Не та Роза

Я лежала в густой, обволакивающей темноте своей комнаты, растянувшись на кровати и глядя в пустоту над собой. Тишина общежития была обманчивой, но в этом маленьком замкнутом пространстве я наконец-то чувствовала себя в безопасности. Мои мысли, словно непослушные искры, разлетались в разные стороны, пока не сосредоточились на одном-единственном образе: разбитые костяшки Али и тяжелое дыхание Рашида-Али в том злосчастном туалете.

И вдруг я поймала себя на странном, почти пугающем ощущении. Мои губы медленно, вопреки всей логике и перенесенному унижению, растянулись в улыбке. Я улыбалась в темноту. Глупо, по-детски, чувствуя, как по телу разливается тепло. Они подрались. Из-за меня. Эти двое, которые казались недосягаемыми столпами этой школы, превратили мужской туалет в поле битвы просто потому, что услышали мой крик. В Париже парни дрались из-за взглядов или из-за футбола, но здесь… здесь в этой ярости было что-то первобытное, что-то, что заставляло мое сердце биться чаще. Приятели Окана получили по заслугам, и осознание этого приносило мне дикое, почти греховное удовлетворение.

Я резко села на кровати, отбрасывая одеяло. Колени всё еще немного дрожали. Я подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Стамбул за окном медленно погружался в сумерки. Небо окрасилось в тревожный фиолетово-серый цвет, а огни города начали зажигаться один за другим, словно рассыпанные по бархату искры. Я всматривалась в пустой двор школы, ловя себя на мысли, что Софи и Дефне до сих пор не вернулись. Их кровати были пустыми, их вещи лежали нетронутыми. Где они? Обсуждают ли они мой позор в какой-нибудь кофейне или шепчутся по углам, строя планы на завтра?

Тишина в комнате начала давить. Желудок отозвался тягучим, пустым спазмом — стресс всегда пробуждал во мне волчий аппетит. Я отошла от окна и направилась к маленькому общежитскому холодильнику в углу, надеясь найти там хоть какое-то утешение.

«Что завтра? — думала я, открывая дверцу. — Неужели я снова возьму эту проклятую швабру? Снова буду ловить на себе насмешливые взгляды Лейлы?»

Я замерла, глядя на тусклый свет внутри холодильника. Безумная мысль промелькнула в голове: а что, если позвонить Виктору? Рассказать отцу всё. Рассказать о травле, о том, как меня заманили в ловушку. Одно его слово — и головы полетят с плеч. Лейла, её мать, те подонки из параллельных классов… все они будут наказаны. Все, кроме двоих. Я бы защитила Али и Рашида-Али. Я бы сказала, что они — единственные, кто сохранил человеческое лицо в этом змеином логове.

Я встряхнула головой, отгоняя это наваждение. Нет. Помощь отца — это признание моего поражения. Это значит снова стать маленькой девочкой, за которую всё решает «большой и сильный папа». Я справлюсь сама. Даже если придется вымыть все полы в этой школе.

Я заглянула внутрь холодильника и разочарованно выдохнула. Ничего. Ни плитки шоколада, ни пачки печенья. Только контейнер со вчерашней едой, которая выглядела серой и совершенно неаппетитной, и початая бутылка воды.

В этот момент нахлынула тоска. Острая, как укол иглы. Я внезапно, до боли в скулах, проскучала по дому. Но не по стерильному особняку отца, а по тем самым шоколадным булочкам, которые Селин пекла. Их аромат заполнял кухню, заставляя забыть о любых обидах. Эта женщина, которую я так отчаянно пыталась ненавидеть, умела создавать уют из ничего. И этот кофе… медовый, терпкий, согревающий кофе Али. Его вкус всё еще преследовал меня, напоминая о том коротком моменте в библиотеке, когда между нами не было войны.

Я закрыла холодильник и осталась стоять в полумраке, чувствуя, как голод физический смешивается с голодом по теплу и пониманию. В этом огромном городе я была окружена людьми, но всё, чего я хотела сейчас — это еще один глоток того кофе и хотя бы каплю искренности, которую нельзя купить за деньги моего отца.

Я стояла перед закрытым холодильником, и внутри меня закипало новое, мелкое, но очень острое чувство. Гнев на отца и обида на школу вдруг трансформировались в банальную, почти первобытную жадность. Я вспомнила, как пустели полки этого холодильника.  Я была единственной, кто тратил свои карманные деньги, чтобы забить его до отказа, а Софи и Дефне поглощали всё это под общие разговоры о «дружбе», оставляя мне лишь пустые обертки и крошки.

«Больше ни кусочка не получите», — зло подумала я. В голове созрел план, дерзкий и эгоистичный. Мне нужно было не просто поесть, мне нужно было совершить маленький акт мести — купить всё, что я люблю, и уничтожить это в одиночестве, пока их нет. Это была борьба за мой маленький островок комфорта.

Я бросила взгляд на часы. Старушка Нуртен, бессменная вахтерша с глазами ястреба, закрывала главную дверь ровно через тридцать минут. Если я не успею, мне придется ночевать на крыльце, и тогда скандала с директрисой не избежать.

Схватив первое попавшееся объемное худи, я накинула его поверх домашней одежды, спрятав под капюшоном растрепанные волосы и припухшие глаза. Кроссовки на босу ногу, горсть лир в карман — и я уже проскальзывала мимо поста Нуртен, которая в этот момент увлеченно смотрела свой вечерний сериал, прибавив громкость так, что дребезжали стекла.

Вечерний воздух Стамбула ударил в лицо, принося запах жареных каштанов и выхлопных газов. Я бежала по тротуару, огибая редких прохожих, пока не увидела вывеску небольшого магазинчика на углу.

Колокольчик над дверью звякнул, возвещая о моем приходе. Внутри пахло сухой пылью, моющим средством и дешевым табаком. За кассой, под тусклой лампой, сидел мужчина лет пятидесяти. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами, напоминало старую географическую карту, а взгляд был устремлен в крошечный телевизор, где шли новости. Он даже не поднял головы, когда я переступила порог, лишь что-то невнятно пробормотал себе под нос.

Я нырнула вглубь узких рядов, чувствуя себя так, словно я граблю банк, а не выбираю ужин. Моё сердце колотилось. Сначала — к холодильникам. Я открыла стеклянную дверцу, и в лицо пахнуло ледяным искусственным холодом. Пальцы лихорадочно перебирали бутылочки. Клубничный молочный коктейль? Нет, слишком сладко. Шоколадный? Да, два. И еще фисташковое мороженое в рожке — я съем его прямо по дороге назад, чтобы не оставить улик.

Затем я переместилась к полкам с выпечкой. Мои глаза лихорадочно искали те самые заветные упаковки с мягкими булочками, внутри которых таится густой темный шоколад. Я уже представляла, как надкусываю мягкое тесто и сладость наполняет рот, заглушая горечь сегодняшних слов Али.

Но реальность оказалась жестокой.

Я перерыла весь лоток, мои пальцы натыкались на сухие кексы с кокосовой стружкой, которые я терпеть не могла, и на пышные, но совершенно неинтересные мне булочки с творогом.
— Нет, нет, только не это… — прошептала я, почти впадая в отчаяние.

Я проверила второй ряд, отодвинула коробку с печеньем, но результат был тем же. Шоколадных булочек не было. Словно сам этот город сговорился против меня, лишая последнего доступного удовольствия. Я стояла перед полкой, сжимая в одной руке холодные коктейли, и чувствовала, как на глаза снова наворачиваются слезы — дурацкие, пустые слезы из-за отсутствия еды, которые на самом деле были всё о том же: о моем одиночестве и о том, что в этом новом мире всё, даже мелочи, дается мне с боем.

Я стояла перед полкой, чувствуя, как внутри всё сжимается от разочарования. Шоколадных булочек не было, и эта маленькая неудача в масштабах моего разрушенного дня казалась едва ли не последней каплей. Но голод и упрямство взяли верх. Я решительно смахнула с полки пару шоколадных батончиков — не то, что я хотела, но они хотя бы гарантировали дозу сахара. Следом в мою корзину отправилась стеклянная бутылка грушевого сока; его мутноватый, густой цвет напомнил мне о садах во Франции.

Затем мои руки потянулись к полке с хрустящим печеньем — тем самым, с кусочками фундука, которое Дефне могла поглощать пачками, когда смотрела дорамы. Я замерла на секунду, глядя на упаковку. Мои мысли всё еще были полны жадности и обиды, я ведь шла сюда, чтобы съесть всё в одиночку, чтобы им ничего не досталось… Но какой-то странный, подсознательный импульс заставил меня бросить печенье в корзину. Я злилась на них, я почти ненавидела их за молчание и сплетни, но руки сами выбирали то, что они любят. В довершение я взяла три порции мороженого — по одной на каждую из нас, — и литр молока на завтра. Я не знала, зачем я это делаю. Возможно, где-то глубоко внутри я всё еще отчаянно пыталась сохранить ту призрачную связь, которая называлась «подруги по комнате».

Я подошла к высокой деревянной стойке кассы. Старый кассир медленно, почти неохотно, отложил пульт от телевизора и перевел взгляд на меня. Его глаза, окруженные сеткой глубоких морщин, вдруг расширились. Он не просто смотрел — он изучал меня, впиваясь взглядом в мои черты лица, в мои волосы, рассыпавшиеся по плечам худи. Мне стало не по себе. Я попыталась отвести взгляд, рассматривая стойку с жевательными резинками, надеясь, что он просто быстрее пробьет товар. Но мужчина продолжал молчать, не двигаясь, словно увидел привидение.

— Ты любишь грушевый сок? — вдруг спросил он. Его голос был тихим, надтреснутым, как старая пластинка.

Я вздрогнула от неожиданности и подняла на него глаза.
— Да, — ответила я коротко, надеясь, что на этом разговор закончится.

— Моя дочь тоже обожала грушевый сок, — проговорил он, и в его взгляде появилось что-то до боли тоскливое. Он потянулся к соку, но не для того, чтобы пробить его, а просто коснулся стекла кончиками пальцев. — Тебя ведь зовут не Мелек?

Я нахмурилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
— Нет. Меня зовут Роза.

Мужчина тяжело вздохнул и наконец начал медленно сканировать мои покупки, но его взгляд всё равно возвращался к моему лицу.
— Вы очень похожи на мою дочь. Те же глаза, тот же поворот головы… Вам ведь шестнадцать или семнадцать лет, верно?

— Семнадцать, — ответила я, невольно смягчаясь. В его тоске было что-то такое подлинное, что моя собственная обида на весь мир начала казаться мелкой.

— Да… — он кивнул своим мыслям. — У неё тоже были такие длинные, красивые волосы. Но я не знаю, как она выглядит сейчас. Наверное, уже совсем взрослая женщина.

Я замерла, прижимая к себе пакет с продуктами.
— А как долго вы не видели свою дочь? — спросила я, и мой голос прозвучал почти шепотом.

— Пятнадцать лет, — ответил он, и эта цифра повисла в воздухе тяжелым камнем. Пятнадцать лет. Почти вся моя жизнь.

— О-о-о… так долго, — выдохнула я, представляя, каково это — потерять кого-то на такой срок и продолжать искать его лицо в каждом случайном покупателе.

— Я так скучаю по ним, — он опустил голову, и его плечи поникли. — Каждую ночь, когда город затихает, я вижу их перед собой.

— По кем? — тихо спросила я, подаваясь вперед.

— По моей семье. По жене, по сыну… и по моей Мими.

Я видела, как его пальцы дрогнули, когда он произнес это имя. Это было не просто сокращение, это был осколок тепла из прошлого, который он бережно хранил все эти годы в этом пыльном магазинчике.

— А кто это — Мими? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Мужчина поднял на меня глаза, полные непролитых слез, и слабо, печально улыбнулся.
— Я так звал мою дочь Мелек.

Я стояла, не в силах шевельнуться, вцепившись в край прилавка. Пакет с мороженым и печеньем казался теперь непосильно тяжелым, но я не могла отвести взгляда от этого человека. Его лицо, подсвеченное мертвенно-бледным светом магазинной лампы, превратилось в маску глубокого, выстраданного горя. Моя собственная обида на отца, на школу, на весь мир вдруг показалась мне чем-то постыдным и поверхностным рядом с этой вековой тишиной его одиночества.

— А почему вы не видитесь? — мой голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. — Вы развелись или они… мертвы?

Последнее слово застряло у меня в горле, я побоялась произнести его вслух до конца, но старик лишь горько покачал головой.

— Если бы я знал, Роза… — он произнес мое имя так, словно оно было единственной связью с реальностью. — Я провел в тюрьме четырнадцать лет. Когда железная дверь захлопнулась за моей спиной, моей Мелек было всего два года, а сыну, едва исполнилось три. Я оставил их в том возрасте, когда они только учились произносить мое имя. А когда вышел на свободу в прошлом году, я обнаружил, что мир за стенами тюрьмы стер все следы моего существования. Я искал их везде, Роза. Ни в одном реестре, ни в одной больнице… Я пошел в наш старый дом, но его давно продали. Там живут другие люди, чужие лица, которые смотрят на меня как на бродягу. Я спрашивал соседей, умолял хоть кого-нибудь вспомнить, куда уехала женщина с двумя детьми, живы ли они вообще… Но память людей коротка. Четырнадцать лет — это вечность.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Четырнадцать лет тишины. Я смотрела на его руки — узловатые, привыкшие к тяжелому труду, и теперь бесцельно перебирающие мои покупки.

— А из-за чего вы попали в тюрьму? — спросила я, и мое сердце забилось в самом горле. — Что такого вы совершили?

Мужчина поднял глаза, и в них вспыхнул отблеск старого, незатухающего пожара.

— Из-за любви, девочка. И из-за отчаяния. Я взял огромные деньги в долг, чтобы спасти мою Мими. У нее была тяжелая форма порока сердца, прогрессирующий стеноз, ей требовалась срочная, невероятно дорогая операция за границей. У меня не было выбора. Я ввязался в дела с одним человеком… Владельцем огромного бизнеса, хозяином одной из самых влиятельных компаний в Стамбуле. Он дал мне нужную сумму, но срок поставил невозможный — полгода. За шесть месяцев я не смог вернуть и четверти долга. А этот человек… он был жесток. Он не хотел слышать о отсрочках. В тот вечер он пришел ко мне и начал угрожать, что если я не отдам деньги, он заберет мою жену в счет долга. Я не смог себя сдержать, Роза. В глазах потемнело, когда он коснулся её… Я схватил его и вышвырнул через окно. Он упал с высоты, попал в глубокую кому, а потом в реанимацию. Его семья, обладающая огромной властью и деньгами, уничтожила меня в суде. Так я и оказался там, за решеткой, оставив свою семью без защиты.

Я стояла, оцепенев, и каждое его слово отзывалось во мне глухой, тягучей болью. Пакет в моих руках казался теперь не просто набором сладостей, а каким-то нелепым, постыдным грузом. Передо мной был человек, чья жизнь была разорвана в клочья, пока я плакала из-за чистки туалетов или отсутствия шоколадных булочек.

— А ваша жена... — я запнулась, боясь сделать ему еще больнее, — она не навещала вас все эти годы?

Старик грустно улыбнулся, и эта улыбка была печальнее любых слез.
— Нет, — выдохнул он, глядя куда-то сквозь меня, в пустоту прошлого. — Ни разу. Первые годы я ждал каждый день, вслушивался в каждый скрип тюремных засовов. Но письма не приходили, а свидания не назначались. Я не знаю, что было потом, Роза. Куда подевалась моя жена, выжил ли мой сын, жива ли моя маленькая дочка... и даже тот человек, которого я выбросил в окно — я не знаю, оправился ли он. Я вышел в мир, где меня никто не ждет, и единственное, что у меня осталось — это имя моей Мими, которое я шепчу по ночам.

— Понятно... — прошептала я, чувствуя, как в горле стоит комок. — Нелегко вам пришлось. Очень нелегко.

Мужчина вдруг встряхнулся, словно сбрасывая с плеч невидимый саван своего горя. Он быстро закончил пробивать мои покупки, аккуратно складывая всё в пакет, и поднял на меня взгляд, в котором теперь светилась тихая, почти отцовская благодарность.

— Спасибо тебе, Роза, — сказал он, и его голос немного окреп. — Спасибо, что послушала меня. Послушала мою историю так внимательно, не отвернулась. Извини меня, пожалуйста, если я задержал тебя так долго. Просто за этот долгий, бесконечный период одиночества я, кажется, разучился разговаривать с людьми. Мне нужно было выговориться кому-то, у кого такие же добрые глаза, как у моей дочери.

Я покачала головой, чувствуя, как гнев на весь мир, с которым я заходила в этот магазин, окончательно испарился.
— Да нет, что вы, ничего такого... Я никуда не спешила, правда. Мне и самой было очень приятно с вами поговорить. Иногда незнакомому человеку сказать всё гораздо проще.

— Спасибо большое, — он протянул мне пакет, но когда я потянулась за грушевым соком, чтобы оплатить его, он мягко отодвинул мою руку. — Пусть сохранит тебя Аллах, ты очень добрая и милая девушка. Возьми этот сок. Это подарок от меня. Моя Мими любила его... и я хочу, чтобы ты выпила его за её здоровье, где бы она ни была.

— Ох, нет, я не могу... — я замахала руками, смутившись. — Вы и так много рассказали, я должна заплатить.

Но мужчина настоял, его взгляд стал твердым и просящим одновременно.
— Пожалуйста, дочка. Не обижай старика. Для меня это важно.

Я сдалась, принимая холодную бутылку сока, которая теперь казалась мне драгоценным артефактом.
— Спасибо... Большое спасибо. Вы очень хороший человек. И кстати... я не спросила, как вас зовут?

— Меня зовут Осман, — представился он, и в его голосе прозвучало достоинство человека, который, несмотря на всё, не потерял своего имени.

— Приятно познакомиться, Осман, — я чуть склонила голову, вспоминая турецкие манеры, которым меня учили.

— Взаимно, Роза, — он снова грустно улыбнулся.

Я попятилась к выходу, прижимая пакет к груди.
— Я желаю вам удачи, — искренне сказала я, уже держась за ручку двери. — Я верю, что вы обязательно их найдете. Мир не может быть таким жестоким навсегда. Пусть удача будет на вашей стороне.

Осман посмотрел на меня своим мудрым, бесконечно усталым взглядом и поднял палец вверх.
— Удача — только от Аллаха.  На всё Его воля. Иди с миром.

Колокольчик над дверью снова звякнул, и я вышла на улицу. Ночной воздух Стамбула тут же обдал меня прохладой, но теперь он казался другим — густым, наполненным тысячами таких же разбитых судеб, как у Османа. Я и не заметила, как за время нашего разговора окончательно стемнело. Небо превратилось в черное полотно, на котором ярко горели звезды, а огни фонарей отражались в лужах, как осколки разбитого зеркала. Я стояла на пороге магазина, вдыхая этот влажный воздух, и понимала, что иду назад совсем не той Розой, которая пришла сюда полчаса назад.

Я шла по ночным улицам, почти не замечая дороги, пока мои подошвы глухо постукивали по неровным плитам тротуара. Пакет в руках казался на удивление легким, хотя внутри лежали и молоко, и сок, и сладости. Все мои мысли были заняты этим человеком — Османом.

Его история жгла меня изнутри. Пятнадцать лет. Почти вся моя жизнь, проведенная им в четырех стенах, в ожидании писем, которые никогда не приходили. Я думала о том, как несправедливо устроено наше существование: один человек, обладающий властью и деньгами, может стереть другого в порошок, вычеркнуть его из жизни близких, превратить в призрака, который бродит по Стамбулу в поисках утраченных следов. «Неужели правда никто не знает, где его семья?» — этот вопрос пульсировал в моем виске. В наш век цифровых технологий, когда можно найти человека на другом конце света за пару кликов, этот старик не мог найти тех, кого любил больше жизни.

В глубине моей души, где-то за слоями эгоизма, обиды на Виктора и страха перед Али, вспыхнуло отчаянное, почти болезненное желание помочь. Я представляла, как использую ресурсы отца, его связи, его влияние, чтобы найти эту Мелек —  которая, возможно, сейчас тоже смотрит на звезды где-то в другом конце этого огромного мегаполиса, даже не подозревая, что её отец вышел на свободу.

С этими мыслями я, сама того не заметив, подошла к тяжелым воротам общежития. Я приготовилась к долгому объяснению, к ворчанию и, возможно, к докладу директрисе, но судьба в этот вечер решила быть ко мне милостивой. Старушка Нуртен, сидела в своей каморке, буквально прилипнув носом к экрану крошечного телевизора. Там шла очередная серия турецкой драмы — судя по звукам, кто-то бурно выяснял отношения на фоне моря. Нуртен так страстно сопереживала героям, что даже не повернула головы, когда я, словно тень, проскользнула мимо её окна.

Я взлетела по лестнице, стараясь не шуметь пакетом. В коридорах пахло хлоркой и пылью, но этот запах уже не казался мне таким враждебным. Я открыла дверь нашей комнаты. Софи и Дефне всё еще не было. Тишина встретила меня прохладой и покоем.

Я подошла к холодильнику и начала методично выкладывать свои покупки. Молоко — на нижнюю полку. То самое хрустящее печенье, которое так любит Дефне, я положила на самое видное место. Злость на них окончательно прошла, сменившись каким-то странным чувством сопричастности. Мы все здесь были в чем-то потеряны.

Я достала один из батончиков, отломила кусок и начала медленно жевать, прислонившись спиной к холодной дверце холодильника. Шоколад таял на языке, но я почти не чувствовала его вкуса. Перед глазами всё еще стояло лицо Османа. Я открыла подаренный им грушевый сок. Напиток был прохладным и густым, с тонким ароматом осени.

Сделав глоток, я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно изменилось. Моя «трагедия» с чисткой туалетов померкла перед драмой человека, потерявшего пятнадцать лет жизни. Я перекусила быстро, почти машинально, сидя на краю кровати Дефне в полумраке. В голове уже зрел план. Если мой отец — такой влиятельный человек в этом городе, то пришло время заставить эту влиятельность работать на что-то действительно важное.

Я допила сок до конца, чувствуя, как сладость груши оседает на губах. Завтра будет новый день в школе, завтра будет Али со своим тяжелым взглядом и Рашид-Али со своими шутками. Но сегодня я впервые за долгое время сидела не с мыслями о своей боли, а с образом чужой надежды, которую я во что бы то ни стало хотела оживить.

Утро встретило меня серым, неуютным светом и тяжелой тишиной в комнате. Вчерашний вечер оставил после себя странное послевкусие. Когда Софи и Дефне так и не вернулись вовремя, я места себе не находила от тревоги, накручивая самые страшные сценарии. Но звонок Дефне всё оборвал: ее голос был сухим, надтреснутым, она лишь бросила, что их задерживают в школе по какому-то делу и они будут через час. А когда они вошли — бледные, с темными кругами под глазами — они даже не взглянули в мою сторону. Ни «привет», ни единого слова о том, что произошло. Просто рухнули на свои кровати, отвернувшись к стене.

Я чувствовала себя лишней в этой тишине. Обида, смешанная с недоумением, жгла изнутри. Поэтому сегодня я встала раньше обычного. Тихими, вороватыми движениями я собрала сумку и, не оборачиваясь на спящих девушек, вышла из комнаты. Я не стала их будить, не оставила записки. Если они решили отгородиться от меня стеной молчания, я не стану стучать в закрытую дверь.

Путь до школы занял всего несколько минут.  Я остановилась у массивных кованых ворот, сжимая лямку сумки. Стамбульский воздух был пропитан влагой и запахом остывающего асфальта. Я сделала глубокий, судорожный вздох, пытаясь унять дрожь в руках. «Какой сегодня будет день? Еще более сумасшедший, чем вчера?» — пронеслось в голове.

Я толкнула ворота, и они со скрипом поддались. Во дворе школы, прямо перед парадным входом, стояли две черные машины — лакированные, зловещие, они поблескивали в утреннем свете, словно два огромных жука. Я старалась не смотреть на них, гадая, не приехал ли это отец Лейлы.

Я уже почти коснулась тяжелой ручки главной двери, когда прямо над моим ухом раздалось резкое:
— Бу!

Я вскрикнула, отшатнувшись и едва не выронив сумку. Сердце пустилось вскачь, а перед глазами расплылись яркие пятна. Обернувшись, я увидела Рашида-Али. Он стоял, сияя ослепительной улыбкой, которая в это хмурое утро казалась почти неуместной. В одной руке он сжимал пышный букет нежных цветов, а в другой — небольшую, изящно упакованную коробку.

— С ума сошел? — выдохнула я, прижимая ладонь к груди. — Что ты тут делаешь?

— Тебя ждал, — Рашид-Али склонил голову набок, и его взгляд стал мягким. — И кстати, привет, моя принцесса. Как добралась вчера? Как спалось?

Я невольно смутилась под его пристальным вниманием. После холодного игнорирования со стороны соседок его теплота ощущалась как глоток горячего чая на морозе.
— Спасибо, хорошо добралась... — пробормотала я.

— Я вчера вечером очень хотел тебе позвонить или написать, — продолжал он, делая шаг ближе, — но не хотел тебя беспокоить. Хотел, чтобы ты отдохнула нормально после всего этого кошмара. Как ты себя чувствуешь сейчас?

— Хорошо чувствую. И... спасибо, что так волновался, — я перевела взгляд на его руки. — А это что такое?

— А, это? — он на мгновение замялся, его вечная уверенность куда-то испарилась. — Это тебе.

Он протянул мне цветы — их аромат, тонкий и сладкий, тут же окружил меня — и коробку, перевязанную атласной лентой. Я стояла с забитыми руками, чувствуя себя крайне неловко под взглядами редких учеников, проходивших мимо.

— А зачем? — только и смогла спросить я.

— Просто, — он на секунду отвел глаза, и я заметила, как кончики его ушей порозовели. — Просто чтобы тебя порадовать. Чтобы ты знала, что этот день может начаться хорошо.

— Спасибо... — я прижала коробку к груди. Она была неожиданно тяжелой.

— И кстати, — он заговорщицки понизил голос, — эту коробку открой, когда я сейчас уйду, хорошо? Пообещай.

— Почему? Что там внутри?

— Увидишь, когда я уйду, — он подмигнул мне, возвращая свою привычную манеру общения. — Ну... ладно тогда. А когда прочтешь и подумаешь над вещью в коробке — напиши мне, хорошо? После уроков я буду ждать тебя во дворе твоего общежития. Договорились?

Я растерянно кивнула, не зная, что и думать.
— Эмм... Ну, хорошо.

Рашид-Али еще раз улыбнулся мне — на этот раз как-то особенно тепло и открыто — и уже развернулся, чтобы зайти внутрь школы и отправиться в класс. Но не успел он сделать и шага, как со стороны ворот послышались быстрые, тяжелые шаги. Я обернулась и замерла.

По дорожке к нам шли Софи и Дефне. Их вид заставил моё сердце снова упасть в пятки: они выглядели так, будто всё еще не вышли из того странного оцепенения, в котором были вчера, но теперь в их глазах читалось нечто большее, чем просто усталость.

Воздух между нами словно наэлектризовался, став густым и вязким. Мы все четверо застыли, превратившись в безмолвные изваяния на фоне школьного двора. Я чувствовала, как под пристальным взглядом Дефне букет в моих руках становится тяжелым, словно он был отлит из свинца. Ее глаза медленно, с какой-то мучительной тщательностью, переместились с моего лица на цветы, затем на нарядную коробку и, наконец, на самого Рашида-Али.

Софи стояла чуть поодаль, и в ее широко раскрытых глазах читалось полное, абсолютное непонимание. Она смотрела на меня так, словно видела впервые, словно я внезапно превратилась в незнакомку, скрывающую за душой сотни тайн.

— Привет, девчонки, — голос Рашида-Али прорезал тишину. Он звучал непринужденно, но я чувствовала, как он внутренне подобрался.

Девушки ничего не ответили. Рашид обернулся ко мне, и в его взгляде на мгновение промелькнуло нечто, похожее на предостережение или поддержку.

— Ладно, Роза, я пошел, — сказал он тише, игнорируя тяжелую атмосферу. — Можешь открыть коробку, когда останешься одна, окей?

Я лишь едва заметно кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Рашид-Али, напоследок задорно подмигнув мне и коротко махнув рукой застывшим подругам, развернулся и легкой, уверенной походкой направился к дверям школы. Его уход оставил после себя звенящую пустоту.

Я перевела взгляд на Дефне и похолодела. Она стояла, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Ее лицо было бледным, а губы подрагивали. Казалось, она из последних сил сдерживает рвущийся наружу крик или рыдания. В уголках ее глаз заблестели слезы, которые она отчаянно пыталась сглотнуть.

— Дефне… ты в порядке? — осторожно спросила я, делая шаг к ней. Мой голос прозвучал неуверенно, почти виновато, хотя я до конца не понимала, в чем моя вина.

— Да, да… — она резко вскинула голову, и одна слезинка всё же скатилась по ее щеке, оставляя влажный след. — В полном. В абсолютном порядке, Роза!

Ее голос был пропитан такой горькой иронией, что я невольно отшатнулась. Дефне рывком перехватила руку Софи, которая всё еще пребывала в ступоре.

— Давай, пошли, Софи. Нам здесь не место, — бросила она, даже не глядя на меня.

Они прошли мимо, обдав меня холодом, и я услышала, как их шаги быстро затихают в глубине вестибюля. Я осталась одна на крыльце, прижимая к себе дары Рашида-Али. Тяжело вздохнув, я попыталась собраться с мыслями. «Что с ними происходит? Почему они смотрят на меня как на предательницу?» — вопросы крутились в голове, но ответов не было.

Переступив порог школы, я сразу почувствовала, что внутри происходит что-то необычное. Вместо привычного утреннего гула в холле стоял невообразимый шум. Огромная толпа людей — учителей, учеников и каких-то солидных мужчин в костюмах — собралась в центре вестибюля.

Я замедлила шаг, стараясь не привлекать внимания со своим букетом. Отовсюду доносились обрывки фраз, перекрестные извинения, оправдания и строгие голоса. Кто-то перед кем-то униженно распинался, кто-то требовал объяснений. Из любопытства я протиснулась чуть ближе, стараясь рассмотреть эпицентр этого хаоса сквозь плечи старшеклассников.

Мое сердце пропустило удар, а пакет в руках едва не выскользнул.

В самом центре этого круга, возвышаясь над всеми остальной толпой, стоял мой отец. Виктор. Его фигура излучала такую ледяную мощь и авторитет, что люди вокруг него казались крошечными тенями. Он стоял, скрестив руки на груди, с тем самым выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего — холодный, расчетливый и бесконечно злой. Рядом с ним стояла директриса, которая, судя по ее бледному виду, готова была провалиться сквозь землю.

Отец приехал. Спонсор школы, был здесь, и я поняла — вчерашняя история с туалетами и Лейлой только что вышла на совершенно новый, пугающий уровень.