Не та Роза

Барабан продолжал свой монотонный шелест, выплевывая судьбы одну за другой. Я всё еще стояла на сцене, сжимая в ладони листок с надписью «Золушка», чувствуя, как взгляды одноклассников прожигают во мне дыры.

Следом за мной  вышла Гюль. Она всегда была тихой, но в этой её тишине чувствовалась не скромность, а холодная рассудительность и преданность своей «королеве» — Лейле. Я помнила её в столовой: как она стояла плечом к плечу с дочерью директрисы, то и дело поправляя свой вызывающий блеск на губах, который блестел даже в разгар драки. Когда учительница объявила: «Фея-крестная», Гюль лишь едва заметно, торжествующе улыбнулась. Было в этом что-то пугающее — та, кто помогала Лейле травить нас, теперь по иронии судьбы должна была играть мою добрую наставницу. Я видела, как она обменялась быстрым взглядом с Лейлой, и в этом жесте не было ничего от сказочной доброты. Казалось, вместо волшебной палочки в этой постановке она приготовила для меня нечто куда более острое и ядовитое.

Затем потянулась череда ребят с нашего и параллельных классов. Роли разлетались как горячие пирожки, но это были уже не те яркие персонажи, о которых мечтали многие. Бора стал одним из стражников, Сюзанна — придворной дамой, кто-то вытянул роли горожан Вероны или гостей на балу. Напряжение в зале начало понемногу спадать, сменяясь усталостью и тихим шепотом обсуждений. Те, кому достались второстепенные и даже третьестепенные роли, выглядели разочарованными, но в то же время облегченно выдыхали: ответственности на них ложилось куда меньше.

— Следующий класс! — скомандовала учительница, и на сцену поднялась новая группа учеников.

Я не уходила, завороженно наблюдая за процессом. Казалось, главные карты уже разыграны, но в воздухе всё еще висел один важный вопрос: кто станет парой для Дефне-Джульетты?

Ребята из параллели подходили к барабану один за другим. Вновь посыпались роли слуг, гонцов и безымянных родственников Капулетти и Монтекки. И вот, когда очередь дошла до высокого парня с русыми волосами, в зале снова наступила та самая звенящая тишина.

Рашид-Али вышел к центру сцены. В свете театральных прожекторов его карие глаза казались почти янтарными. Он двигался легко, с той самой открытой улыбкой, которую я запомнила в музыкальном классе. Он крутанул стеклянный барабан так уверенно, будто приглашал его на танец, и выудил свой жребий.

Учительница взяла листок, и на её лице отразилось явное удовлетворение.
— Ромео! — провозгласила она.

Зал взорвался аплодисментами и свистом. Рашид-Али рассмеялся, картинно приложив руку к сердцу и слегка поклонившись. Я видела, как Дефне рядом со мной вспыхнула до кончиков ушей, пряча лицо в ладонях. Её мечта сбылась окончательно: она не просто Джульетта, она Джульетта при самом обаятельном Ромео, которого только можно было представить.

Я невольно перевела взгляд на своего «принца». Али по-прежнему стоял неподвижно, но его челюсть была плотно сжата. Два Али на одной сцене. Один — светлый, улыбчивый Ромео, другой — мрачный, суровый Принц. Один — тот, кто напугал меня своими запретами, другой — тот, кто узнал мою музыку.

Пасьянс был разложен. Две сказки, две трагедии, и мы все — запертые в рамках сценария, который нам не принадлежал. Я посмотрела на Рашида-Али, который теперь махал кому-то в зале, и вдруг осознала, что предстоящие репетиции станут чем-то гораздо большим, чем просто школьной постановкой. Это будет столкновение характеров, миров и, возможно, тех самых чувств, которые Али так старательно пытался запретить в нашей паре.

Когда последний листок жеребьевки покинул стеклянное чрево барабана, учителя начали раздавать нам увесистые папки со сценариями. Я приняла свою стопку листов, ощущая пальцами холодную гладкость бумаги, которая теперь стала моей конституцией на ближайшие месяцы.

Оглядывая зал, я невольно поймала себя на мысли, как странно и в то же время закономерно распорядилась судьба. Удивительно, но всем выпали роли, соответствующие их полу. Конечно, были несчастные девушки, которым достались роли мышей или тех самых коней, но, как я подумала, глядя на их расстроенные лица, у сказочных животных пола почти нет — только костюм, скрывающий человеческую сущность под слоем поролона и серого меха. Но главные герои... они все оказались на своих местах, словно невидимый режиссер подсмотрел в наши души перед тем, как смешать бумажки в барабане.

Зал наполнился шорохом страниц и гулом голосов. Все уже собирались уходить, когда я почувствовала, что кто-то приближается ко мне.

— Мои поздравления, Золушка, — раздался теплый, насмешливый голос.

Я обернулась. Рашид-Али стоял рядом, его карие глаза лучились дружелюбием. Он выглядел таким естественным в этом театральном хаосе, будто сцена была его родным домом.

— Знаешь, Роза, — он чуть склонил голову набок, разглядывая меня с легкой улыбкой. — При всем уважении к жребию, я думаю, тебе куда больше подошла бы роль Джульетты. В тебе есть эта парижская меланхолия, которая так нужна Вероне.

Я не успела ответить на его шутку. Воздух за моей спиной словно похолодел на несколько градусов. Али возник из ниоткуда, как тень, отделившаяся от стены. Он не делал лишних движений, просто встал рядом, и его присутствие мгновенно перетянуло на себя всё внимание.

— Поздравляю, — коротко бросил он Рашиду-Али. В этом слове не было радости, только сухая констатация факта.

Затем его ледяной взгляд переместился на меня. Али даже не улыбнулся, его лицо оставалось непроницаемой маской строгого закона.
— Не опоздай завтра на подготовку, — произнес он тоном, не терпящим возражений. — Библиотека, сразу после уроков.

Он бросил еще один короткий, нечитаемый взгляд на Рашида-Али — своего тезку и теперь, по сути, конкурента на сцене — и, не прощаясь, развернулся и вышел из зала размашистым, уверенным шагом.

Я осталась стоять, прижимая сценарий к груди, чувствуя себя так, будто оказалась между двух огней. Рашид-Али лишь приподнял бровь, глядя вслед моему напарнику, но промолчал.

В этот момент к нам подбежала Дефне. Она выглядела растерянной, её глаза метались по залу.
— Роза! Ты не видела Софи? Она просто испарилась, я не могу её найти, — выпалила она, но тут же осеклась, заметив, кто стоит рядом со мной.

Её щеки мгновенно залились ярким румянцем. Она замерла, неловко поправляя сумку, и смущенно улыбнулась. Рашид-Али, заметив её состояние, мягко улыбнулся в ответ — той самой улыбкой Ромео, которая, кажется, могла растопить даже ледники.

— А вот и моя Джульетта, — произнес он, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение. — Дефне, я поздравляю тебя. Кажется, нас ждет много работы на балконе.

Дефне лишь благодарно и очень робко кивнула, не в силах вымолвить ни слова от охватившего её восторга. Рашид-Али еще раз вежливо кивнул нам обоим и, попрощавшись, направился к выходу, оставляя после себя ощущение легкости, которое так контрастировало с тяжелой энергией «моего» Али.

Мы остались одни в пустеющем актовом зале под тускнеющим светом ламп. В руках у меня был сценарий «Золушки», а в сердце — предчувствие, что эта постановка вывернет наши жизни наизнанку.

Мы с Дефне медленно пробирались сквозь пустеющие коридоры, и каждый мой шаг был пронизан внутренним сопротивлением. Если бы решение зависело только от меня, я бы ни за что не стала искать Софи. Её поведение в последние дни напоминало затянувшийся холодный фронт: беспричинные обиды, колючие взгляды и стена молчания, которую я никак не могла пробить. Но Дефне была слишком предана нашей тающей на глазах «дружбе», и её тревога передалась мне вопреки здравому смыслу.

Мы обогнули старое крыло здания, где свет ламп был особенно тусклым, и внезапно замерли. В дальнем углу, у высокого окна, занавешенного сумерками, стояла Софи.

Она была не одна. Перед ней стоял парень, чья широкая, затянутая в темный пиджак спина показалась мне пугающе, до дрожи в коленях знакомой. Он не преграждал ей путь, не касался её, он просто стоял рядом, как монумент из холодного камня. Мы остановились в трех метрах, боясь нарушить это странное, вибрирующее от напряжения пространство. Дефне уже открыла рот, чтобы позвать её, но слова застряли у неё в горле.

Софи выглядела так, будто находилась на грани безумия. Её лицо было мертвенно-бледным, а голос, срывающийся на лихорадочный шепот, хлестал тишину коридора. Она что-то доказывала ему, вкладывая в каждое слово столько горечи и яда, что воздух вокруг них, казалось, начал искрить. Парень молчал, и это молчание было страшнее любого крика.

Внезапно Софи сорвалась.

— Замолчи! Просто замолчи! — вскрикнула она, и этот звук полоснул меня по нервам.

В следующее мгновение её рука взметнулась вверх. Хлёсткий, сухой звук пощёчины эхом разнесся по сводчатому коридору.

Парень медленно, с какой-то механической грацией повернул голову обратно. Его плечи дернулись, и он резко вскинул руку в ответном жесте. Это было мгновение первобытной ярости, когда контроль испаряется, оставляя лишь инстинкт. Софи, увидев этот замах, в ужасе отпрянула, прижавшись плечом к стене. Она резко отвернула лицо в сторону, вжимая голову в плечи, и крепко, до боли зажмурила глаза, ожидая неминуемого удара. Её фигура сжалась, став крошечной и беззащитной перед этой надвигающейся бурей.

В этот момент мы с Дефне, охваченные ужасом, сорвались с места и помчались к ним, готовые вмешаться. Но парень замер сам.

Его кулак дрожал в воздухе в считанных сантиметрах от её лица. Я видела, как бешено пульсирует жилка на его шее. Он сделал тяжелый, рваный вдох, словно силой загоняя демонов обратно внутрь. Его рука медленно, с видимым усилием опустилась и сжалась в тугой кулак у бедра. Он резко развернулся, чтобы уйти, и столкнулся с нами взглядом.

Это был Али.

Он выглядел так пугающе, как никогда прежде. Его глаза, обычно холодные и глубокие, сейчас пылали темным, разрушительным огнем. На его лице всё еще горел след от пальцев Софи. Увидев нас — а точнее, встретившись взглядом со мной, — он на мгновение застыл. В его глазах отразился подлинный шок. Это был взгляд человека, который меньше всего на свете хотел быть увиденным в такой момент. В нем не было ни капли той праведности, которую он демонстрировал раньше — только голая, неприкрытая ярость и горечь поражения.

Не сказав ни слова, не пытаясь ничего объяснить или оправдаться, Али сорвался с места. Он зашагал прочь, быстро и стремительно, почти исчезая в тенях коридора, оставляя нас в оглушительной тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием Софи.

Я стояла как вкопанная, глядя на пустой коридор, где только что исчез мой «Принц». Человек, который вчера учил меня правилам и дистанции, сегодня едва не ударил мою подругу. Весь мой мир, и без того хрупкий, затрещал по швам.

Мы с Дефне бросились к Софи, едва Али скрылся за поворотом, оставив после себя лишь тяжелый, давящий холод. Дефне оказалась рядом первой — она буквально влетела в Софи, обхватывая её руками, прижимая к себе так сильно, будто пыталась склеить осколки её разбитого самообладания.

— Софи! О боже, Софи, что это было? Что случилось? — голос Дефне дрожал от ужаса и непонимания.

Софи медленно, словно во сне, открыла глаза. Увидев нас, она не сразу пришла в себя — её взгляд сначала был пустым, блуждающим где-то в пространстве, но через мгновение реальность обрушилась на неё всей своей тяжестью. Она всхлипнула, сначала тихо, почти беззвучно, но этот звук быстро перерос в надрывный, горький плач.

Её рыдания становились всё громче, сотрясая всё тело. Она хваталась за плечи Дефне, задыхаясь от слез, и из её груди вырывался один и тот же вопрос, похожий на крик раненой птицы: — Почему?.. Почему, почему, почему?!

В этих словах было столько невыносимой боли, что у меня перехватило дыхание. Софи больше не могла стоять на ногах. Её спина медленно, сантиметр за сантиметром, начала скользить вниз по холодной, равнодушной стене. Она опустилась прямо на грязный пол коридора, закрыла лицо ладонями, прячась от мира, и зашлась в таком отчаянном рыдании, какого я никогда не слышала прежде.

Мы с Дефне опустились рядом, сев на пол по обе стороны от неё. Мы обнимали её, пытаясь стать для неё живым щитом.
— Софи, милая, расскажи нам... что он сделал? Что произошло? — Дефне гладила её по волосам, её голос был полон сострадания.

Но Софи будто провалилась в какую-то темную бездну своего горя. Она не слышала наших вопросов, не замечала наших рук. Она только качалась из стороны в сторону, захлебываясь слезами. Глядя на неё, я почувствовала, как моё собственное сердце сжимается от острой, пронзительной жалости. Несмотря на её странное поведение в последние дни, на её холодность и обиды, сейчас передо мной была просто сломленная девушка. Вся моя злость испарилась, оставив место лишь желанию защитить её.

Дефне продолжала шептать ей какие-то ласковые, успокаивающие слова, которые обычно говорят детям. Я же сидела молча, прижимаясь плечом к Софи. Я не знала, как успокаивать людей. В Париже, когда мне было плохо, я просто закрывалась в комнате, и музыка делала всё за меня. И Луи.

Рыдания Софи не утихали, эхо от её плача разлеталось по пустому коридору, и Дефне начала испуганно оглядываться. Мы были в элитной школе, где любой скандал мог обернуться катастрофой.
— Тише, тише, Софи... Нас могут услышать, — прошептала Дефне, вытирая слезы со щек подруги. — Пойдем домой. В общежитие. Там никто не увидит. Всё будет хорошо, слышишь? Мы рядом.

Мы с трудом помогли Софи подняться. Она была совсем слабой, её ноги подкашивались, а голова бессильно опустилась на плечо. Мы подхватили её под руки с двух сторон, став для неё опорой в буквальном смысле слова. Медленно, шаг за шагом, мы побрели к выходу из этого проклятого крыла школы, оставляя позади сумрак коридора и тайну, которая только что едва не закончилась ударом Али.

                               Али

Я шел по длинному, гулкому коридору, и звук моих собственных шагов казался мне навязчивым эхом. Мысли роились в голове, как потревоженные осы, и я никак не мог унять то раздражение, что жгло меня изнутри. Я злился на самого себя. Зачем я вообще подошел к ним? Зачем позволил себе заговорить с этим Рашидом-Али и той забиакой из Парижа?

«Глупец», — мысленно бросил я себе, сильнее сжимая лямку рюкзака. Мне следовало пройти мимо, остаться той самой невозмутимой тенью, которой я привык быть. Но нет, я ввязался в этот пустой разговор, в это бессмысленное «поздравляю». Рашид-Али со своей вечной, почти приторной улыбкой и Роза... девушка, которая одним своим присутствием превращала упорядоченный мир вокруг меня в хаос. В ней было слишком много вызова, слишком много того, что я старался обходить стороной.

Я зашел в пустой кабинет, чтобы забрать вещи. Тяжесть рюкзака на плече была почти приятной — она возвращала меня в реальность. Чтобы успокоить мечущийся разум, я вызвал в памяти образ своего дома. Там, на столе, меня ждала награда за этот бесконечный день — пакет со спелыми, тяжелыми грушами. Я купил их рано утром, когда город еще только просыпался. Я помнил их медовый аромат, пробивающийся сквозь плотную кожицу, и весь день представлял, как их сладость смоет горечь школьных забот.

И намаз. Скоро время вечерней молитвы. Я жаждал того момента, когда прохладная вода коснется моих рук и лица во время омовения, забирая с собой всю эту суету, гнев и шум актового зала. Мне нужно было склониться в тишине перед Всевышним, чтобы вернуть себе равновесие. Молитва — это единственный мост, по которому я мог уйти от этой элитной клетки в свой собственный, чистый мир.

Я шел к выходу, стараясь не поднимать взгляда от пола. В моей жизни всё имело свой четкий порядок, свои границы, установленные не людьми, а Тем, Кто выше нас. Я не искал разговоров с девушками — это было моим принципом, моим щитом. И избегая лишней близости даже в мыслях. Для меня они были лишь тенями в школьных коридорах, с которыми я был вынужден делить пространство, но не свою душу.

С этими мыслями — о прохладе воды, о вкусе груши и о тишине Магриба — я почти летел к выходу из старого крыла. Коридор был пуст, и я уже чувствовал на лице дыхание свободы, которая ждала меня за дверями школы.

— Али!

Голос ударил мне в спину, заставив сердце неприятно споткнуться. Женский голос. Требовательный, резкий, лишенный всякого уважения к моей тишине.

Я замер. Каждое волокно моего тела напряглось, словно я наткнулся на натянутую струну. Я тяжело, почти со стоном, выдохнул через нос и закрыл глаза. В этот миг я почувствовал, как видение спокойного вечера и аромат медовых груш тают, растворяясь в холодном воздухе коридора. Покой был украден.

Я медленно, нехотя обернулся, чувствуя, как на лицо возвращается привычная маска ледяного безразличия. В нескольких метрах от меня стояла Софи.

Я смотрел на неё, и внутри меня не было ничего, кроме глухой, изматывающей усталости. Она была последним человеком на земле, которого я хотел видеть перед тем, как предстать перед Богом в молитве. Её взгляд обещал проблемы, которые я не хотел решать, и разговор, к которому я не был готов.

— Чего тебе?— спросил я, и мой собственный голос показался мне чужим и колючим, как застывший на морозе металл.

— Тебя зовет учительница, — произнесла она.

Я прищурился, пытаясь понять смысл этих слов. Зачем? Репетиция? Или что-то другое?
— Почему? — спросил я, глядя куда-то в сторону окна, лишь бы не встречаться с ней глазами.

— Я не знаю, — ответила она. — Она велела мне проводить тебя.

Я нехотя кивнул. Если это приказ старших, я должен подчиниться, как бы сильно мне ни хотелось поскорее оказаться дома. Я последовал за ней, не замечая, как в её глазах вспыхнула какая-то странная, пугающая искра. Мы шли долго, петляя по переходам, которые я раньше не замечал. Гимназия казалась бесконечным лабиринтом. Наконец, она свернула в темный угол и жестом пропустила меня вперед.

Я шагнул в пустой коридор и тут же остановился. Дороги дальше не было. Передо мной была лишь глухая стена, ни одной двери, ни намека на присутствие учителя. Тишина здесь была тяжелой, почти осязаемой.
— Где учительница? — спросил я, чувствуя, как холодный пот выступает на затылке.

Она начала подходить ко мне, сокращая дистанцию.
— На самом деле, есть кое-о чем, о чем я хотела поговорить... — её голос изменился, стал тягучим и вкрадчивым.

— О чем? — я всё еще стоял на месте, не понимая, или, вернее, не желая верить в то, что происходит. Я не отходил, надеясь, что это лишь глупая шутка.

Но она продолжала наступать. Её взгляд стал хищным, лихорадочным. Только тогда я начал пятиться, пока мои лопатки не уперлись в холодную кладку стены. Я был загнан в угол.
— Что тебе нужно? — мой голос прозвучал резко, как щелчок кнута.

Она подошла почти вплотную. Я чувствовал её дыхание, и это было невыносимо.
— Знаешь, — прошептала она, — ты такой хороший... красивый. А особенно — горячий. Я с первого дня хотела это сказать, но ты даже повода не давал. Мне нравилось, что ты отстранен от этих девиц, но ты и со мной был таким же... Я знаю, это твоя религия, твои правила. Но больше я не буду прятать чувства. Никакая учительница тебя не звала. Я люблю тебя! Безумно! Слышишь?! ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Али пожалуйста женись на мне!

В этот миг всё внутри меня перевернулось. Гнев, чистый и обжигающий, вспыхнул в груди, смешиваясь с тошнотворным омерзением. Мне стало страшно за этот мир, где девушки могут так низко пасть, торгуя своим стыдом в пустых коридорах. Она произносила священное слово «брак», оскверняя его своим безумием.

Я резко отстранился, делая шаг в сторону, чтобы вырваться из её тени. Мои глаза, уверен, были полны ярости.
— Я выслушал тебя, — произнес я, и каждое моё слово было пропитано ледяным презрением. — Теперь слушай меня. Ты говоришь о любви, но ты — лишь пустой сосуд, лишенный скромности. В Писании сказано: «Скверные женщины — для скверных мужчин». Ты ищешь огня в людях, но забываешь о пламени Геенны, которое пожирает тех, кто сошел с пути истинного. Твоё лицо не покрыто стыдом, и это делает тебя никчемнее пыли под моими ногами. Не смей больше произносить моё имя своими нечестивыми губами.

Я развернулся, чтобы уйти, но она снова метнулась мне наперерез. Прежде чем я успел осознать, её руки сомкнулись вокруг моей талии. Шок парализовал меня. Чужое тепло, прикосновение запретного, физическая близость с чужой женщиной — это было подобно удару ножом в сердце моей веры. Моё тело окаменело. Я чувствовал, как каждая клетка моего существа кричит от омерзения.

Я схватил её за запястья и с силой, почти грубо, вырвал её руки. Моё дыхание стало тяжелым и рваным. — Сгинь! — выдохнул я. Но она, потеряв остатки разума, подалась вперед, пытаясь коснуться своими губами моего лица. Я отпрянул назад так стремительно, словно увидел перед собой ядовитую змею. Сердце колотилось в горле, а в голове пульсировала одна мысль: «Очиститься. Мне нужно немедленно очиститься от этой скверны».

Я рванулся прочь, чувствуя, как одежда в тех местах, где она меня коснулась, жжет кожу, словно пропитанная ядом. Мне хотелось бежать, не оглядываясь, до самой мечети, чтобы смыть с себя это ощущение чужого, нечистого присутствия. Но стоило мне сделать несколько шагов, как ее голос, теперь уже лишенный всякой нежности и полный горькой издевки, хлестнул меня по спине.

— Конечно, беги, Али! — выкрикнула она. — Спрячься за своими молитвами! Неужели твой Бог настолько слаб, что запрещает тебе даже смотреть на ту, кто готов отдать за тебя жизнь? Или ты просто боишься, что твоя вера рассыплется от одного моего поцелуя? Ты не праведник, ты просто трус, который прячется в тени Корана от настоящей жизни!

Эти слова ударили меня в самое сердце. Она посягнула на святое, пытаясь выставить мое смирение как слабость, а мою преданность Создателю — как страх. Я замер. Внутри меня что-то оборвалось. Медленно, чеканя каждый шаг, я развернулся и пошел обратно к ней. Мое лицо превратилось в маску из застывшего камня, а в глазах, я знал, горел огонь, способный испепелить.

Я подошел к ней почти вплотную, глядя на нее сверху вниз с таким ледяным презрением, что она невольно вжалась в стену. Она хотела меня разозлить? Что же, она добилась своего, но я не собирался кричать.

— Ты спрашиваешь о моей вере? — мой голос был тихим, но он вибрировал от такой силы, что казалось, сами стены начали дрожать. — Слушай же, несчастная. Моя вера — это не стены, в которых я прячусь, это крепость, которая защищает меня от таких, как ты. Ты говоришь, что любишь? Любовь — это дар Аллаха, это чистота и свет, а то, что предлагаешь ты — это лишь грязь под ногами и шепот шайтана. Ты — как упавший плод, который сгнил изнутри, прежде чем успел созреть.

Я сделал паузу, видя, как ее лицо кривится от злобы, и вонзил последнее слово, словно иглу, в самый центр ее гордости:

— Знаешь, почему я на тебя не смотрю? Не потому, что боюсь. А потому, что в день Суда я не хочу, чтобы мои глаза свидетельствовали о том, что я осквернил их созерцанием столь дешевого зрелища. Ты не женщина в моем понимании. Женщина — это честь, а ты... ты просто прах, возомнивший себя золотом. Иди и ищи того, кто так же пуст, как и ты, ибо ни один истинный верующий не опустит руку в твою грязь.

Я замер, когда Софи, захлебываясь от собственного бессилия, выкрикнула мне в лицо:
— Это всё потому, что я сиротка?! Потому что за моей спиной нет никого, кто мог бы защитить мою честь? Ты поэтому топчешь мои чувства, Али?!

Я не знал, что у неё нет родителей. В груди на мгновение кольнуло нечто похожее на жалость, но оно тут же сгорело в огне её бесстыдства. Сиротство — это испытание, ниспосланное свыше для очищения души, а не оправдание для того, чтобы бросать свою гордость под ноги прохожим.

Я посмотрел ей прямо в глаза, и мой голос зазвучал так холодно и глубоко, словно шел из самых недр земли:

— Может быть, — произнес я, и каждое слово падало между нами тяжелым камнем. — Может быть, именно из-за отсутствия родителей и того воспитания, которое должно было стать твоим щитом, ты превратилась в ту, кем являешься сейчас. Но послушай меня: сиротство — это отсутствие дома, а не отсутствие стыда. Человек может потерять мать и отца, но если он теряет хайя — свою врожденную скромность, — он теряет связь с Творцом. Ты прикрываешься своей раной, чтобы оправдать свою скверну, но запомни: отсутствие тех, кто качал твою колыбель, не дает тебе права осквернять чужую душу. Ты ищешь любви в людях, будучи пустой внутри, но пока ты не обретешь достоинство, ты будешь лишь нищей, просящей милостыню там, где подают только презрение. Твоё тело здесь, но твоя душа мертва, потому что она больше не знает, что такое честь.

Я видел, как после этих слов свет в её глазах окончательно погас. Она не просто замолчала — казалось, сама её суть сжалась и превратилась в пепел под тяжестью истины, которую я обрушил на неё. Её душа, выжженная моим холодом, больше не могла сопротивляться.

— Замолчи! — сорвалась она на крик. Ее лицо исказилось в гримасе невыносимой боли и ярости. — Просто замолчи!

Ее рука взметнулась и с силой ударила меня по щеке. Звук пощечины был таким громким, что, казалось, он разбил тишину коридора на тысячи осколков. Моя голова дернулась в сторону. В ту же секунду ярость, которую я подавлял годами, вырвалась наружу. Я резко вскинул руку, мои пальцы сжались в кулак, и я уже видел, как этот удар обрушивается на нее, чтобы навсегда заставить ее замолчать.

Но в голове, как вспышка молнии, пронеслись слова Писания: «Те, которые сдерживают гнев и прощают людей... Аллах любит творящих добро». Образ Пророка (мир ему), его долготерпение и милосердие, встали передо мной невидимой преградой. Биение сердца, оглушительное и гневное, начало замедляться. Я не мог. Я не имел права уподобляться ей.

Я замер. Моя рука дрожала в воздухе в считанных сантиметрах от ее лица. Софи, зажмурившись от ужаса и втянув голову в плечи, ждала удара. Я видел, как она дрожит. С тяжелым, рваным выдохом я заставил себя разжать кулак и опустить руку. Она не стоила моего греха.

Я резко развернулся, чтобы уйти, и в этот момент увидел их.

Роза. И рядом с ней Дефне.

Они стояли всего в паре метров, замерев от шока. Взгляд Розы был полон такого разочарования и испуга, что это ударило меня сильнее, чем пощечина Софи. Она видела всё. Она видела мой гнев, мою поднятую руку. Я почувствовал, как в груди разливается горечь. Я хотел что-то сказать, объяснить, что я не такой, каким сейчас кажусь, но гордость и боль сковали мой язык.

Ничего не объяснив, я прошел мимо них, едва не задев Розу плечом. Я вылетел из школы, толкнув тяжелые дубовые двери, и жадно глотнул свежий воздух. Но он не принес облегчения. Мои груши, мой намаз, мой покой — всё было отравлено. Я почти бежал домой, мечтая только об одном: пасть ниц и просить прощения за то, что позволил тьме на мгновение коснуться моей души.