Не та Роза

Дорога до общежития казалась бесконечной. Мы с Дефне буквально тащили Софи на себе, чувствуя, как её тело обмякло, лишившись всяких сил. В комнате мы, не задавая лишних вопросов, помогли ей лечь. Она уснула почти мгновенно — это был тяжелый, болезненный сон человека, который выплакал всю душу до самого дна.

Потом мы с Дефне долго сидели на стульях. А на столе остывал горький кофе, в вазочке лежало сухое печенье, которое на вкус казалось пеплом. Мы не проронили ни слова. Мы просто сидели и смотрели в одну точку на стене, словно пытались разглядеть там ответы на вопросы, которые боялись произнести вслух. В моих глазах всё еще стоял замах Али и то, как его кулак дрожал в воздухе. Весь мой сотворенный образ «холодного праведника» разбился вдребезги об этот пустой коридор.

Ночь прошла в тяжелом забытьи. Мой телефон на тумбочке то и дело вибрировал, озаряя комнату мертвенным светом экрана. Отец и Луи звонили снова и снова. Десятки пропущенных из Парижа. Каждое уведомление было как зов из прошлой жизни, в которую мне уже не было возврата. Я не брала трубку. У меня просто не было сил лгать, что у меня всё хорошо.

Утро началось с резкой боли в затекшей шее. Оказалось, мы с Дефне так и уснули прямо за столом, положив головы на руки. Солнце уже вовсю заливало кухню — мы безнадежно проспали.

В школу мы собирались в лихорадочной спешке. Софи так и не встала. Она лежала, отвернувшись к стене, накрывшись одеялом с головой. На наши попытки заговорить она не отвечала, лишь сильнее куталась в кокон. Мы оставили её, не зная, что делать, и побежали на уроки.

Весь учебный день прошел как в тумане. Шумные перемены, голоса учителей, скрип мела по доске — всё это существовало где-то за толстым стеклом. В большой перемене мы с Дефне сидели в столовой, машинально ковыряя вилками в тарелках. Мы даже не смотрели друг на друга. Между нами висело молчание, тяжелое, как грозовая туча. Каждая из нас переваривала увиденное по-своему, и, кажется, ни одна не была готова к обсуждению.

После уроков, согласно расписанию, наступило время дополнительных занятий. Я до сих пор не выбрала третий предмет, поэтому ноги сами понесли меня туда, где было единственное убежище — в музыкальный класс.

Едва я открыла дверь, до меня донеслись звуки пианино. За инструментом сидел Рашид-Али. Его русые волосы золотились в лучах заходящего солнца, а пальцы легко и игриво порхали по клавишам. Заметив меня, он не прервал игру, а наоборот — добавил в мелодию больше красок, больше экспрессии. Он улыбнулся мне той самой открытой, лучезарной улыбкой, которая вчера так взбесила моего напарника по «Золушке». Он явно пытался привлечь мое внимание, завязать ту самую музыкальную дуэль, которая произошла между нами в прошлый раз.

Но внутри меня была пустота. Ни музыка, ни его обаяние не находили отклика. Я смотрела на его танцующие пальцы и видела сжатый кулак другого Али. В голове пульсировала мысль, что через час мне придется идти в библиотеку и сидеть один на один с человеком, который вчера едва не превратился в зверя. Настроение было безнадежно испорчено, и даже любимые ноты казались сегодня фальшивыми.

После музыки я долго сидела в пустом классе, не в силах заставить себя пошевелиться. Тишина давила на уши, а перед глазами все еще стояли утренние пропущенные от отца. Я чувствовала себя зажатой между двумя мирами: один — далекий, парижский, тянул меня назад звонками, в которых слышались упреки и тоска; другой — стамбульский, пугал своей непредсказуемостью и скрытой агрессией.

Внезапно мой телефон на парте коротко и резко завибрировал. Я вздрогнула. Это было уведомление из нашей новой группы в мессенджере — той самой, которую создали специально для нас, «наказанных». Первое сообщение. И оно было от него.

Али: «Забияка, живо в библиотеку!»

Я смотрела на экран, и внутри меня закипала смесь раздражения и необъяснимой тревоги. Ни «здравствуй», ни «пожалуйста». После всего, что я видела вчера в том темном коридоре — его ярости, его занесенной руки, его шока, — он смеет обращаться ко мне в таком тоне? Как будто ничего не произошло. Как будто он всё тот же суровый страж порядка, а я — провинившийся ребенок.

Тяжело вздохнув, я собрала свои блокноты и сценарий. Колени до сих пор слегка подрагивали. Перед тем как выйти, я нашла Дефне. Ей сегодня предстояло не менее тяжелое испытание — первая подготовка декораций вместе с Лейлой. Мы обменялись короткими, сочувствующими взглядами.
— Удачи, — шепнула она мне, но в её глазах я видела только страх.

Я направилась к библиотеке. Это было сердце нашей гимназии — огромное, величественное здание с высокими сводчатыми потолками и бесконечными рядами дубовых стеллажей, уходящих в полумрак. Здесь пахло старой бумагой, кожей и пылью веков. Шаги по паркету отдавались гулким эхом, которое, казалось, укоряло любого, кто посмеет нарушить эту священную тишину. Библиотека была похожа на храм знаний, но сегодня для меня она ощущалась как клетка.

Я вошла внутрь, озираясь по сторонам. Огромные окна пропускали косые лучи заходящего солнца, в которых танцевали золотистые пылинки. В самом центре зала, за длинным массивным столом, я заметила его.

Али сидел неподвижно, склонившись над книгами. Свет падал на его лицо, делая его черты еще более резкими, почти высеченными из мрамора. Он не поднял головы, когда я подошла, но я была уверена — он почувствовал мое приближение.

Сердце забилось где-то в горле. Я вспомнила, как Софи закрывала глаза, ожидая его удара, и невольно замедлила шаг. Но отступать было поздно. Я пододвинула тяжелый стул и села напротив него, стараясь, чтобы звук дерева по полу не прозвучал слишком вызывающе.

— Привет, — тихо произнесла я, глядя на его сцепленные в замок пальцы. Мой голос слегка дрогнул, выдавая то смятение, которое я так старательно пыталась скрыть за маской парижского безразличия.

Я сидела напротив него, чувствуя, как тишина библиотеки, обычно мирная и величественная, превращается в нечто удушливое. Моё «привет» повисло в воздухе, не встретив никакого отклика. Али даже не поднял головы. Его взгляд был прикован к страницам, а лицо казалось застывшей маской, лишенной всяких эмоций. Вместо ответа он лишь едва заметно кивнул — сухой, почти механический жест, который был холоднее ледяного ветра с Босфора.

Он медленно пододвинул ко мне тяжелую раскрытую книгу. Его пальцы, длинные и сильные, уверенно легли на переплет. Я заметила, что некоторые абзацы были жирно подчеркнуты карандашом — аккуратные, прямые линии, за которыми чувствовался его педантичный характер.

— Выучи их, — коротко бросил он. Его голос был ровным, лишенным вчерашней ярости, но в этой монотонности слышалась стена, которую он снова возвел между нами.

Я опешила. Мои брови невольно взлетели вверх.
— Эм... — я замялась, глядя то на него, то на книгу. — Ты же сам говорил, что нам запрещено встречаться наедине для подготовки. Твои правила, помнишь?

Али на мгновение замер. Его ресницы дрогнули, и он наконец поднял на меня взгляд — тяжелый, непроницаемый.
— А, ну... — он на секунду запнулся, и в этой паузе мне почудилось легкое замешательство. — Здесь были другие ученики. Но они вышли за минуту до твоего прихода. Это... не входило в мои планы.

Он сделал паузу, словно взвешивая, стоит ли добавлять что-то еще, а затем отрезал:
— Не ворчи. И просто читай.

Я демонстративно закатила глаза, так, чтобы он это видел. Взяв книгу, я вчиталась в подчеркнутые строки и почувствовала, как внутри всё падает. Физика. Квантовая механика и законы термодинамики. Самый сложный, самый ненавистный предмет, который в Париже вызывал у меня только желание закрыть учебник и никогда его не открывать. Цифры и формулы казались мне бездушными символами, лишенными всякой мелодии.

Я честно попыталась сосредоточиться, но буквы расплывались. Я невольно поймала себя на том, что смотрю на него поверх страниц. В золотистом свете библиотеки, на фоне бесконечных книжных полок, Али выглядел невероятно красиво. Его профиль был безупречен, а в сосредоточенном выражении лица читалась порода. Но стоило мне залюбоваться этим спокойствием, как в памяти, словно кадры из фильма ужасов, всплыла вчерашняя сцена. Пустой коридор. Софи, прижавшаяся к стене. И его кулак, занесенный для удара.

Я вздрогнула. Дрожь пробежала от затылка до самых кончиков пальцев. Вопрос вырвался раньше, чем я успела его обдумать:
— А почему ты вчера чуть не ударил Софи?

Али вздрогнул. Это было едва заметное движение плеч, но я его поймала. Он медленно закрыл свою книгу, глядя куда-то в пространство между стеллажами. На его лбу пролегла глубокая складка. Он молчал так долго, что я уже пожалела о своей дерзости.

— Это не твоё дело, — наконец произнес он. Голос был холодным, но в нем проскользнула надтреснутая нота, которую он тут же скрыл за новой порцией безразличия.

Я снова закатила глаза — кажется, это становилось моим единственным способом защиты. Ладно. Не моё дело. Я вернулась к физике, хотя понимала в этих формулах не больше, чем в китайской грамоте. Спрашивать у него объяснений? Ни за что. Лучше я провалю экзамен, чем признаю перед этим «святошей», что мне нужна помощь.

Тишина снова воцарилась за нашим столом, прерываемая лишь шелестом страниц. Но через несколько минут её бесцеремонно прервал скрип массивных входных дверей.

Я обернулась. В зал входил Рашид-Али. Его русые волосы были слегка взъерошены, а на лице сияла та самая открытая, солнечная улыбка, которая, казалось, освещала всё вокруг. Рядом с ним шел какой-то парень, видимо, его друг — они тоже несли охапки тетрадей, явно собираясь присоединиться к общему мучению под названием «подготовка».

Рашид-Али сразу заметил нас, и его глаза весело блеснули. Я почувствовала, как Али рядом со мной напрягся, словно натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду.

Я сидела, уткнувшись в учебник физики, и чувствовала, как буквы превращаются в черных муравьев, ползающих по бумаге. Холодный профиль Али, сидящего напротив, казался высеченным из льда, и это давило на меня сильнее, чем законы термодинамики.

Рашид-Али не прошел мимо, а направился прямо к нашему столу. Его походка была легкой, уверенной, полной того самого дружелюбия, которое так диссонировало с угрюмой аурой моего напарника.

— Ассаламу алейкум, — произнес Рашид-Али, останавливаясь рядом. В его голосе слышалась искренняя теплота.

Али даже не шелохнулся. Его взгляд оставался прикованным к странице, и лишь на мгновение его челюсть сжалась чуть сильнее.
— Ва алейкум ассалам, — ответил он сухо, отрывисто, словно бросил камень в воду. Никакого интереса, никакого желания продолжать беседу.

Друг Рашида-Али потянул его за рукав, указывая на свободный стол в паре метров от нас, намекая, что пора приниматься за дело.
— Сейчас, — отмахнулся Рашид-Али и, бесцеремонно наклонившись над нашими книгами, заглянул в мой конспект. Его лицо оказалось слишком близко к моему, и я невольно почувствовала легкий аромат его парфюма.
— Ого, Роза... Кажется, ты явно отстаешь от этого профессора. Тебе помочь?

Я не успела ответить. В кармане моей юбки бешено закрался телефон. Вибрация была такой сильной, что, казалось, ее слышно на всю библиотеку. Я вытащила его и почувствовала, как сердце пропустило удар. Луи.

Я быстро сбросила вызов. Сейчас не время. Но телефон не унимался. Луи словно сошел с ума. Уведомления посыпались одно за другим, заставляя экран вспыхивать без остановки. Я краем глаза видела текст: «Где ты?!», «Почему не отвечаешь?», «Ты в порядке?». И следом — целая череда сообщений, состоящих из одного слова: «СРОЧНО!», «СРОЧНО!», «СРОЧНО!».

Рашид-Али что-то спрашивал меня, улыбаясь, но я его не слышала. Паника из Парижа просачивалась в этот зал через экран. Луи увидел, что сообщения прочитаны, и, не давая мне и секунды, чтобы набрать ответ, нажал на видеовызов. Громкая, вызывающая мелодия разрезала священную тишину библиотеки.

Али раздраженно и очень тяжело вздохнул. Его терпение явно подошло к концу.
— Выключи, — процедил он сквозь зубы.

Я только потянулась к кнопке ответа, чтобы быстро сказать Луи, что я на занятиях, как вдруг рука Али метнулась вперед. С молниеносной скоростью он просто выхватил телефон из моих рук.

— Эй! — вскрикнула я, застыв на месте от такой наглости.

Из динамика уже доносился срывающийся, почти рыдающий голос Луи:
— Роза. Где Роза?! Роза, ответь мне! Что происходит?!

Я вскочила, пытаясь отобрать свой телефон, но Али был выше и быстрее. Он отвел руку в сторону, не давая мне дотянуться. Рашид-Али, привлеченный шумом, тоже наклонился ближе к телефону, с любопытством разглядывая экран:
— О, а это еще кто? Твой парень из Франции? — в его голосе проскользнула лукавая усмешка.

Луи в телефоне продолжал кричать, требуя меня к аппарату, его лицо на экране было красным от волнения. Тогда Али, не меняясь в лице, резко поднес телефон к своему лицу, так что Луи увидел его холодные, темные глаза.

— Она занята, — отчеканил Али своим ледяным, не терпящим возражений тоном.

И прежде чем Луи успел вымолвить хоть слово, Али нажал на отбой и просто отбросил телефон на стол, словно это была какая-то грязная вещь.

Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на него. В библиотеке повисла такая тишина, что было слышно, как бьется моё сердце. Али снова опустил взгляд в книгу, как будто ничего не произошло, оставив меня наедине с моим шоком и яростью.

Я стояла перед ним, и внутри меня всё клокотало. Парижская кровь, всегда такая горячая и непокорная, требовала выхода. Это было слишком. Его холодность, его заносчивость, а теперь еще и это грубое вторжение в мою личную жизнь. Кто он такой, чтобы решать, когда мне говорить с другом? Кто он такой, чтобы бросать мой телефон, словно ненужный хлам?

— Ты... как ты смеешь?! — выдохнула я, и мой голос, сорвавшись на дрожащий шепот, прорезал тишину библиотеки, как лезвие. — Это мой телефон! Это моя жизнь! Ты не имеешь права!

Я уже готова была сорваться на крик, готовая выплеснуть на него всё: и вчерашнюю сцену в коридоре, и сегодняшнее унижение, и всю ту несправедливость, что обрушилась на меня с самого приезда. Мои руки сжались в кулаки, я подалась вперед, едва не опрокинув стул.

Но в этот момент теплая ладонь легла мне на плечо. Рашид-Али, который всё это время наблюдал за нами с легким недоумением, мягко, но уверенно придержал меня.
— Тсс, Роза, тише... — его голос прозвучал удивительно спокойно и мелодично, сбивая накал моей ярости. — Мы в библиотеке, здесь стены имеют уши. Не стоит тратить нервы на пустяки. Али просто... ну, ты же знаешь его. Он слишком серьезно относится к дисциплине.

Я резко дернула плечом, сбрасывая его руку, но пыл немного угас. Я продолжала тяжело дышать, буравя Али взглядом, полным яростного негодования. Я хотела, чтобы он почувствовал всю степень моей ненависти.

Али медленно, с каким-то запредельным спокойствием поднял голову. Он посмотрел мне прямо в глаза — глубоко, испытывающе, без тени вины. В его зрачках отражался свет ламп, но внутри них по-прежнему была лишь ледяная пустыня.

— Не смотри на меня так, забияка, — произнес он, и в его голосе проскользнула едва уловимая насмешка, которая задела меня сильнее любого оскорбления. — Будто я разбил твой телефон. Посмотри сама, если на нем есть хоть одна царапина — я куплю тебе новый. Но сейчас мы здесь не для разговоров с Францией. Сейчас ты должна учиться.

Эти слова стали последней каплей. «Куплю новый». Он думал, что всё в этом мире можно измерить деньгами и правилами. Он даже не понимал, что Луи мог звонить по делу, что там, в Париже, могло случиться что-то действительно важное.

— Подавись своим новым телефоном, — прошипела я.

Я больше не могла здесь оставаться. Воздух библиотеки стал для меня ядовитым. Резким движением я сгребла со стола свой телефон, блокноты и тяжелый учебник физики, который теперь вызывал у меня только тошноту.

— Роза, постой! — Рашид-Али что-то крикнул мне вслед, его голос был полон беспокойства, но я уже не слушала.

Я почти бежала по проходу между стеллажами. Мои шаги по паркету звучали как выстрелы. Я вылетела из зала, и тяжелые дубовые двери с грохотом захлопнулись за моей спиной, оглашая коридор гулким, протестующим звуком.

Я оказалась одна в пустом коридоре, прижимая вибрирующий телефон к груди. Мои руки дрожали. Я ненавидела эту школу, я ненавидела эти правила и больше всего на свете я ненавидела Али, который возомнил себя моим хозяином.

Я стояла в пустынном коридоре, прижавшись спиной к массивной дубовой двери библиотеки. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица, а пальцы дрожали так сильно, что я едва попадала по экрану. Гнев на Али все еще обжигал изнутри, но страх за Луи был сильнее. Я не могла ждать ни секунды. Дрожащим пальцем я нажала на иконку вызова.

Луи ответил мгновенно, будто держал телефон в руках, не смыкая глаз. Его лицо заполнило экран — осунувшееся, бледное, с темными кругами под глазами. Увидев меня, он закрыл глаза и издал долгий, рваный выдох, больше похожий на стон облегчения.

— Слава богу... — прошептал он, и я увидела, как его плечи наконец опустились. — Роза, ты жива. Ты в порядке.

— Прости, Луи, — быстро заговорила я, оглядываясь по сторонам и стараясь понизить голос, хотя эмоции рвались наружу. — Прости, что не отвечала. Я сейчас не могу говорить долго, у меня подготовки, дополнительные занятия... Давай созвонимся вечером, когда я буду в комнате, хорошо?

Но мой спокойный тон его не убедил. Напротив, в его глазах вспыхнула тревога, смешанная с какой-то лихорадочной подозрительностью.

— Роза, кто это был? — его голос стал резким, почти обвиняющим. — Те парни... я видел их в экране. Кто они такие? Почему один из них отобрал у тебя телефон?

— Луи, это просто... — я запнулась, не зная, как объяснить всё это безумие с наказанием, спектаклем и Али.

— Роза, я схожу с ума здесь! — Луи сорвался на крик, и его голос из динамика эхом разнесся по гулкому коридору. — Ты в чужой стране, в какой-то закрытой школе, и ты находишься наедине с этими парнями?! Кто они такие?! Почему они ведут себя так, будто имеют над тобой власть? Ответь мне!

Я открыла рот, чтобы успокоить его, чтобы сказать, что это всего лишь школьные будни, пусть и странные, но в этот момент тишину коридора разрезал другой звук — сухой и властный голос.

— Что здесь происходит?!

Я вздрогнула и обернулась. Ко мне стремительной походкой приближалась женщина из администрации — строгий пучок, очки на цепочке и взгляд, не обещающий ничего хорошего.

— Это библиотека! — почти прошипела она, её лицо исказилось от возмущения. — Здесь священная тишина, а вы орете на весь этаж так, будто находитесь на базаре! Как вы смеете так неуважительно относиться к правилам гимназии?

— Простите, я... — я почувствовала, как краска стыда заливает мои щеки.

Луи в телефоне продолжал что-то выкрикивать, требуя объяснений, и его голос только подливал масла в огонь. Женщина уже открыла рот для новой порции нравоучений, её палец угрожающе поднялся вверх. Чтобы не допустить скандала и прекратить эти нескончаемые ругательства, которые могли дойти до директрисы, я резко нажала на отбой, даже не попрощавшись с ним.

— Простите, это больше не повторится, — быстро пробормотала я, пряча телефон в карман.

Под строгим, буравящим взглядом женщины мне не оставалось ничего другого, кроме как потянуть на себя тяжелую ручку двери. Сдавшись обстоятельствам и спасаясь от позора, я набрала в легкие воздуха и снова шагнула в библиотеку — туда, где меня ждал холодный взгляд Али и насмешливое любопытство Рашида-Али.

Когда я снова переступила порог библиотеки, мне казалось, что на меня смотрят все — даже портреты ученых на стенах. Тишина была такой гулкой, что каждый скрип моих кед по паркету звучал как признание в позоре. Я чувствовала на себе взгляды парней: Рашид-Али смотрел с любопытством и сочувствием, а Али... Али просто опустил глаза в книгу, едва я вошла в его поле зрения.

Я неловко, стараясь не шуметь, опустилась на свой стул. Рашид-Али, поняв, что буря миновала, наконец сел к своему другу, и их негромкое перешептывание стало фоном для нашей странной изоляции. Я снова положила перед собой этот злополучный учебник физики, раскрывая его на тех самых подчеркнутых страницах.

— На пятьдесят третьей странице есть примеры под эту тему, — раздался голос Али. Он по-прежнему не поднимал взгляда, но его голос уже не был колючим. — Я надеюсь, что сейчас ты их выучишь.

Я промолчала, послушно перелистывая страницы. На пятьдесят третьей я увидела ту же картину: его аккуратный, твердый почерк, пометки на полях, важные формулы, взятые в строгие рамки. Он действительно готовился к этому занятию. Пока я препиралась с администрацией и плакала в трубку другу, он прокладывал для меня путь сквозь дебри науки.

Вдруг сбоку от книги появилось какое-то движение. Али протянул руку, и на край стола легла крупная, тяжелая груша.
— На, — коротко бросил он.

Я подняла голову, глядя на фрукт, а потом на него. Я отрицательно покачала головой. С самого детства я была убеждена: нет ничего лучше холодного грушевого сока, а сам плод всегда казался мне слишком зернистым и неудобным. Но Али, кажется, не привык принимать отказы. Он решительно пододвинул грушу вплотную к моему локтю.

— Не дуйся и ешь, — произнес он, и я готова была поклясться, что в его голосе проскользнула едва заметная усмешка. — Они не ядовитые.

Я замялась, но сопротивляться этой внезапной заботе было выше моих сил. Я взяла грушу и благодарно кивнула. В этот момент Али наконец поднял голову. Наши взгляды встретились и сцепились, как две шестерни. Он не отводил глаз, продолжая смотреть на меня — серьезно, испытывающе, почти гипнотически. Я застыла, не понимая, чего он ждет, и продолжала вопросительно смотреть в ответ, чувствуя, как время вокруг нас замедляется.

— Ешь, — повторил он, нарушив затянувшуюся паузу.

— Что? — я окончательно растерялась под его напором.

— Боже... Ешь, говорю, — выдохнул он, и в этом «боже» было столько затаенного терпения, что я невольно улыбнулась внутри себя.

Я поднесла фрукт к губам и откусила небольшой кусочек. О боже... Это был не просто фрукт. Это был концентрат осени и солнца. Груша оказалась невероятно сочной — сок буквально брызнул, наполняя рот сладостью, которая не имела ничего общего с приторным сахаром. Это был вкус прохладного меда, смешанного с ароматом цветущих лугов. Мякоть была такой нежной, что мгновенно таяла на языке, оставляя после себя бархатистое, освежающее послевкусие. Это был самый вкусный фрукт, который я когда-либо пробовала — Париж с его изысканными десертами в этот миг казался серым и пресным.

Я продолжала жевать, прикрыв глаза от удовольствия, и на мгновение забыла обо всем: о Луи, о физике, о Софи. А когда я снова посмотрела на Али, мое сердце пропустило удар. Он смотрел в свою книгу, делая вид, что занят, но я ясно увидела, как уголок его губ дрогнул и приподнялся. Совсем чуть-чуть, почти неуловимо.

Это была его улыбка. Первая настоящая улыбка, которую я увидела на этом мраморном лице. И она была прекрасна. Я почувствовала, как щеки предательски розовеют, и сама смущенно улыбнулась в ответ, пряча лицо за надкушенной грушей. Лед, который казался вечным, наконец-то дал глубокую трещину.

Я сидела, погруженная в удивительный вкус медовой груши и странное оцепенение, которое всегда охватывало меня при виде формул. В голове перемешались сладость плода и сухие строчки из учебника, когда тишину прорезал едва слышный, заговорщический шепот:

— Тсс... эй, Роза!

Я вздрогнула и обернулась. Рашид-Али, высунувшись из-за своего стола, с мальчишеским азартом указывал на фрукт в моей руке.
— Дай мне тоже, — прошептал он, и его глаза весело заблестели. — Выглядит слишком аппетитно, чтобы есть это в одиночку.

Я растерялась. Глядя на надкушенный бок груши, я пробормотала:
— Но... я ведь уже откусила. Это не очень вежливо.

— Ничего страшного, — легко отозвался он, уже протягивая руку. — Просто дай кусочек откусить, я умираю от голода.

Я начала медленно протягивать ему свою грушу, и Рашид-Али уже почти коснулся её пальцами, как вдруг воздух между нами что-то прорезало. Али, даже не удостоив нас взглядом и не отрываясь от своей книги, резким, отточенным движением выхватил из рюкзака вторую грушу и бросил её в сторону Рашида-Али.

Снаряд пролетел в считанных сантиметрах от моего лица. Рашид-Али едва успел поймать его в последнюю секунду, изумленно уставившись на Али.
— Мог бы спросить меня, — холодно бросил Али, переворачивая страницу. В его голосе не было злости, но сквозила такая властность, что спорить не хотелось.

Затем он наконец поднял глаза на меня. Его взгляд мгновенно стер улыбку с моего лица.
— А ты выпрямись, забияка, — приказал он. — Хватит витать в облаках. Сейчас я буду спрашивать тебя по всем подчеркнутым абзацам.

Я тут же вытянулась в струнку, чувствуя, как по спине пробежал холодок ответственности. Рашид-Али тоже мгновенно посерьезнел, выпрямил спину и, тихо шепнув «Спасибо», вгрызся в свою порцию груши. Али мысленно кивнул сам себе, закрыл книгу и, положив на неё свои ладони, в упор посмотрел на меня.

— Итак, — начал он, и его голос стал похож на голос строгого экзаменатора. — Расскажи мне о втором законе термодинамики и о том, почему энтропия в замкнутой системе никогда не уменьшается. Что это значит для Вселенной?

Я замялась. Моё сердце ухнуло куда-то вниз. Я лихорадочно начала листать страницы, надеясь зацепиться взглядом за нужную строчку, но Али одним движением забрал у меня книгу.
— Смотри на меня, а не в текст, — повторил он вопрос.

Я судорожно пыталась выудить из памяти только что прочитанные слова.
— Это... ну... это значит, что энергия всегда переходит из одного состояния в другое, и... — я запнулась, чувствуя, как важное слово вертится на кончике языка, но не дается. — И порядок всегда стремится к хаосу...

Али выжидательно поднял бровь. — И? — надавил он.

— И... я забыла одно слово. Ключевое. Подскажешь? — я посмотрела на него почти умоляюще.

Прежде чем Али успел разомкнуть губы, Рашид-Али вдруг вскочил со своего места, размахивая огрызком груши.
— Давай я подскажу! — воскликнул он. — Это значит, что процессы необратимы, и общее количество...

Но Али медленно повернул голову в его сторону. Его взгляд был настолько тяжелым и выразительным, что Рашид-Али буквально застыл на полуслове. Воздух в библиотеке как будто наэлектризовался. Понимающе и немного виновато Рашид-Али медленно опустился обратно в свой стул, предпочтя больше не вмешиваться.

Али снова перевел взгляд на меня. — «Самопроизвольно», — тихо подсказал он начало предложения.

— А-а-а! — я радостно кивнула. — Самопроизвольно процессы могут протекать только в направлении увеличения беспорядка!

Али несколько секунд молча изучал моё лицо, словно проверяя, действительно ли я поняла суть, или просто повторила за ним.
— Хорошо, — наконец произнес он, и в его голосе послышалось подобие удовлетворения. — Но на выходных придется всё повторить. На сегодня всё. Завтра — алгебра. Подготовься, там я поблажек не дам.

Он встал, его стул тихо скрипнул по паркету. С резким, уверенным движением он начал собирать свои вещи в рюкзак, возвращаясь к своему привычному образу холодного и недосягаемого старосты. А я сидела, глядя на пустой стол, и понимала, что завтрашний день пугает меня чуть меньше, чем сегодняшний.

Вечер в общежитии окутал нас своей вязкой, тягучей тишиной. После библиотеки и бесконечного собрания «наказанных», где нас снова мучили наставлениями, я наконец-то смогла остаться наедине со своими мыслями на втором ярусе кровати. Софи внизу хранила молчание — она так и не призналась, что за яд Али влил ей в душу в том коридоре, но её бледность говорила сама за себя.

Первым делом я перезвонила Луи. Пришлось потратить добрых полчаса, чтобы убедить его, что «тот страшный парень с ледяным голосом» — всего лишь мой фанатичный напарник по учебе, и никто во Франции не должен объявлять Стамбулу войну. Луи ворчал, требовал, чтобы я купила газовый баллончик, но в итоге сдался.

Когда я повесила трубку, мои мысли предательски вернулись к Али. При воспоминании о нем я поймала себя на странной, почти запретной улыбке. Перед глазами стояла та мимолетная тень на его губах в библиотеке. «Боже, Роза, ты улыбаешься из-за того, что суровый шейх не отравил тебя грушей?» — подколола я сама себя, но на душе стало подозрительно тепло.

— Эй, парижанка, слезай! — позвала Дефне, похлопав по стулу. — Учительница сказала выучить реплики, иначе завтра на сцене нас распнут.

Я спустилась вниз, и мы устроились за столом, обложившись папками.
— Давай сначала твою «Золушку», — предложила Дефне, открывая сценарий.

Мы читали по ролям, смеясь над пафосными речами принца. Но когда я перевернула последнюю страницу, мой смех застрял в горле. В самом финале, после слов «И жили они долго и счастливо», было четко прописано: «Сцена венчания. Принц нежно обнимает Золушку, и спектакль завершается долгим поцелуем».

— О... — только и смогла выдавить я. Мои щеки вспыхнули так, что, казалось, в комнате стало светлее. Дефне посмотрела в текст, потом на меня, и разразилась таким хохотом, что едва не упала со стула.

— Ой, не могу! Поцелуй! С Али! — она вытирала слезы. — Роза, этого никогда не будет! Твой «принц» скорее совершит харакири этим самым сценарием, чем позволит твоим губам оказаться ближе, чем на километр к его лицу. Я вообще не представляю, как вы вальс будете танцевать. Он же будет держать тебя на расстоянии вытянутой руки, как палку с микробами!

— Да уж... — я криво усмехнулась, представляя Али, который пытается поцеловать меня с выражением лица, будто он пьет уксус. — Нам придется играть «Золушку на карантине».

— Ладно, — Дефне отдышалась и открыла свою папку. — Теперь мой ужас. «Ромео и Джульетта».

Я начала читать партию Ромео, стараясь подражать низкому голосу Рашида-Али. Мы дошли до знаменитой сцены на балконе. И тут... мы обе замолчали. Сценарий был безжалостен. Шекспир в версии нашей учительницы не скупился на нежности. «Ромео взбирается на балкон, берет Джульетту за талию. Сцена заканчивается страстным поцелуем, от которого Джульетта должна слегка лишиться чувств».

Дефне побледнела.
— Слегка лишиться чувств? — прошептала она. — Роза, если Рашид-Али реально полезет ко мне на балкон с поцелуями, я не «слегка» лишусь чувств, я просто впаду в кому! Ты видела его глаза? Он же не Али, он... он живой огонь!

— Слушай, — я хитро прищурилась, — по крайней мере, твой Ромео не будет читать тебе лекцию о грехопадении прямо во время сцены. Рашид-Али, по-моему, только и ждет момента, чтобы «взобраться на балкон».

— Замолчи! — Дефне в шутку кинула в меня ластик. — Это же катастрофа! У тебя — ледяная глыба, которую нельзя трогать, а у меня — русый искуситель, который, боюсь, слишком серьезно вживется в роль. Как мы завтра выйдем на сцену?!

Мы просидели за столом еще долго, перечитывая эти роковые строчки. Смех смехом, но завтрашняя репетиция висела над нами как дамоклов меч. Мы понимали: завтра в актовом зале сценарии перестанут быть просто бумагой, и нам придется столкнуться лицом к лицу с теми, кто вызывает в нас такой разный, но одинаково пугающий трепет.

Мир слишком тесен, чтобы спрятаться от Шекспира или Перро, и иногда самое страшное в спектакле — это не забытый текст, а то, что сердце начинает биться не по сценарию