Не та Роза

Слова Али вонзились в меня, как осколки битого стекла. «Ходячая проблема». Я смотрела на пустой дверной проем, где только что исчез его силуэт, и чувствовала, как внутри всё клокочет от несправедливости. Значит, виновата я? Виновата в том, что не смогла смотреть, как его бьют в спину? Виновата в том, что не прошла мимо подлости?

Я тяжело опустилась на свое место. Дефне что-то сочувственно шептала рядом, но я её не слышала. Мой взгляд был прикован к пылинкам, танцующим в солнечном луче. Дополнительные уроки по искусству и глине, которых я так ждала, были безвозвратно потеряны — вместо них в наше расписание вписали позор и дисциплинарные взыскания. Следующий урок прошел для меня как в тумане: я машинально записывала слова учителя, но смысл ускользал, растворяясь в гуле моих собственных мыслей.

Когда наконец прозвенел финальный звонок, и класс наполнился радостным шумом собирающихся учеников, по громкой связи раздался сухой голос секретаря:
— Всем учащимся, вовлеченным в инцидент в столовой, немедленно явиться в главный холл.

Радость на лицах одноклассников сменилась притворным сочувствием, а я почувствовала, как на плечи ложится неподъемный груз. Мы медленно побрели к выходу. Холл гимназии, обычно светлый и величественный, сейчас казался мне залом суда. Там уже собрались все участники драки — и парни с пластырями на лицах, и девушки, чьи взгляды по-прежнему метали молнии. Окан стоял в стороне, мрачно разглядывая свои ботинки, а Али... Али прислонился к колонне, скрестив руки на груди, и в его позе было столько холодного безразличия, что это пугало.

Внезапно тишину разрезал резкий, ритмичный стук каблуков. По мраморному полу, чеканя шаг, шла Директриса, а рядом с ней — Завуч, женщина с таким строгим лицом, что казалось, она никогда в жизни не улыбалась. Мы невольно вытянулись в струнку.

— Мы знаем, что ваш классный руководитель разделила вас на пары, — начала Директриса, останавливаясь в центре круга. Её голос эхом разносился под высоким сводом. — И это лучшее решение. Работать в большой группе для таких... неуправляемых личностей, как вы, было бы слишком сложно. Теперь каждый из вас — это половина целого.

Она обвела нас взглядом, и я почувствовала, как по коже пробежал мороз.

— Вы здесь, чтобы осознать масштаб предстоящей задачи. Это не просто «уборка территории». Программа Большого конкурса в этом году включает в себя три фундаментальных блока, — она начала загибать пальцы, и каждое её слово звучало как удар молота. — Первое: театральная постановка. Классика или современность — решать вам, но это должно быть безупречно. Второе: разговорный экзамен по трем предметам на наш выбор, который мы сами выберем. Вы должны доказать, что в ваших головах есть что-то, кроме желания махать кулаками. И третье: музыкальное выступление.

Завуч поправила очки и добавила ледяным тоном:
— По иронии судьбы, эта драка вышла нам на пользу. Каждый год мы тратим недели, чтобы уговорить учеников участвовать, но в этот раз у нас есть вы — те, кому некуда деваться. Ваша энергия, которую вы так бездарно растратили в столовой, теперь будет направлена в мирное русло.

Директриса сделала шаг вперед, и её взгляд остановился на мне.

— У вас есть время до окончания четвертого семестра. Это ваш последний шанс доказать, что вы достойны учиться в этих стенах. Если постановка провалится, если на экзамене вы не свяжете и двух слов, если музыка превратится в кафонию — вы вылетите отсюда с позором, который не смоют никакие связи и никакие деньги.

Я сглотнула. До конца четвертого семестра... Кажется, времени много, но когда я представила, что мне придется репетировать пьесу, учить предметы и, возможно, петь или играть на инструментах вместе с Али — человеком, который считает меня своей главной проблемой — этот срок показался мне мгновением.

Я украдкой взглянула на Али. Он по-прежнему смотрел в никуда, но я увидела, как дернулся мускул на его щеке. Мы были заперты. Заперты в одной клетке творчества, знаний и дисциплины. И самое страшное было в том, что теперь мой успех, моё будущее и моё право остаться в Стамбуле зависели от парня, который, кажется, ненавидел сам факт моего существования.

Вестибюль гимназии был наполнен гулким эхом и запахом надвигающегося вечера. После тяжелого разговора в холле, где Директриса фактически лишила нас права на личную жизнь до конца семестра, мы с Дефне и Софи побрели к главному выходу. Свинцовая усталость навалилась на плечи: мне казалось, что я постарела на несколько лет за этот бесконечный день. Дефне все еще нервно теребила край своего платка, а Софи шла рядом, окутанная коконом своей обиды, которая ощущалась почти физически.

Мы уже почти коснулись тяжелых  дверей главного прохода, когда перед нами возникла высокая фигура Али. Он стоял прямо на пути, перегородив выход, и в его облике была какая-то суровая, непоколебимая строгость. Он не стал тратить время на приветствия или объяснения.

— С завтрашнего дня мы должны начать, — произнес он, глядя куда-то поверх моей головы. Его голос был ровным, сухим и лишенным всяких эмоций. — Времени на пустые разговоры нет. Мы встретимся в библиотеке сразу после...

— Подожди, — прервала я его, чувствуя, как неловкость заставляет мои щеки пылать. Я покосилась на подруг, которые застыли рядом. — Мы ведь не можем вот так, здесь, всё обсуждать. Нас поставили в пару, а не в четверку, стоять вот так в дверях...

Я запнулась, пытаясь подобрать слова, но Али даже не дрогнул. А вот реакция Софи была мгновенной. Она громко, подчеркнуто выразительно закатила глаза, посмотрев на меня с таким нескрываемым раздражением, будто я только что совершила нелепую глупость. Не сказав ни слова, она резко развернулась и, толкнув массивную дверь, вышла на улицу.

— Софи! — вскрикнула Дефне. Она виновато посмотрела на меня, перевела испуганный взгляд на Али и быстро добавила: — Роза, всё будет в порядке, я догоню её!

Она бросилась за Софи, и я осталась стоять в пустом вестибюле один на один с этим странным, непостижимым парнем.

Али полностью проигнорировал мой вопрос о «наедине». Он стоял, соблюдая дистанцию, его руки были опущены вдоль тела, а взгляд оставался сосредоточенным и холодным. Он вел себя так, будто между нами не было вчерашнего момента в мастерской, будто я была лишь задачей в учебнике математики, которую нужно решить и закрыть книгу.

— Послушай меня внимательно, — продолжил он, чеканя каждое слово. — Все обсуждения будут проходить в общей группе, которую кто-то уже создал для наказанных из нашего класса. Там будут все участники.

Он сделал короткую паузу, и его тон стал еще более жестким, почти предупреждающим.

— Никаких личных встреч вне школы. Никаких подготовок в пустых кабинетах. Никаких личных сообщений в мессенджерах. В нашей паре это запрещено. Только по делу, только в присутствии других или в общественных местах гимназии. Ты поняла?

Его слова ударили меня своей прямотой и какой-то почти немой строгостью. Он выстраивал границы не просто из вредности — он следовал какому-то внутреннему закону, который был для него незыблем. В его мире не было места двусмысленности или случайным жестам. Он не хотел иметь со мной ничего общего, кроме этой вынужденной работы.

— Поняла, — тихо ответила я, кивнув.

Этого было достаточно. Али, не удостоив меня больше ни единым словом, развернулся и вышел через ту же дверь, скрывшись в сумерках. Его уход был стремительным и окончательным.

Я осталась одна, глядя на закрытую дверь. В голове крутился немой вопрос ко всем им: к Али с его ледяными правилами, к Софи с её ревностью, к Дефне, которая разрывалась между нами. Почему всё стало так сложно? Почему этот парень, который еще вчера проявлял крохи доброты, сегодня превратился в каменную стену?

Я толкнула дверь и вышла на улицу. Вечерний воздух обжег лицо. Вдалеке, у ворот, я увидела фигурки Дефне и Софи, которые шли в сторону общежития. Я ускорила шаг, пытаясь догнать их, но в мыслях всё еще звучал голос Али. «Личные сообщения запрещены». Он закрыл все двери, не успев их даже открыть.

Вечерний Стамбул за окнами общежития медленно погружался в густые синие сумерки, но внутри меня всё еще бушевал шторм. Я добралась до нашей комнаты позже девочек. Софи уже демонстративно отвернулась к стене, накрывшись одеялом с головой, а Дефне лишь бросила на меня сочувственный, тихий взгляд, не решаясь нарушить тяжелую тишину.

Я на автомате переоделась и вскарабкалась на свой второй ярус. Это было моё единственное убежище — маленькое пространство под потолком, где мир сужался до размеров матраса.

Сначала был разговор с отцом. Он был коротким и холодным, как острие скальпеля. Отец интересовался только тем, не испортила ли я репутацию семьи своим «недопустимым поведением». Я отвечала односложно, глядя в потолок, чувствуя, как между нами растет пропасть, которую не засыпать никакими оправданиями. Когда я положила трубку, экран тут же вспыхнул снова.

Луи.

Он звонил настойчиво, один раз, второй… Я смотрела на его имя, и в груди становилось тесно. В памяти всплывали парижские улочки, смех, запах дождя, но здесь, в этой комнате, под тяжестью слов Али о «запретных сообщениях» и суровых правилах, Луи казался призраком из прошлой жизни. Я не могла сейчас слышать его голос. Не могла врать, что всё хорошо, и не могла объяснить, почему парень из стамбульской пекарни выстраивает вокруг меня заборы из запретов.

Дрожащими пальцами я набрала короткое сообщение: «Луи, прости. День был слишком тяжелым. Я валилась с ног от усталости. Поговорим завтра. Спокойной ночи». Я нажала «отправить» и тут же перевела телефон в беззвучный режим, спрятав его под подушку, чтобы не видеть, если он напишет что-то в ответ.

Желудок сводило от голода, но мысль о еде вызывала лишь тошноту. Вся эта кутерьма в столовой, драка, ярость Директрисы и ледяной тон Али отбили всякий аппетит. Я чувствовала себя выжатой, пустой оболочкой.

Я потянулась к краю кровати и притянула к себе своего плюшевого пингвина. Он был единственным свидетелем моей прежней жизни, немым хранителем моих секретов. Я прижала его к груди, уткнувшись лицом в мягкий мех, и закрыла глаза.

Слова Али — «никаких личных встреч», «никаких сообщений» — крутились в голове набатом. Его суровая вера, его непоколебимые принципы и та дистанция, которую он держал с такой легкостью, пугали и завораживали одновременно. Я засыпала под шум далеких стамбульских улиц, чувствуя себя песчинкой в огромном механизме чужой культуры, где каждое моё движение оценивалось через призму строгих правил.

Утро в Стамбуле встретило меня серым небом и каким-то особенным, колючим холодом. Я проснулась раньше всех, когда Софи и Дефне еще видели десятый сон. Первым делом я вытащила из-под подушки телефон. Экран тускло светился в полумраке комнаты. Одно уведомление от Луи: «Хорошо тогда, и тебе спокойной ночи, сладких снов». В этих буквах чувствовалась его легкая растерянность, скрытая за привычной заботой. Я вздохнула, чувствуя укол совести, но сил на долгие объяснения всё еще не было.

Весь мой завтрак состоял из чашки обжигающего кофе, выпитого в тишине пустой кухни общежития. Горький вкус бодрил, но не мог унять дрожь в руках — сегодня начиналась та самая «совместная работа» с Али.

Уроки тянулись бесконечно долго. Я механически переворачивала страницы учебников, то и дело проверяя телефон. В общей группе для наказанных стояла звенящая тишина. Никто не писал инструкций, никто не предлагал встретиться, не было ни единого сообщения от Али. Казалось, весь вчерашний хаос был дурным сном, но синяк на скуле одного из парней в конце класса красноречиво напоминал об обратном.

Наконец наступила большая перемена. После вчерашнего «голодного» вечера желудок настойчиво требовал еды. В столовой сегодня пахло чем-то пряным и очень аппетитным. Я взяла поднос с традиционным турецким блюдом — дымящимся искандер-кебабом. Сочное мясо, пропитанное томатным соусом, на подушке из мягких кусочков лепешки и прохладного йогурта... К моему огромному удивлению, это оказалось невероятно вкусным. С каждым кусочком я чувствовала, как ко мне возвращаются силы, а мир перестает казаться таким враждебным.

После обеда пришло время дополнительных занятий. Тот самый блок наказаний, который Директриса превратила в «подготовку к конкурсу». Девочки выбрали свои направления — Софи умчалась на танцевальные занятия, а Дефне ушла в другой корпус на углубленное актерское мастерство, надеясь на главный роль. Я же направилась к кабинету музыки.

Коридоры школы заметно опустели. Когда я толкнула тяжелую дверь музыкального класса, меня встретил запах канифоли и лакированного дерева. Зал был средне люден: кто-то настраивал скрипку, кто-то перебирал клавиши рояля, двое парней у окна тихо обсуждали какую-то партитуру. Я медленно обвела взглядом присутствующих. Знакомых лиц почти не было — кажется, из моего класса здесь не было никого. Ни врагов, ни друзей.

Я прошла вглубь комнаты и заняла свободное место у стены, рядом с рядами нотных стоек. Ощущение одиночества в толпе незнакомцев было мне привычно, но сейчас оно давило сильнее обычного. Я раскрыла свою тетрадь, пытаясь сосредоточиться на задании, но слух невольно ловил каждый звук открывающейся двери.

Я сидела, прижимая к себе сумку, и чувствовала, как внутри нарастает странное ожидание. Будет ли он здесь? Разделим ли мы и этот музыкальный класс так же, как разделили вчерашнее наказание? В воздухе висела какая-то недосказанность, и звук настраиваемой виолончели в углу казался мне предвестником чего-то очень важного, что вот-вот должно было произойти за этими дверями.

Дверь кабинета мягко закрылась, отсекая шум школьных коридоров. Учительница — женщина с удивительно спокойным лицом и тонкими, будто вечно парящими над клавишами пальцами — встала в центре класса. Она тепло поприветствовала нас, представилась и начала урок с вопроса, который заставил многих в аудитории неловко заерзать на стульях.

— Прежде чем мы перейдем к теории, я хочу понять, что привело вас в этот зал, — она обвела нас внимательным взглядом. — Вы здесь потому, что музыка — это голос вашей души, и вы сами выбрали свой инструмент? Или же вы здесь по воле обстоятельств, отбывая то самое «наказание», о котором говорит вся школа?

Я невольно сжала пальцы. В классе послышались разношерстные ответы. Кто-то честно признался, что пришел из-за дисциплинарного взыскания и просто хочет переждать бурю, кто-то восторженно рассказывал о любви к гитаре или скрипке. Когда очередь дошла до меня, я почувствовала на себе взгляды незнакомых ребят.

— А вы? — мягко спросила учительница. — Что привело вас к нам?

Я подняла голову, стараясь говорить уверенно.
— Я выбрала это занятие еще до всех этих событий в столовой. Для меня это не наказание. Я пришла из-за пианино. Это единственный инструмент, на котором я умею играть.

Я замолчала, не став добавлять, что на самом деле пианино для меня — это единственный способ остаться наедине с собой, создать вокруг себя кокон из звуков, через который не проберется ни холодный голос отца, ни колючие взгляды Али. В Париже музыка была моим тайным убежищем, и здесь, в Стамбуле, я надеялась найти то же самое.

Учительница понимающе кивнула, в её глазах промелькнула искра одобрения.
— Хорошо. Наказанных действительно ждет отдельная, куда более строгая программа подготовки к конкурсу, но это будет позже. А сейчас... — она вдруг улыбнулась, и атмосфера в классе мгновенно разрядилась. — Сейчас мы будем просто веселиться и вспоминать основы. Музыка не должна быть каторгой.

Ученики дружно зааплодировали, и этот звук отозвался во мне легким облегчением. Учительница подошла к доске и быстрым, уверенным движением мела нарисовала крупную, изящную ноту, а рядом — схематичное изображение фортепианной клавиатуры.

— Раз уж она упомянула этот инструмент, он и станет главной темой нашего сегодняшнего вводного занятия, — произнесла она, постукивая мелом по доске. — Пианино — это не просто клавиши. Это архитектура звука. И сегодня мы разберем, как из простых черных и белых полос рождается целая вселенная.

Я смотрела на доску, и на мгновение мне показалось, что меловой рисунок оживает. Я представила, как мои пальцы касаются прохладной слоновой кости клавиш, и на сердце стало непривычно спокойно. Но где-то на периферии сознания всё еще пульсировала мысль: Али тоже «наказан», и его «отдельная подготовка» неизбежна. Где он сейчас? И какой инструмент выберет человек, который так тщательно скрывает свою истинную мелодию за маской грубости?

Урок шел своим чередом, наполняясь теорией и обсуждениями, но я почти не слышала слов учительницы. Мои мысли витали где-то далеко, между парижскими мансардами и строгими запретами Али, пока внезапный призыв не вырвал меня из забытья.

— Роза, — учительница мягко коснулась лакированного крыла черного рояля, стоявшего в центре аудитории. — Подойди, пожалуйста, к нам. Раз уж ты выбрала этот инструмент своей опорой, покажи нам, на что ты способна. Сыграй что-нибудь, что откликается в твоем сердце.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось от внезапного волнения. Неловко поднявшись со своего места, я прошла через класс под любопытными взглядами учеников. Каждый шаг казался мне оглушительно громким. Я присела на старый круглый стульчик — он был прохладным и устойчивым. Я оказалась лицом к классу, чувствуя себя так, будто сижу на сцене перед огромным залом, а не в школьном кабинете.

— Играй любую песню, которую знаешь и любишь, — подбодрила меня учительница, отходя чуть в сторону.

Я глубоко вздохнула, закрыла глаза на секунду, чтобы унять дрожь в пальцах, и положила руки на клавиши. В голове сама собой всплыла мелодия из мультфильма «Вверх». Она всегда казалась мне воплощением светлой грусти, истории о любви, которая сильнее времени и расстояний.

Стоило моим пальцам извлечь первые нежные ноты, как в классе воцарилась абсолютная тишина. Но едва мелодия начала раскрываться, в этой тишине отчетливо прозвучал чей-то короткий, удивленный возглас: «О!».

Я резко вскинула взгляд, мои руки на мгновение дрогнули, но я не перестала играть. Я быстро обвела глазами лица учеников, пытаясь найти того, кто так отреагировал на это вступление. Но все сидели неподвижно, завороженно глядя на меня. Кто это был? Голос показался мне смутно знакомым, но в море незнакомых лиц я не смогла найти того самого человека.

Я заставила себя сосредоточиться и продолжила. Мелодия лилась, заполняя кабинет теплом и какой-то детской, искренней надеждой. В этот момент я забыла о наказании, об Али, о позоре в столовой. Существовали только я и эта музыка, которая была моим мостом в прошлое.

Когда последняя нота затихла, растворяясь в воздухе, в кабинете еще несколько секунд висело очарованное молчание. А затем класс взорвался аплодисментами.

— Браво, Роза! Браво! — учительница аплодировала громче всех, её глаза светились искренним восторгом.

Я почувствовала, как к щекам прилила кровь. Засмущавшись, я коротко кивнула и поспешила вернуться на свое место, мечтая поскорее скрыться от этого внезапного внимания.

— Роза, — голос учительницы догнал меня уже у парты. — У тебя прекрасная техника и, что важнее, у тебя есть душа. Директриса будет просто в восторге, узнав, что в её школе есть такой талант. Твоё умение играть на рояле — это огромный, неоспоримый плюс для вашей пары в этом наказании. Считай, что часть твоей подготовки уже наполовину выполнена.

Я смущенно улыбнулась, пробормотав слова благодарности. Сердце всё еще колотилось, а в голове эхом отдавался тот самый возглас «О!». Кто бы это ни был, он знал эту мелодию. И почему-то мне казалось, что это музыкальное утро было лишь затишьем перед чем-то более сложным и глубоким, что ждало нас с Али впереди.

Звонок прозвучал как избавление, разрушив магию музыки и вернув меня в реальность школьных будней. Учительница дала всем задание выучить ноты, и кабинет наполнился шумом отодвигаемых стульев. Почти все ученики потянулись к выходу, но учительница жестом попросила меня задержаться.

— Роза, подожди секунду, — она склонилась над журналом, быстро набрасывая на листке бумаги график моих часов и дней для подготовки к конкурсу. — Директриса просила составить его как можно скорее.

Я благодарно кивнула, взяла листок и направилась к своей парте. Мне хотелось поскорее забрать вещи и скрыться в своем классе, пока нахлынувшее смущение не выдало меня с головой. Я протянула руку, чтобы схватить свою тетрадь, лежавшую на краю парты, но стоило мне потянуть её на себя, как я почувствовала сопротивление. Кто-то удерживал тетрадь с другой стороны.

Я подняла взгляд и замерла.

Передо мной стоял незнакомый парень. У него были густые русые волосы, которые беспорядочно падали на лоб, и невероятно яркие карие глаза — цвета крепко заваренного чая на солнце. В его облике было что-то мягкое и в то же время энергичное: аккуратные черты лица, чуть вздернутый нос и открытый, любопытный взгляд. На нем была полу-спортивная форма, которая сидела на нем безупречно, но как-то по-особенному расслабленно.

Я вопросительно вскинула брови, всё еще сжимая край тетради. Он, заметив моё замешательство, тут же виновато разжал пальцы.

— Прости, — его голос был теплым и немного взволнованным. — Я просто... Откуда вы знаете эту мелодию?

— Что? — я непонимающе моргнула, всё еще не до конца отойдя от выступления.

— Эту песню из «Вверх», — он повторил свой вопрос, подавшись чуть вперед. — Откуда она у вас?

— Я... я знаю её с самого детства, — ответила я, прижимая тетрадь к груди. — Она мне всегда нравилась.

— А-а, понятно, — он выдохнул, и в его глазах промелькнула искра облегчения.

— А почему вы спрашиваете? — я невольно проявила ответный интерес.

— Ну-у... — он замялся, почесав затылок. — Честно говоря, я думал, что только я знаю эту песню так хорошо.

— Понятно, но... — я слабо улыбнулась. — Это ведь мелодия из мультфильма, который смотрел весь мир. Миллионы людей её знают.

— Да-да, я знаю, — он быстро закивал, и на его лице расплылась обаятельная улыбка. — Но понимаете, в этой школе только я играл её на рояле. Я никогда раньше не слышал, чтобы кто-то другой её здесь исполнял. Это было... неожиданно. И очень красиво.

— А-а, ну... Хорошо, — я почувствовала, как щеки снова начинают розоветь. — Извините, мне пора, сейчас начнется урок.

Я попыталась обойти его, но он коснулся края моей одежды, не давая мне уйти.

— Постойте! Вас зовут Роза? В каком классе вы учитесь?

Я замялась, глядя на его руку на моей одежды. В его жесте не было грубости, только искреннее нежелание обрывать этот странный, музыкальный момент. — Да, меня зовут Роза. А в каком классе... я, честно говоря, еще путаюсь. Знаю только, что на втором этаже, сорок девятый кабинет.

— О, значит, вы тоже выпускница! — его глаза радостно блеснули. — Выходит, мы учимся в параллельных классах. А меня зовут Раши-Али.

Он протянул мне руку. Я на мгновение замерла — имя «Али» в его составе заставило моё сердце пропустить удар, напоминая о моем суровом напарнике, но Рашид-Али был его полной противоположностью: светлый, открытый, улыбчивый. Я осторожно пожала его ладонь и неловко улыбнулась.

— Приятно познакомиться, Рашид-Али. И... простите, мне правда очень пора.

Он наконец отпустил мою тетрадь, понимающе кивнув. Я буквально вылетела из кабинета и почти бегом бросилась по коридору к своему классу. В голове всё перемешалось: ноты, теплый взгляд Рашид-Али и холодное предупреждение моего Али. Стамбул становился всё более тесным и полным неожиданных встреч.

Когда прозвенел финальный звонок, возвещающий об окончании уроков, обычная суета в коридорах показалась мне чем-то далеким и недосягаемым. Пока остальные ученики с облегчением закидывали рюкзаки на плечи и спешили к выходу, мы — «десятка отверженных» из сорок девятого класса — остались сидеть на своих местах, словно пригвожденные к стульям тяжестью своего проступка.

Вскоре дверь распахнулась, и вошла наша классная руководительница. Её лицо было строгим, лишенным утренней мягкости.
— Встаньте и идите за мной, — коротко бросила она.

Мы потянулись за ней по длинным коридорам, мимо пустеющих классов, пока не остановились перед массивными двустворчатыми дверями, которые я раньше видела только закрытыми. Учительница толкнула их, и мы вошли в огромный актовый зал.

Помещение поражало своим размахом и какой-то торжественной, почти театральной пыльностью. Высокие потолки терялись в тени, тяжелые бархатные кулисы цвета запекшейся крови обрамляли сцену, а ряды кресел казались бесконечными. Но зал не был пуст. Там уже собралось около тридцати учеников — судя по всему, такие же «счастливчики» из параллельных классов. Среди них я сразу заметила знакомые русые волосы Рашида-Али и, конечно, Али, который стоял у стены, сложив руки на груди и глядя на всё происходящее с привычным ледяным спокойствием.

У сцены стояли еще двое учителей — классные руководители параллели. Пока педагоги о чем-то вполголоса переговаривались, в зале началась настоящая негласная война. Девушки из разных классов обменивались такими красноречивыми взглядами и так синхронно закатывали глаза, что воздух, казалось, начал искрить от взаимной неприязни. Лейла, дочь директрисы, стояла в центре своей свиты, и её взгляд, направленный на меня и Дефне, был острее любого кинжала.

Наконец, учителя хлопнули в ладоши, призывая нас к тишине. Нас было много — целый сводный класс, собранный из обломков трех разных коллективов.

Наша классная руководительница вышла вперед.
— Внимание! — её голос гулко разнесся под сводами зала. — Директриса лично утвердила программу. Нам предстоит подготовить не один, а сразу два масштабных спектакля. Это классика на все времена: «Ромео и Джульетта» и «Золушка».

По залу пронесся гул. Кто-то восторженно вздохнул, кто-то обреченно простонал.

— Тишина! — пресекла учительница любые обсуждения. — Самое важное: чтобы исключить любые споры, кумовство и обиды, роли будут распределяться через жеребьевку. Все будут играть именно ту роль, которая им достанется. Претензии не принимаются. Вы обязаны воплотить своего персонажа идеально, кем бы он ни был. Поняли?

— Да-а-а... — нестройно ответил хор голосов.

В этот момент двое старшеклассников внесли в центр зала круглый стеклянный барабан, доверху наполненный плотно свернутыми белыми листочками. Он поблескивал в свете люстр, словно магический шар, в котором сейчас решались наши судьбы на ближайшие месяцы.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Мои губы сами собой начали шептать молитву. «Пожалуйста, только не роль животного...» — билось в моей голове. Я с ужасом представляла, как мне приходится наряжаться в костюм мыши из «Золушки» или, что еще хуже, изображать коня, тащащего тяжелую карету по сцене. В Париже папа никогда бы не позволил такому случиться, но здесь, в этом зале, я была лишь одной из многих.

— О боже, Роза! Ты слышишь? — Дефне рядом со мной буквально вибрировала от восторга. Она издала тихий, восторженный визг и вцепилась в мою руку. — Я всю жизнь мечтала об этом! Представляешь, если я буду Джульеттой? Или хотя бы одной из сестер Золушки? Это же так романтично!

Я посмотрела на её сияющее лицо и невольно улыбнулась, хотя мой собственный страх перед «ролью мыши» никуда не исчез. Барабан начал медленно вращаться, и шорох бумажек внутри него казался мне звуком приближающейся бури. Судьба уже была написана на этих клочках бумаги, и нам оставалось только протянуть руку и узнать, кем мы станем в этой странной стамбульской сказке.

Наша классная руководительница оказалась женщиной не только строгой, но и весьма решительной. Пока другие учителя еще переглядывались, обсуждая организационные моменты, она решительно вышла вперед и перехватила инициативу.

— Раз уж мой класс оказался здесь в полном составе, — звонко произнесла она, обводя нас взглядом, — мы начнем жеребьевку с них. Мои ученики вытянут роли, и мы отпустим их домой, чтобы не создавать толкучку. Так будет продуктивнее для всех.

Она жестом пригласила нас на сцену. Мы поднимались по деревянным ступеням, которые скрипели под нашими ногами, словно протестуя против этого театрального безумия. Десять человек, ставших невольными актерами: я, Дефне, Али, Софи, Бора, Гюль, Дорук, Лейла — та самая «дочка», Керем и Сюзанна. Мы выстроились в ряд перед стеклянным барабаном, который в свете софитов казался магическим алтарем.

— Первый — Али, — объявила учительница.

Али отделился от нашей шеренги. Его походка была спокойной, почти равнодушной, но я видела, как плотно сжаты его губы. Он не смотрел на нас. Он подошел к барабану, коротким, резким движением крутанул его — белые листочки закружились в безумном танце — и, не глядя, выудил один.

Он развернул бумажку, скользнул по ней взглядом и передал учительнице.
— Али... роль Принца из «Золушки», — провозгласила она.

В зале тут же вспыхнул гул. Девушки из параллельных классов, да и наши тоже, дружно и радостно захлопали. По рядам пронеслись восторженные вздохи. Я видела, как многие сразу приостанились, поправляя волосы: каждая в этот миг представила себя в пышном платье, танцующей с этим мрачным, но невероятно притягательным «принцем». Сам же Али даже бровью не повел, лишь в его глазах промелькнула тень обреченности. Роль романтического героя явно была последним, чего он желал.

— Следующая — Лейла, — голос учительницы вернул всех к реальности.

Дочь директрисы вышла вперед с таким видом, будто она уже заранее знала, что ей достанется роль Джульетты или хотя бы самой Золушки. Она крутанула барабан изящным жестом и вытащила жребий. Но стоило ей прочитать написанное, как её лицо исказилось.

— Старшая сводная сестра, — сухо зачитала учительница.

В зале воцарилась гробовая тишина, которую прервал лишь чей-то одинокий смешок. Лейла застыла, её щеки пошли пятнами. Она, привыкшая быть центром внимания и эталоном красоты, теперь должна была играть злую, завистливую сестру?

— Это какая-то ошибка, — начала она, делая шаг к учительнице и возмущенно вскидывая подбородок. — Я не могу играть такую роль, это совершенно не мой типаж, я хотела бы пересмотреть...

Но учительница лишь жестко покачала головой, даже не дав ей закончить.
— Никаких претензий, Лейла. Ты сама слышала правила: жеребьевка слепа и справедлива. Это отличная возможность проявить свой актерский талант. Следующий!

Лейла тяжело вздохнула, её пальцы так сильно сжали злополучный клочок бумаги, что он смялся в комок. Она отошла в сторону, бросая на нас испепеляющие взгляды, а я почувствовала, как внутри меня холодный липкий страх зашевелился с новой силой. Али — принц. Лейла — злая сестра. Что же судьба приготовила для меня? Глядя на вращающийся барабан, я снова зашептала свою просьбу: «Только не мышь... пожалуйста, только не мышь».

Барабан продолжал свое безжалостное вращение, и с каждым новым именем в зале становилось всё жарче от накала эмоций. Следующим был Керем — тот самый тихий парень из нашего класса. Когда учительница объявила его роль — ящерица, превращающаяся в кучера, — по залу прошел смешок. Керем лишь пожал плечами, кажется, радуясь, что ему не придется произносить длинных монологов.

Затем настала очередь Софи.  Она выходила на середину сцены с затаенной надеждой в глазах, явно грезя о шелках и коронах. Но когда она развернула свой листок, её лицо вытянулось.
— Старшая сводная сестра Золушки, — зачитала учительница.

Софи  замерла, переводя взгляд с Лейлы на учительницу. Теперь им с «дочкой директрисы» предстояло стать дуэтом вредных сестриц. Софи едва заметно закатила глаза, становясь рядом с Лейлой, и я видела, как между ними сразу пробежал холодок — две гордячки в ролях неудачниц.

Очередь дошла до Дефне. Моя подруга, казалось, перестала дышать. Её пальцы дрожали, когда она вытягивала жребий.

— Джульетта! — звонко провозгласила учительница.

Дефне чуть не подпрыгнула на месте, прижав листок к сердцу. Её глаза сияли таким неподдельным счастьем, что на мгновение даже строгая атмосфера зала смягчилась. Она нашла свою мечту.

А вот Доруку повезло меньше. Ему досталась роль мыша, притом того самого забавного, пухлого мышонка из «Золушки». Он обреченно вздохнул под хохот парней, уже, видимо, представляя себя в костюме с ушами.

И вот... настал мой черед.

Внутри меня всё заледенело. Я шла к барабану, чувствуя на себе десятки взглядов, но острее всего я ощущала взгляд Али. Он стоял чуть в стороне, непроницаемый, как скала, и наблюдал за тем, как я протягиваю руку к стеклу. «Только не худой мышь... Господи, пожалуйста, только не мышь», — эта фраза пульсировала в висках, заглушая все остальные звуки. Я не хотела быть дополнением к Доруку в мышином дуэте. Я хотела... я даже не знала, чего я хотела в этой чужой стране, в этой сложной ситуации.

Я зажмурилась, опустила руку в ворох бумажек и выхватила одну. Сердце колотилось где-то в горле. Я медленно развернула листок, боясь увидеть там рисунок хвоста или ушей.

Буквы сначала расплывались перед глазами, но потом сложились в одно единственное слово.

— Золушка, — четко произнесла учительница.

В зале на мгновение повисла тишина, а затем послышался многоголосый вздох. Я стояла на сцене, не в силах пошевелить ни мускулом. Золушка. Главная роль. Та, что всегда в тени, всегда в труде, но в конце... в конце она танцует с принцем.

Я невольно повернула голову в сторону Али. Наш взгляд встретился всего на секунду. Он — Принц. Я — Золушка. Судьба, которая еще вчера устами Али запрещала нам даже личные сообщения, сегодня официально вручила нам сценарий, где мы обязаны смотреть друг на друга, говорить друг с другом и, возможно, танцевать под светом софитов.

Я увидела, как Лейла и Софи одновременно сжали кулаки. Мои «сводные сестры» теперь имели полное право изводить меня на сцене, но за кулисами нас ждало нечто куда более сложное. Я прижала листок к груди, чувствуя, как страх перед мышами сменяется предвкушением чего-то неизбежного и пугающего. Наше «наказание» только что превратилось в историю, от которой не убежать.