку, я чувствовала странное оцепенение. Но стоило мне закинуть ремень на плечо и развернуться к выходу, как я увидела его. Али.

Он был в глубине сцены, у самого края кулис. Он сидел на корточках, сосредоточенно завязывая шнурок на своем кроссовке. В этом пустеющем, гулком зале его одинокая фигура казалась особенно резкой и чужой. В моей голове теснились вопросы, которые жалили, как осы. Вся его холодность, его принципы, его дерзкая выходка с водой — всё это сплелось в тугой узел внутри меня. Я не могла просто уйти.

Я направилась к нему. Мои шаги по деревянному настилу звучали вызывающе громко. Когда я подошла почти вплотную, Али закончил со шнурком и медленно выпрямился. Его взгляд — тяжелый, как свинец — встретился с моим. Он уже собирался пройти мимо, словно я была лишь препятствием на его пути, но я преградила ему дорогу.

— Почему ты пил из моей бутылки без разрешения? — выпалила я. Мой голос слегка дрожал от негодования.

Али остановился. Он не выглядел виноватым или смущенным. Он посмотрел на меня сверху вниз с каким-то странным, едва уловимым вызовом.
— Тебе что, жалко? — сухо бросил он.

— Дело не в «жалко», — я всплеснула руками. — Было бы правильно, если бы ты просто спросил. Это элементарная вежливость, Али. Нельзя просто забирать вещи у людей.

Он на секунду отвел взгляд в сторону пустого зала.
— Мне просто не дали воды, а пить хотелось невыносимо. Поэтому я взял.

Он снова повернулся, намереваясь уйти, но я не закончила. Внутри меня всё еще горело воспоминание о том, как он стоял на коленях передо мной всего десять минут назад.

— А тогда... — я заставила его замереть на месте. — Почему, когда ты во всеуслышание заявил, что не коснешься меня даже пальцем, ты... ты коснулся моей ноги?

Али обернулся всем корпусом. Его лицо было непроницаемым, но в глубине глаз промелькнуло что-то похожее на иронию.
— Забияка, — произнес он это слово так, будто оно было моим вторым именем, — я ведь твоей кожи не касался.

Я задохнулась от возмущения.
— Но... это всё равно было касание! Ты держал мою стопу, ты надевал туфлю!

— А как бы я еще её на тебя надел? — перебил он меня, и его голос стал жестче. — Если ты стояла там, как столб, и даже не шелохнулась. Мне нужно было выполнить сцену, чтобы репетиция наконец закончилась.

— Я не стояла как столб! Я играла свою роль! — воскликнула я, чувствуя, как к лицу приливает жар.

— Тогда в следующий раз сама надень эту туфлю, — отрезал он, — а не стой с таким видом, будто ждешь чуда. Тогда мне не придется нарушать свои правила ради твоей нерешительности.

Он развернулся и ушел. Его шаги были быстрыми и четкими. Дверь зала за ним закрылась с глухим стуком, и я осталась стоять одна посреди огромного пространства.

Я чувствовала себя так, будто меня ударили наотмашь, но не рукой, а словами. В груди всё клокотало от обиды и странного, обжигающего чувства, которое я не могла распознать. Он назвал меня забиякой. Он обвинил меня в том, что я «стояла как столб», хотя сам секунду назад прикасался ко мне с такой осторожностью, что я едва дышала. Его логика была ледяной и непробиваемой, и это бесило меня до слез.

Зал казался мертвым. Пылинки танцевали в лучах света, падающих из высоких окон, и тишина давила на уши. Я чувствовала себя опустошенной, словно та бутылка воды, которую он выпил наполовину. Гнев смешивался с непонятным смятением: почему его слова задевают меня сильнее, чем любая грубость Рашида-Али? Почему я продолжаю искать оправдания его поступкам?

Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, и тоже направилась к выходу. В этом зале больше не осталось ни героев, ни стражей — только эхо моих собственных невысказанных слов.

Столовая встретила меня привычным гулом: звоном вилок о тарелки, обрывками смеха и тяжелым запахом горячего обеда. Я замерла на пороге, выискивая глазами своих. Дефне и Софи уже сидели вместе в самом центре зала; они были так увлечены каким-то тихим, доверительным разговором, что даже не подняли головы в мою сторону.

Мой взгляд невольно скользнул дальше. Али сидел в самом углу, спиной к окну. Он снова был один, погруженный в свои мысли, словно вокруг него существовал невидимый купол, отсекающий любой шум. А совсем рядом с ним, буквально за соседним столом, расположился Рашид-Али. Стоило мне сделать шаг внутрь, как он тут же заметил меня и с широкой, сияющей улыбкой замахал рукой, призывно указывая на свободное место напротив себя.

Я вздохнула, взяла поднос и, быстро наполнив тарелку, направилась к нему. Почему-то сегодня мне не хотелось мешать уединению подруг, а сидеть под ледяным взглядом Али в одиночестве казалось выше моих сил.

— Наконец-то! — воскликнул Рашид-Али, когда я опустила поднос на стол. — Я уж думал, ты решила остаться в актовом зале навсегда, репетировать реверансы.

— Очень смешно, — пробормотала я, принимаясь за еду. Голод после репетиции был просто зверским.

— Кстати, о реверансах, — он оживленно подался вперед, игнорируя свою тарелку. — Я говорил с учительницей по костюмам. Для «Золушки» они хотят заказать что-то невероятное. Говорят, твое платье будет расшито камнями, которые должны сверкать под софитами, как настоящий лед. А мой камзол... представляешь, они хотят сделать его тёмно-коричневым, под цвет твоих глаз. Директриса настаивает на роскоши. Мы должны выглядеть так, чтобы у всей школы челюсти отвисли.

Я жевала салат, слушая его воодушевленную речь. Рашид-Али говорил легко, его слова лились плавно, он в красках расписывал фасоны, ткани и то, как мы будем эффектно смотреться на фоне декораций. Я лишь изредка кивала, чувствуя, как постепенно возвращаются силы.

— ...и вот тогда, в финальном свете, когда мы встанем в ту позу, которую фотографировала классная... — Рашид-Али вдруг замолчал на полуслове.

Я продолжала жевать, глядя в свою тарелку, как вдруг почувствовала, что он встал. Прежде чем я успела поднять голову, Рашид-Али наклонился через стол прямо ко мне. Его лицо оказалось совсем близко, я почувствовала тонкий аромат его парфюма. В руке он держал белоснежную бумажную салфетку.

— Постой, замерла на секунду, — мягко сказал он.

Его пальцы, обернутые в салфетку, осторожно коснулись уголка моих губ. Он медленным, почти нежным движением стер невидимое пятнышко соуса.

— Испачкалась, Золушка. Негоже принцессе ходить с крошками на лице, — его голос прозвучал необычайно тихо и как-то по-особенному тепло.

В этот застывший миг я инстинктивно вскинула глаза и посмотрела мимо Рашида-Али, туда, где сидел Али.

Он смотрел прямо на нас. Его взгляд был не просто холодным — он был испепеляющим. Али сидел, крепко сжимая в руке стакан, и я видела, как побелели костяшки его пальцев. Его губы были сжаты в узкую, жесткую линию, а в глубине зрачков полыхало что-то дикое, необузданное, похожее на глухую, черную ярость, которую он из последних сил пытался сдержать. В этот момент он выглядел не как ученик или «страж», а как человек, который видит, как кто-то другой забирает то, что принадлежит ему.

От этого взгляда у меня по спине пробежал мороз. Я замерла, не в силах пошевелиться, пока Рашид-Али не отстранился обратно.

— Вот и всё, теперь порядок, — он улыбнулся, как ни в чем не бывало, и снова сел на свое место.

— С-спасибо... — выдавила я, чувствуя, как лицо обдает жаром. — Спасибо, Рашид-Али.

Я снова опустила взгляд в тарелку, но еда больше не лезла в горло. Я кожей чувствовала, что Али всё еще смотрит на нас, и этот его взгляд жег мне затылок сильнее, чем любое солнце.

Резкий, режущий слух скрежет ножек стула о кафельный пол заставил меня вздрогнуть. Али поднялся со своего места так стремительно, что его фигура на мгновение заслонила свет, падающий из окна. Я замерла с вилкой в руке, кожей чувствуя, как он приближается. Его шаги не были суетливыми — они были тяжелыми и целенаправленными, как удары молота по наковальне.

Он подошел к нашему столу, но не сел. Он встал прямо за моей спиной, возвышаясь надо мной темной скалой. Воздух вокруг него казался наэлектризованным, пропитанным тем самым холодом, который всегда сопровождал его появление. Али даже не удостоил Рашида-Али взглядом, словно того вообще не существовало в этой реальности, словно сцена с салфеткой была лишь досадным помехом в эфире.

— Я буду ждать в кабинете номер четыре, — его голос прозвучал над моим ухом низко и властно, заставив волоски на затылке подняться. — Сегодня литература. Не опаздывай.

В этом коротком «не опаздывай» слышалось не просто напоминание об уроке, а скрытый приказ, почти требование немедленно прекратить этот фарс с обедом и Принцем.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле образовался сухой ком.
— Хорошо, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Я приду, как только нормально пообедаю. Мне нужно еще несколько минут.

Али ничего не ответил. Он лишь на мгновение задержал свой взгляд на мне — взгляд, в котором смешались осуждение, глухая ярость и какая-то странная, необъяснимая горечь. Затем он развернулся и пошел к выходу из столовой. Его спина была прямой и напряженной, и я провожала его глазами до тех пор, пока тяжелые двери не закрылись за ним, отсекая его силуэт от общего шума.

Столовая постепенно начала пустеть. Ученики разбредались по классам, гул голосов затихал, оставляя лишь эхо и звон убираемой посуды. Рашид-Али, который до этого момента молча наблюдал за уходом Али, вдруг встрепенулся. Его телефон завибрировал на столе.

— Роза, прости, — он виновато улыбнулся, взглянув на экран. — Друг зовет, у нас там какая-то срочная подготовка по другому предмету. Не обидишься, если я оставлю тебя доедать в одиночестве?

Я выдавила из себя слабую улыбку и кивнула.
— Всё в порядке, Рашид-Али. Иди, конечно. Я тоже уже заканчиваю и сейчас направлюсь на литературу.

— Увидимся на следующей репетиции, Золушка! — он легко поднялся, подмигнул мне и вскоре тоже исчез в дверях, оставив меня одну за пустым столом.

Я осталась сидеть, глядя в свою тарелку. На подносе еще стоял стакан с моим любимым грушевым соком. Я взяла его, чувствуя холод стекла пальцами. Сок был густым, терпким и очень сладким — вкус спелых, согретых солнцем фруктов на мгновение отвлек меня от гнетущих мыслей. Я медленно допила его до конца, наслаждаясь этой короткой паузой тишины, прежде чем окунуться в новый раунд противостояния с Али.

Я вышла из столовой и пошла по длинным, вытянутым коридорам школы. Мои шаги гулко отдавались от высоких потолков. Чем ближе я подходила к кабинету номер четыре, тем сильнее сжималось сердце. Этот старый кабинет литературы всегда казался мне особенным местом — здесь время словно замирало среди книжных полок и запаха старой бумаги.

Я остановилась перед дверью. Глубоко вздохнула, поправила сумку на плече и толкнула тяжелую дубовую створку.

Кабинет встретил меня полумраком и тишиной. Али уже сидел там, за большим круглым столом в центре комнаты. Свет из высокого окна падал ему на плечи, создавая вокруг него ореол, но его лицо оставалось в тени. Он не поднял головы, когда я вошла, но я знала — он почувствовал каждый мой шаг.

Я молча подошла к столу и села на стул напротив него. Между нами было пространство старого, исцарапанного дерева, которое казалось сейчас непреодолимой пропастью. Али медленно, почти торжественно, положил на середину стола тяжелую книгу в темном переплете. Она легла с глухим стуком, подняв едва заметное облако пыли.

— Начнем, — произнес он, и в этом единственном слове я услышала начало урока, который обещал быть гораздо сложнее, чем просто разбор классической поэзии.

Тишина в кабинете номер четыре была плотной, почти осязаемой. Али сидел неподвижно, и только едва заметное движение его пальцев, постукивающих по корешку книги, выдавало его присутствие. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к тексту, словно он читал там нечто гораздо более глубокое, чем обычные строки.

— Рассказывай, — наконец произнес он, не поднимая головы. — Трагедия «Ромео и Джульетты». Конфликт долга и чувства. Это база, которую во всем мире проходят в девятом классе. Ты ведь училась в Париже, забияка. Надеюсь, там тебя учили не только изящно улыбаться, но и анализировать смыслы.

Я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает привычное упрямство.
— Конечно, я знаю это, — ответила я, стараясь придать голосу уверенности. — В основе лежит вражда двух семей, Монтекки и Капулетти. Юные герои становятся жертвами этой ненависти, их любовь — это протест против старых устоев, против вражды, которая не имеет смысла...

Я начала рассказывать, выстраивая фразы так, как нас учили в школе. Я говорила о роке, о предопределенности, о том, как Шекспир мастерски сталкивает свет и тьму. Но чем дольше я говорила, тем тяжелее становился взгляд Али. Он медленно поднял глаза, и я почувствовала, как нить моих рассуждений начинает истончаться. Его присутствие подавляло, оно вытягивало из меня слова, оставляя лишь пустоту. В какой-то момент я замялась, подбирая нужное слово, чтобы описать финал сцены в склепе, но фраза застряла в горле. Я замолчала, растерянно глядя на него.

Али не спешил помогать. Он выдержал паузу, которая показалась мне вечностью.

— Забыла? — его голос прозвучал с явной издевкой. — Может быть, тебе стоит побольше времени уделять подготовке, а не разглядыванию столовых салфеток в чужих руках?

Я замерла. Кровь мгновенно прилила к моим щекам. Так вот что его на самом деле волновало. Не Шекспир, не мои знания, а тот нелепый, невинный жест Рашида-Али.

— Если бы ты тратила столько же сил на изучение классики, сколько на то, чтобы позволять посторонним людям вытирать тебе рот, ты бы не запиналась на элементарных вещах, — добавил он, и в его глазах снова полыхнуло то самое темное пламя, которое я видела в столовой. — Спеши к подготовке, забияка. Время уходит, а твой интеллект, кажется, пасует перед твоим кокетством.

Я не выдержала и демонстративно, с силой закатила глаза, откинувшись на спинку стула.
— Подскажи уже, Али, великий моралист, — бросила я, стараясь скрыть, как сильно меня задели его слова. — Что там было после монолога Ромео?

Он на мгновение сжал челюсти, но затем, чеканя каждое слово, подсказал мне ключевой момент о письме монаха Лоренцо, которое не дошло до адресата. Его подсказка была точной и холодной. Я подхватила мысль и закончила рассказ, чувствуя, как между нами натягивается невидимая струна.

Оставшееся время мы провели в почти полном молчании. Мы действительно «готовились»: шелестели страницы, скрипели ручки, Али изредка делал краткие замечания по тексту, а я старалась не смотреть в его сторону. Это была странная подготовка — интеллектуальное сражение, где каждое слово было ходом в шахматной партии. Я чувствовала его недовольство, его негласное осуждение, но в то же время я ощущала, что он не может просто игнорировать мое присутствие.

Когда наконец прозвенел последний звонок, возвещающий об окончании всех уроков, звук показался мне избавлением. Школа наполнилась привычным шумом: топотом сотен ног, криками, хлопаньем дверей.

Я начала медленно собирать книги в сумку. Али встал первым. Он не попрощался, не посмотрел на меня. Он просто закрыл свою книгу, взял вещи и направился к выходу, вновь превращаясь в ту неприступную крепость, которой был с самого начала.

Я вышла следом, вливаясь в поток учеников, спешащих домой. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая школьный двор в длинные, тревожные тени. Я видела Дефне и Софи, которые о чем-то спорили у ворот, видела Рашида-Али, который махал кому-то рукой, садясь в машину. Всё возвращалось в привычное русло, но я знала, что внутри меня этот день оставил глубокий след.

Школьный двор был залит золотистым светом заходящего солнца, который длинными полосами ложился на асфальт, превращая обычные тени учеников в причудливые силуэты. Я увидела впереди Дефне и Софи — они стояли у самых ворот, о чем-то сосредоточенно перешептываясь. Я уже подняла руку, чтобы помахать им и крикнуть, чтобы они подождали меня для совместного похода в общежитие, как вдруг моя сумка завибрировала.

Мелодия звонка ворвалась в шум улицы, заставив меня остановиться. Я выудила телефон и замерла, увидев на экране имя: Давид. Мой брат, мой вечный соратник по детским проказам и человек, чей голос всегда возвращал меня домой, в Париж.

— Алло, Давид! — я прижала трубку к уху, невольно расплываясь в улыбке.

— Привет, заноза, — раздался в трубке его теплый, чуть хрипловатый голос. — Ты там еще не превратилась в чопорную леди в своей новой школе? Мы тут с парнями уже начали забывать, как звучит твой смех. Скучаю, сестренка.

— Я тоже очень скучаю, Давид... Если бы ты знал, какой тут сумасшедший день, — вздохнула я, чувствуя, как от его слов на душе становится теплее.

— Слушай, у меня для тебя сюрприз. Я сейчас на футбольном стадионе, — он продиктовал адрес, который находился всего в нескольких кварталах от школы.

— Что? — я округлила глаза. — Ты на стадионе? Давид, не говори мне, что ты всё-таки поступил в футбольную академию.

— Именно так, Роза! Я прошел отбор. Теперь я официально в деле.

— Боже, Давид! Это потрясающе! — я почти закричала от восторга. — Но почему ты просишь меня прийти именно сейчас? Репетиция?

— Нет, — он рассмеялся. — У нас сейчас свободное время. Мы будем просто сидеть на трибунах, немного перекусим, поболтаем. Приходи, я хочу тебя увидеть, пока меня не заперли на базе.

Я закусила губу. Мои подруги уже начали медленно выходить за ворота.
— Хорошо, я иду! Жди меня, я буду через десять минут!

Я прикрыла трубку ладонью и, набрав в легкие побольше воздуха, крикнула вслед уходящим Дефне и Софи:
— Девочки! Идите без меня! Я сама дойду до общежития, не волнуйтесь!

Они не обернулись. Софи что-то активно доказывала Дефне, и их фигуры продолжали удаляться. Я на мгновение замерла, глядя им в спины. Внутри шевельнулось неприятное чувство — то ли они действительно не услышали меня из-за городского шума, то ли... просто предпочли не слышать. «Вроде услышали, а вроде и нет», — пронеслось у меня в голове. Мне на секунду показалось, что они нарочно игнорируют меня после всей этой истории с Рашидом-Али и Али, и этот укол холодного одиночества заставил меня поспешить.

— Давид, я уже бегу! Скоро буду! — выпалила я в трубку и отключила телефон.

Я развернулась и со всех ног помчалась в сторону стадиона. Ветер свистел в ушах, развевая мои волосы, и тяжелая сумка била по боку, но я не обращала на это внимания. Мне нужно было это свидание с братом, этот островок родного дома среди хаоса новых чувств и непонятных врагов.

Когда я, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, влетела на территорию стадиона, запах стриженой травы и свежего ветра ударил мне в лицо. Огромная чаша трибун возвышалась над полем, которое в лучах заката казалось изумрудным ковром.

У входа на трибуны я сразу увидела его. Давид стоял, прислонившись к перилам, в своей спортивной куртке, и, заметив меня, широко раскинул руки для объятий. Я бросилась к нему, чувствуя, как вся тяжесть этого дня наконец спадает с моих плеч.

Но стоило мне отстраниться и бросить случайный взгляд вниз, на залитое солнцем поле, как сердце пропустило удар. Там, среди нескольких парней, гоняющих мяч в конце тренировки, я с изумлением увидела Рашида-Али.