Не та Роза

Ведро в моей руке казалось невыносимо тяжелым, словно оно было наполнено не водой, а моим собственным унижением. Я заглянула в женский туалет, но там стоял оглушительный гул: стайки девушек крутились у зеркал, поправляя макияж и обсуждая «ту самую драку на сцене». Их смешки и косые взгляды обожгли меня сильнее, чем пощечина. Убираться там, под их презрительным надзором, было выше моих сил.

— Несправедливо… — шептала я, сжимая ручку ведра до белизны в костяшках. — Это просто подло.

Лейла спровоцировала меня, она вырывала мои волосы с корнем, а в итоге она — невинная жертва, а я — прислуга со шваброй. Гнев на несправедливость этого мира душил меня. Я приняла решение: сегодня же я позвоню отцу. Я уеду домой, в Париж, и эта школа останется лишь дурным сном. Я не позволю им сломать меня.

Я развернулась и пошла в сторону мужского туалета, надеясь, что там будет пусто. В коридорах уже затихало, занятия подходили к концу. Толкнув дверь, я убедилась — никого. Слава Богу. Я не собиралась по-настоящему тереть плитку. Я просто несколько раз лениво провела шваброй по кафелю, оставляя мокрые разводы, лишь бы создать видимость работы, если кто-то из учителей решит проверить.

Но тишина длилась недолго.

Дверь распахнулась с грохотом, и внутрь ввалилась группа парней из старших классов. Я узнала их — это были те самые приятели Окана, которые всегда ошивались на задворках стадиона. Увидев меня со шваброй, они замерли, а затем их лица расплылись в гнусных ухмылках.

— Ого, смотрите-ка! У нас новая техничка? — хохотнул один, высокий и прыщавый. — Слышь, красавица, а у меня ботинки грязные, подтери-ка.

— Уйдите отсюда, — процедила я, стараясь сохранять голос твердым. — Я закончила.

Я попыталась протиснуться к выходу, но они преградили мне путь. Трое парней обступили меня, оттесняя к кафельной стене. Один из них резко протянул руку и нажал на щелчок замка. Звук закрывающейся двери прозвучал в моих ушах как выстрел.

— Куда ты спешишь? — приторно произнес второй, наступая на меня. — Мы только начали знакомиться. В Париже все такие дикие, или ты особенная?

Он протянул руку, пытаясь коснуться моего лица. Я со всей силы замахнулась шваброй, но он перехватил её и отбросил в сторону. Ведро перевернулось, заливая пол мыльной водой. Меня прижали к холодному краю стены, я чувствовала их тяжелое, зловонное дыхание.

— Пустите! — закричала я, пытаясь вырваться, но сильные руки вцепились в мои плечи.

Когда один из них попытался закрыть мне рот своей грязной ладонью, я, не раздумывая, вонзила зубы в его кожу. Он взвыл от боли, отдернув руку, и в этот момент я закричала так громко, как только могла.

— Ах ты, дрянь! — прошипел он, замахиваясь для удара.

В ту же секунду дверь в туалет содрогнулась от мощного удара. Еще один удар — и замок вылетел с корнем. Дверь распахнулась, ударившись о стену, и в проеме возникли две фигуры.

Али и Рашид-Али.

Я никогда не видела Али таким. Его лицо, обычно холодное и бесстрастное, сейчас напоминало маску яростного божества. Рашид-Али, чья улыбка всегда казалась мне вечной, сейчас выглядел пугающе серьезным, его кулаки были сжаты.

Они не произнесли ни слова. Али первым бросился вперед. Его движения были молниеносными и точными — одним ударом он отбросил парня, который держал меня, к раковинам. Рашид-Али врезался в двоих других, как таран. Началось нечто неописуемое. Грохот падающих тел, звон разбитого зеркала, глухие удары и стоны.

Али двигался как профессиональный боец, его ярость была ледяной и направленной. Он схватил главаря за шиворот и с такой силой приложил его об стену, что тот обмяк. Рашид-Али в это время технично «укладывал» остальных, не давая им даже шанса прийти в себя.

Я стояла, вжавшись в стену, наблюдая за этим хаосом. В воздухе пахло мылом и кровью. Через несколько минут всё было кончено. Трое нападавших, побитые и униженные, бросились к выходу, спотыкаясь и толкая друг друга, лишь бы поскорее исчезнуть из поля зрения этого разъяренного тандема.

Тяжелая дверь, все еще дрожащая после удара, медленно затихла, и в туалете воцарилась гулкая, звенящая тишина, нарушаемая только мерным кап-кап-кап из разбитого крана. Я стояла, вжавшись лопатками в холодный кафель, и чувствовала, как по телу крупной дрожью пробегает осознание того, что только что произошло. Мои пальцы все еще судорожно сжимали подол кофты, а во рту остался металлический привкус — то ли откусанной руки того мерзавца, то ли от собственного страха.

Али и Рашид-Али медленно повернулись ко мне. Они оба тяжело дышали. У Рашида-Али на скуле уже наливалась багровая ссадина, а костяшки пальцев Али были содраны в кровь. Они подошли почти одновременно, окружив меня своим теплом, которое сейчас казалось единственным безопасным местом во всей этой огромной, враждебной школе.

— Роза… ты как? Ты в порядке? — голос Рашида-Али дрожал от едва сдерживаемого гнева и тревоги. Он первым протянул руку и осторожно, словно боясь повредить хрупкое стекло, коснулся моего плеча. — Они тебя не сильно напугали? Ничего не успели сделать?

Я лишь судорожно кивнула, не в силах вытолкнуть из горла ни слова. Мои глаза были прикованы к Али. Он молчал, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску, но я видела, как ходят желваки на его челюсти и как лихорадочно блестят его глаза в полумраке помещения. Он смотрел на меня так, будто проверял, цела ли я, и в этом взгляде не было привычного холода — только глухое, опаляющее беспокойство.

Рашид-Али решительно взял меня за руку. Его ладонь была горячей и влажной.
— Пойдем. Уходим отсюда немедленно. Тебе нужно умыться и прийти в себя. Я провожу тебя.

Я посмотрела на пол. Перевернутое ведро, грязная мыльная пена, смешанная с кровью одного из нападавших, брошенная в углу швабра… Вся эта мерзкая картина моего наказания стояла перед глазами.
— Нет, — я покачала головой, пытаясь высвободить руку. — Нет, я не могу. Если я уйду сейчас, и учительница увидит этот беспорядок… она добавит мне еще неделю. Мне нужно… мне нужно заново всё убрать.

Я потянулась к швабре, но Али перехватил мою руку на полпути. Его пальцы, несмотря на содранную кожу, были удивительно бережными. Он не сжимал, он просто преградил мне путь.

— Хватит, — отрезал он. Его голос, обычно такой сухой, сейчас прозвучал почти надломленно. — Никакой уборки. Уходи отсюда. Ты сделала достаточно.

— Но туалет… работа… — пробормотала я, чувствуя, как силы окончательно покидают меня.

— Мы сами всё доделаем, — вмешался Рашид-Али, переводя взгляд на Али. Тот коротко и твердо кивнул в знак согласия. — Слышишь? Мы всё уберем так, что блестеть будет. Никакой подготовки сегодня не будет, забудь о книгах и репетициях. Твой единственный план на вечер — лечь в кровать и закрыть глаза.

Я переводила взгляд с одного на другого. Эти двое, которые еще утром соревновались за мое внимание в кабинете лепки, сейчас стояли плечом к плечу, объединенные одной целью — защитить меня. Это было так странно и так правильно одновременно, что у меня защипало в носу.

— Иди, — повторил Али, и на этот раз это был не приказ, а просьба. — Просто иди в общежитие.

Я медленно кивнула. Ноги казались ватными, когда я обходила лужи на полу. На пороге я обернулась. Рашид-Али уже поднимал ведро, а Али, закатав рукава, подбирал швабру. Два «врага», два полюса моего мира, остались там, в мужском туалете, смывать следы моего позора.

Я вышла в пустой коридор. Вечерний воздух, пробивающийся сквозь открытые окна, казался мне самым вкусным напитком в мире. Я шла к общежитию, обхватив себя руками за плечи, и с каждым шагом Париж становился всё дальше, а эта странная, жестокая и в то же время удивительная школа — ближе.

Я вошла в свою комнату, не включая свет. Девочек еще не было. Я села на кровать, глядя на свои руки, и поняла, что план побега больше не кажется мне таким уж необходимым. Ведь в этом мире, где тебя могут выкинуть за дверь и унизить, есть те, кто выбьет эту дверь ради тебя.

                               Али

Когда Роза, ссутулившись под тяжестью несправедливости, вышла из зала с этим нелепым ведром в руках, внутри меня что-то оборвалось. Я смотрел на ее спину и чувствовал, как кулаки сжимаются сами собой. Тишина в зале стала удушающей, прерываемой лишь всхлипами Лейлы, которая мастерски разыгрывала роль жертвы.

— Это перебор, госпожа учительница, — мой голос прозвучал суше и жестче, чем я планировал. Я сделал шаг вперед, чувствуя на себе взгляды тридцати пар глаз.

Учительница поправила очки, явно не ожидая, что кто-то посмеет оспорить ее решение.
— Али, это дисциплинарная мера. Драки недопустимы.

— Драки недопустимы, — эхом отозвался я, вкладывая в каждое слово холодный свинец. — Но слепота педагогов — еще большая ошибка. Вы наказали ее за реакцию, проигнорировав провокацию. Назначить девушке уборку в женском туалете — это дисциплина. Но заставить ее войти в мужской... Это не воспитание. Это лишение человека остатков достоинства. Вы толкаете ее туда, где ей не место, просто чтобы удовлетворить каприз дочери директрисы.

— Али прав, — внезапно подал голос Рашид-Али. Он стоял чуть поодаль, и на его лице не было привычной усмешки. — Это выглядит не как наказание, а как публичное унижение. Разве наша школа учит этому?

— Она должна усвоить урок! — вспылила учительница.

— Урок усвоит вся школа, — отрезал я, не сводя с нее тяжелого взгляда. — Урок того, что здесь можно безнаказанно рвать волосы иностранке, а потом смотреть, как она моет полы за парнями. Мудрость учителя не в суровости, а в справедливости. А сейчас справедливость задыхается под вашими амбициями.

Я не стал ждать ответа. Развернувшись, я вышел из зала. Рашид-Али шел за мной, его шаги гулко отдавались от стен.
— Надо найти ее, — бросил он на ходу. — Сказать, чтобы бросила это чертово ведро. Я сам вымою этот мужской туалет, если им так приспичило.

Я ничего не ответил. Внутри меня бушевал шторм, который я не мог ни объяснить, ни укротить. Почему я лезу в это? Почему нарушаю собственное спокойствие ради этой парижанки с вечно колючим взглядом? Я сам себя не узнавал. Каждое мое действие в отношении нее — этот кофе, эта помощь в библиотеке, а теперь этот бунт — было актом неповиновения моему собственному разуму. Я словно терял управление над механизмом своей жизни, и штурвал в моих руках дрожал.

Мы заглянули в наш класс — пусто. — В женском? — спросил Рашид. Я постучал в дверь женского туалета, дождался, пока оттуда выпорхнет стайка шепчущихся девиц, и заглянул. Розы там не было.

— Мужской в дальнем крыле, — процедил я. Плохое предчувствие кольнуло под ребрами.

Когда мы свернули за угол, коридор показался мне слишком тихим. Но через секунду тишину прорезал крик. Резкий, сорванный, полный такого отчаяния, что у меня потемнело в глазах.

Мы рванули к дверям. Рашид-Али первым дернул ручку.
— Закрыто! Заперлись изнутри! — он со всей силы ударил по двери плечом, потом пискнул ногой, но старый замок держался.

Внутри послышался глухой удар и новый вскрик. В этот миг во мне проснулось что-то первобытное. Я оттолкнул Рашида в сторону. Вложив всю свою ярость, всю свою непонятную боль за эту девчонку в один удар, я вынес дверь с корнем. Грохот вылетающего замка слился с моим рыком.

Картина, представшая перед глазами, выжглась в памяти: Роза, прижатая к грязному кафелю, с растрепанными волосами и диким, затравленным взглядом. Она была похожа на раненого зверька, который готов кусаться до последнего, но силы которого на исходе. Её кофта была смята, на лице — пятна страха и гнева.

Я не помню, как преодолел расстояние до этих подонков. Мир сузился до красной точки. Первый удар пришелся точно в челюсть тому, кто тянул к ней руки. Я чувствовал, как хрустят мои костяшки, но боли не было — только ледяное удовлетворение. Рашид-Али работал рядом, его ярость была другой, более шумной, но не менее эффективной.

Я схватил одного из них за шиворот и впечатал в стену так, что посыпалась штукатурка.
— Еще раз... хоть раз подойдете к ней... — мой голос был похож на хрип зверя.

Когда они позорно бежали, спотыкаясь о разлитую воду, я замер, пытаясь отдышаться. Кровь на руках была чужой, но она жгла меня. Я медленно повернулся к Розе. Она стояла у стены, маленькая, дрожащая, но всё еще не сломленная. И в этот момент я понял: я готов разрушить эту школу до основания, если это потребуется, чтобы она больше никогда не кричала так.

— Иди в общежитие, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от переполнявших меня эмоций. — Просто уходи. Мы закончим здесь сами.

Я смотрел, как она уходит, и понимал, что с каждым её шагом я всё глубже увязаю в том, от чего обещал держаться подальше.

Дверь, державшаяся на одной петле, лениво скрипнула, и тишина в туалете стала такой тяжелой, что ее, казалось, можно было потрогать пальцами. Роза ушла. Шлейф ее страха и ее странного, парижского аромата еще витал в воздухе, смешиваясь с едким запахом дешевого хлора и сырости.

Я стоял, глядя на свои разбитые руки. Кровь медленно стекала по костяшкам, пачкая рукав. В груди всё еще клокотало то первобытное, темное чувство, которое заставило меня вынести эту дверь. Рашид-Али стоял напротив, у разбитого зеркала. Он тяжело дышал, поправляя воротник рубашки, и в его обычно беззаботном взгляде сейчас горела какая-то новая, острая сталь.

— Неплохо ты его приложил, — бросил он, кивнув на стену, где еще недавно был один из тех подонков. — Не думал, что «ледяной Али» способен на такую вулканическую ярость.

Я медленно поднял взгляд.
— А я не думал, что «принц Рашид» умеет марать руки о дворовую шпану. Ты ведь обычно предпочитаешь ослеплять всех улыбкой, а не кулаками.

Рашид-Али усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Он сделал шаг ко мне, и пространство между нами сузилось до предела. Мы были как два хищника, временно объединившихся против стаи гиен, но теперь снова вспомнивших о границах своих территорий.

— Почему ты это сделал, Али? — в лоб спросил он. — К чему был этот цирк с отчитыванием учителей? Ты ведь всегда ведёшь себя с ней как последний сухарь. Ты довел её до слез на первой же репетиции. Зачем теперь строить из себя её тень?

— Я не строю из себя тень, — процедил я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я просто не выношу несправедливости. А ты? Почему ты вьешься вокруг неё? Зачем ты помогал ей с вазой, касаясь её так, будто она — твоя собственность? Если бы ты не провоцировал Лейлу своими подмигиваниями Розе, этой драки на сцене вообще бы не было. Ты подставил её под удар, Рашид. Твоё «внимание» — это яд, завернутый в красивую обертку.

Рашид-Али нахмурился, его лицо исказилось от гнева.
— Я подставил? Я просто хотел, чтобы она чувствовала себя здесь нужной! В отличие от тебя, который смотрит на неё как на личного врага! Ты даже воды ей не дал выпить, сам осушил её бутылку на глазах у всех. Это твой способ защиты? Унижать её публично?

Я промолчал, потому что крыть было нечем. Каждое моё действие в отношении неё было противоречием. Я хотел оттолкнуть её, чтобы не чувствовать того странного магнетизма, который она излучала, но в итоге притягивал еще сильнее.

Я сделал глубокий вдох, стараясь унять дрожь в руках, и посмотрел Рашиду прямо в глаза. Вопрос, который мучил меня с того момента в столовой, сорвался с губ прежде, чем я успел его обдумать.

— Ты любишь её?

Рашид-Али замер. Он явно не ожидал такой прямоты. Его взгляд на мгновение смягчился, он отвел глаза в сторону разбитого кафеля. — Люблю? — он горько усмехнулся. — Знаешь, я сам пока этого не понимаю. Но я знаю одно: когда я вижу её, мне хочется, чтобы она улыбалась. Не той натянутой улыбкой для сцены, а по-настоящему. Она… она другая, Али. В ней есть свет, которого нет в этом сером здании. И я не позволю никому этот свет погасить. Даже тебе.

Он снова посмотрел на меня, и на этот раз его взгляд был полон колючего прозрения.
— А теперь ответь мне ты, Страж. К чему вся эта жертвенность? К чему эти разбитые кулаки?

— Я уже сказал. Это справедливость, — холодно ответил я, отворачиваясь к ведру.

Рашид-Али вдруг коротко и зло рассмеялся.
— Справедливость? Кого ты обманываешь, Али? Себя или меня? Ты вынес эту дверь не ради справедливости. Ты вынес её, потому что внутри тебя всё орало от ужаса, когда ты услышал её крик. Ты защищаешь её так, будто она — твоя единственная связь с жизнью.

Он подошел вплотную и прошептал, глядя мне в самую душу:
— Ты ведь тоже влюбился в неё, Али. Именно поэтому ты так бесишься. Именно поэтому ты метался по школе, разыскивая её. Ты влюбился в «Розу», и теперь это сводит тебя с ума.

Слова Рашида-Али полоснули меня по животу острее, чем любой нож. «Ты влюбился». Эта фраза эхом заметалась между кафельными стенами, издевательски многократно отражаясь от разбитых зеркал. Влюбился? Я? В эту девчонку, которая влетела в мою жизнь как ураган, разрушая всё, что я так тщательно строил — мой покой, мой ледяной занавес, мою предсказуемую пустоту?

— Заткнись, — выдохнул я, и мой голос был похож на хруст ломающегося льда. — Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты видишь то, что хочешь видеть в своих дурацких сказках про принцев.

— О, я вижу всё очень ясно, Али! — Рашид-Али сделал шаг вперед, его лицо горело вызовом. — Посмотри на свои руки! Ты готов был убить за неё! Ты дышишь так, будто тебе не хватает воздуха, когда её нет рядом! Признай это хотя бы самому себе!

Внутри меня что-то окончательно рухнуло. Последняя плотина, сдерживавшая ярость и отрицание, прорвалась. Я не любил её. Я не мог её любить. Любовь — это слабость, это открытая рана, а я не мог позволить себе быть раненым. Но признать, что он прав, что эта парижанка пробралась под мою кожу — это было равносильно смерти.

Я сорвался с места первым. Мой кулак врезался в его челюсть раньше, чем он успел закончить свою издевательскую фразу. Рашид-Али отлетел назад, ударившись спиной о дверцу кабинки, но тут же спружинил и кинулся на меня.

Это не была техничная драка, как с теми подонками. Это была схватка двух раненых зверей, которые делили не территорию, а право на правду. Мы сцепились в клубок, тяжело рухнув на мокрый, залитый мыльной пеной пол.

— Я не люблю её! — прорычал я, нанося удар ему в плечо. — Слышишь? Никогда! Она просто девчонка, которая вечно лезет на рожон!

Рашид-Али перехватил мою руку и, извернувшись, прижал меня к кафелю. По его разбитой губе текла кровь, но он безумно скалился.
— Лжец! Ты лжешь себе так же красиво, как читаешь стихи в библиотеке! Ты любишь её колючий характер, ты любишь, как она смотрит на тебя с вызовом! Ты боишься этого, Али! Ты боишься, что она — единственная, кто может растопить твой лед!

Я ударил его головой в лицо, чувствуя вкус собственной крови во рту. Мы снова покатились по полу, сбивая оставшееся ведро, которое с грохотом отлетело к стене. Грязь, мыло, кровь — всё смешалось в один безумный коктейль. Я бил его не за слова о любви, а за то, что он посмел сорвать с меня маску.

— Она уедет! — кричал я, нанося удар за ударом. — Завтра или через неделю — она вернется в свой Париж! И что ты будешь делать со своей «улыбкой»? Она чужая здесь! И ты чужой для неё!

Рашид-Али схватил меня за горло, его пальцы впились в мою кожу.
— Может и уедет... но ты никогда не забудешь ты запомнил её имя, Али! Ты запомнил её запах!

Я нанес последний, сокрушительный удар, и мы оба обессиленно отвалились друг от друга, тяжело дыша и глядя в потолок, где одинокая лампа мигала, предвещая скорую тьму. Мы лежали в этой грязной воде, посреди разрухи, которую сами же и создали. Моя одежда была разорвана, лицо горело от ссадин, а костяшки пальцев ныли так, будто их пропустили через мясорубку.

— Я не люблю её... — повторил я, но на этот раз мой голос прозвучал как шепот обреченного. Я закрыл глаза, пытаясь изгнать её образ — её испуганные глаза, её запах, её губы, испачканные соусом, которые этот идиот вытирал салфеткой.

— Ты можешь повторять это миллион раз, — хрипло отозвался Рашид-Али, вытирая кровь с лица рукавом. — Но твое сердце уже не слушается твоего разума. Мы оба влипли, Страж. Мы оба.

Я лежал и чувствовал, как холодная вода пропитывает мою рубашку. Боль в теле была ничем по сравнению с той пустотой, которая внезапно заполнилась её именем. «Роза». Имя, которое я ненавидел и которое теперь стало моим проклятием. Я уговаривал себя, что это просто жалость, просто долг, просто... что угодно, только не это обжигающее, безумное чувство. Но ложь больше не приносила облегчения.

Мы поднимались с пола медленно, как два старых солдата после проигранной битвы. Вода с мылом хлюпала в ботинках, рубашки липли к телам, а тяжелое дыхание эхом отражалось от кафеля. Я чувствовал каждое поврежденное волокно своих мышц, но эта физическая боль была почти приятной — она заглушала ту бурю, что Рашид-Али поднял своими словами.

Молча, не сговариваясь, мы принялись за дело. Я поднял швабру, он — ведро. Когда в дверях мелькнули тени тех самых парней, что напали на Розу — видимо, они вернулись за забытыми вещами, — я лишь мельком взглянул на них. Этого взгляда хватило: они попятились и исчезли в коридоре, растворившись в вечерней тишине школы.

— Знаешь, — начал Рашид-Али, скребя щеткой по полу, его голос был хриплым, но странно спокойным. — Я ведь теперь точно уверен. Я убедился.

Я не оборачивался, продолжая возить шваброй по залитому водой кафелю.
— В чем ты уверен? В том, что у тебя не осталось целых ребер?

— В том, что люблю её, — выдохнул он, и в этом признании не было его обычной театральности. — Это случилось не сегодня. И не в столовой. Это произошло в тот первый день, когда я увидел её за пианино. Свет падал на её пальцы, и музыка… она была такой же отчаянной и красивой, как сама Роза. Я пропал тогда, Али. С первого взгляда.

Я сильнее сжал черенок швабры, чувствуя, как внутри снова шевельнулось что-то холодное и ревнивое, но промолчал. Рашид-Али выпрямился, вытирая пот со лба тыльной стороной испачканной руки.

— Али, а как же ты? — он пристально посмотрел на меня. — Ты ведь другой. Твоя вера, твои правила… Ты поэтому бежишь от чувств? Тебе религия запрещает влюбляться в таких, как она? В тех, кто не носит платок, кто приехал из другого мира?

Я остановился. Вопрос был прямым, как выстрел. Я посмотрел на свои руки, потом на разбитое зеркало.
— Ты ошибаешься, Рашид. Религия не запрещает любить. Любовь — это дар, это то, что делает нас людьми. Мы верим, что сердца — в руках Всевышнего, и Он поворачивает их, как пожелает. Запрещено не чувство, а то, во что человек может его превратить, если потеряет голову.

Я сделал паузу, подбирая слова, чтобы он понял ту глубину, которую я обычно не открывал никому.
— Я не ищу просто «девушку для прогулок». Я ищу душу, которая пойдет со мной по одному пути. Я хочу жену, которая будет делить со мной не только дом, но и молитву. Которая понимает тишину моего сердца так же, как я понимаю её. И да, я хочу, чтобы она исповедовала мою веру, потому что это фундамент. Без него здание рухнет при первом же ветре.

Рашид-Али слушал внимательно, его ершистость куда-то исчезла.
— Значит, ты ищешь идеальную? А как же сердце? Разве оно спрашивает паспорт или веру, когда начинает биться быстрее? Ты ведь сам говорил, что сердца — в Его руках. А если Он решил, что твоя душа должна отозваться на её музыку?

— Сердце может ошибаться. На то нам и дан разум, чтобы отличать мимолетный пожар от вечного огня, — ответил я, хотя сам чувствовал, как мой «разум» капитулирует перед образом Розы.

— А если она захочет измениться? Если она увидит в тебе то, ради чего захочет остаться здесь, в нашей культуре? — не унимался он. — Ты бы дал ей шанс? Или ты сразу ставишь крест, потому что она «парижанка»?

— Шанс есть у каждого, — тихо произнес я, возобновляя уборку. — Но я не хочу быть тем, кто заставляет. Вера — это не то, что надевают ради мужчины. Это то, что находят внутри.

Рашид-Али вздохнул и вылил остатки грязной воды в слив.
— Ну, если ты и вправду не влюбился в Розу, Али… если всё, что ты сегодня сделал — это только «справедливость» и «защита иностранки», то для меня это очень хорошо. Значит, мне не придется сражаться с тобой за её сердце. А я не уверен, что выдержу второй раунд с тобой.

Его слова повисли в воздухе. «Хорошо для него». Я почувствовал, как внутри что-то заныло. Действительно ли я готов стоять в стороне и смотреть, как он будет завоевывать её? Как он будет дарить ей ту радость, которую я запрещаю себе даже воображать?

Мы закончили. Помещение сияло чистотой, насколько это было возможно после погрома. Мы подошли к умывальникам, смывая с себя грязь и кровь этого безумного дня. Я смотрел на свое отражение в оставшемся целом куске зеркала: разбитая бровь, темные круги под глазами. Я выглядел как человек, который прошел через ад, но так и не нашел выхода.

Мы вышли в пустой коридор, поправляя одежду и стараясь придать себе приличный вид. Школа спала, окутанная ночной мглой, и только наши шаги нарушали это безмолвие.

— До завтра, Страж, — бросил Рашид-Али, направляясь к выходу. — Надеюсь, завтра обойдется без драк.

— До завтра, Принц, — ответил я, глядя ему в спину.

Я остался один в тишине. Мои мысли снова вернулись к ней. Я сказал Рашиду, что разум должен управлять сердцем. Но сейчас, стоя в пустом коридоре, я знал: мой разум проиграл эту битву в тот самый момент, когда я услышал её первый крик за дверью. И самое страшное — я не знал, как с этим жить дальше.

Я шел прочь от общежития, намеренно ускоряя шаг, словно пытался убежать от собственного запаха — запаха ее страха и медового кофе, который, казалось, въелся в мою кожу. Я не оглядывался на светящиеся окна. Каждый шаг по пустому тротуару был ударом молота, вбивающим в мое сознание одну и ту же мысль: «Всё кончено. Это минутное помешательство. Завтра взойдет солнце, и ты снова станешь тем, кем был всегда».

Мой дом встретил меня торжественным и холодным безмолвием. Огромный особняк, скрытый за коваными воротами и густой зеленью сада, дышал роскошью, которая сейчас казалась мне пустой и безжизненной. Мраморные полы холла глухо отражали мои шаги, высокие потолки прятали тени в своих углах. Ни звука, ни голоса. Родители были на очередном приеме, слуги разошлись по своим комнатам. Я был один в этом царстве камня и дорогого дерева.

Я поднялся на второй этаж, стараясь не смотреть на свое отражение в позолоченных рамах зеркал. Мне было противно от самого себя — от этой дрожи в руках, от этого смятения.

Я зашел в ванную, отделанную темным гранитом, и открыл кран. Холодная вода обожгла разбитые костяшки, но я не поморщился. Я начал совершать омовение. Ритмичные движения, знакомые с детства, всегда приносили покой, но сегодня даже священная вода не могла смыть жар, пылавший под ребрами. Лицо, руки, голова, ноги — я совершал каждый жест с предельной тщательностью, пытаясь сосредоточиться на ритуале, вытеснить из головы образ Розы, прижатой к стене туалета.

Расстелив коврик в своей комнате, я встал на намаз.

«Аллаху Акбар...» — прошептали мои губы. Я склонился в земном поклоне, прижимаясь лбом к прохладной ткани. Я просил тишины. Я просил ясности. Я твердил себе, что это лишь испытание, временное искушение, посланное, чтобы проверить крепость моей веры и моего разума. «Она — не та, Али. Она из другого мира, с другими ценностями. Она — лишь яркая комета, которая пролетит мимо, оставив после себя только пепел».

Закончив молитву, я лег в кровать, но сон не шел. Я лежал, закинув руки за голову, и смотрел в высокий потолок, по которому ползали тени от ветвей деревьев за окном. В комнате пахло чистотой и одиночеством.

Почему она? Этот вопрос сверлил мой мозг. За все эти годы в школе десятки девушек пытались привлечь мое внимание. Были те, кто открыто признавался в любви, те, кто писал письма, те, кто соответствовал всем моим идеалам — скромные, набожные, из хороших семей. Я никогда не думал о них по вечерам. Их лица стирались из памяти, стоило мне закрыть ворота школы.

Но эта забияка... Она заполнила собой всё пространство. Её непокорный взгляд, её дерзкие ответы, её слезы — всё это стало моим персональным адом.

Я заставил себя сменить ход мыслей, используя гнев как щит. Я вспомнил репетиции. Вспомнил, как она стоит на сцене, и этот «принц» Рашид-Али держит её за руки, как его лицо находится в сантиметре от её лица. Она ведь не сопротивляется. Она позволяет ему касаться её, позволяет разыгрывать эти нелепые чувства перед всеми. В ней нет той закрытости, которую я так ценю. Она позволяет случайному парню почти целовать её ради роли, ради аплодисментов.

«Она не твоя и никогда не будет твоей, — шептал я темноте. — Она принадлежит сцене, Парижу, толпе, но не тишине твоего дома».

Я представлял, как она улыбается Рашиду, как она принимает его заботу, и чувствовал, как внутри закипает горькая, ядовитая ревность, смешанная с презрением. Это помогало. Гнев помогал строить стену заново. Я убеждал себя, что завтра я пройду мимо неё и даже не кивну. Что я забуду вкус медового кофе.

Но где-то в самой глубине души, там, куда не доставал свет разума, я знал: я лгу. Я лгу себе так же отчаянно, как пытаюсь уснуть. И эта ложь была единственным, что удерживало меня от того, чтобы сорваться с места и снова бежать к окнам её общежития.