Не та Роза

Я стояла как вкопанная, чувствуя, как сотни взглядов вонзаются в меня, словно мелкие иглы. Шок сковал мои движения, но какая-то неведомая сила — то ли гордость, то ли просто инерция — заставила меня сделать шаг вперед. Толпа расступилась передо мной, как Красное море, и я оказалась в самом центре этого живого круга, прямо перед своим отцом.

Виктор, заметив меня, не произнес ни слова упрека. На глазах у всей школы он властным, но на удивление теплым жестом притянул меня к себе, обняв за плечи. Его тяжелая рука на моем плече ощущалась как броня — непробиваемая и пугающая. .Я всё еще сжимала в руках букет Рашида-Али и таинственную коробку, и в этот момент мне казалось, что я держу в руках улики какого-то преступления, но отец даже не взглянул на них. Его ледяной взор был прикован к директрисе.

— Я жду, — коротко бросил он. Его голос не был громким, но он прозвучал как удар хлыста в наступившей мертвой тишине холла.

Директриса, всегда такая статная и непоколебимая, вдруг показалась мне крошечной и жалкой. Она переглянулась с учителями, которые выстроились за её спиной, словно провинившиеся школьники. Лейла стояла чуть поодаль, её лицо из пунцового стало мертвенно-бледным, а самоуверенность испарилась, сменившись животным страхом.

— Вы что, меня не слышите?! — резко прикрикнул отец, и я почувствовала, как по его телу прошла волна гнева.

В ту же секунду всё пришло в движение. Это было похоже на сюрреалистичный сон. Директриса, завучи, учителя, которых я боялась еще вчера, начали подходить ко мне один за другим. Они кланялись, лепетали извинения, их голоса дрожали. Они говорили, что «произошло досадное недоразумение», что я «освобождена от всех наказаний», что мне больше никогда не придется брать в руки швабру.

Я стояла, не понимая, как реагировать. Мои брови вопросительно взлетели вверх, и я посмотрела на отца. Всё это казалось слишком театральным, слишком мощным. Виктор лишь едва заметно кивнул мне, и в его глазах на мгновение промелькнула искра удовлетворения.

— Ты простишь их, доченька? — спросил он, и в его голосе прозвучала опасная мягкость.

— Кого? — выдохнула я, всё еще не веря своим ушам.

— Их. За то, что они посмели унизить тебя. За то, что заставили мою дочь чистить мужской туалет, — он произнес это так, будто каждое слово стоило этой школе миллионов лир.

Я посмотрела на поникших учителей, а затем мой взгляд остановился на Лейле. Она выглядела раздавленной.
— Я... я прощу всех, — начала я, — кроме Лейлы.

Отец прищурился.
— Почему? Хочешь, чтобы она опустилась перед тобой на колени?

От этой мысли мне стало не по себе. Я не хотела её унижения, я хотела только тишины.
— Нет, нет, папа, ты что... — я быстро покачала головой. — Я прощу её только тогда, когда она перестанет делать мой каждый день невыносимым. Когда она просто исчезнет из моей жизни.

Виктор перевел взгляд на Лейлу. В этом взгляде было столько скрытой угрозы, что девушка невольно втянула голову в плечи. — Обещаю! — выкрикнула она, и её голос сорвался. — Обещаю, я больше никогда не появлюсь рядом с тобой.

— Отлично, — холодно заключил отец.

Я потянулась к его уху и заговорщически, почти неслышно прошептала:
— Папа, зачем всё это? Зачем такой скандал на всю школу?

Он чуть склонился ко мне, и я почувствовала запах его дорогого парфюма, смешанный с запахом сигар.
— Чтобы никто в этом городе больше не посмел обидеть мою принцессу. Чтобы они знали: за тобой стою я.

Он подмигнул мне — жест, который напомнил мне того прежнего отца из Парижа, до всей этой истории с Селин и сменой веры. Затем он выпрямился и, обращаясь ко всем присутствующим, произнес:
— Теперь можете идти. Все по своим делам. Урок окончен.

Толпа начала стремительно рассасываться. Люди кланялись, отходя назад, учителя спешили скрыться в коридорах, а Лейла буквально пулей вылетела из холла. Огромное пространство, которое минуту назад кипело от напряжения, вдруг опустело, оставив нас с отцом наедине среди тишины и солнечных лучей, пробивающихся сквозь высокие окна.

Я смотрела в спину уходящим мужчинам в черных костюмах. Они двигались синхронно, как тени, и, коротко поклонившись моему отцу, растворились в дверном проеме. В холле воцарилась та самая звенящая тишина, которая бывает только после сильного шторма. Отец медленно повернулся ко мне, и его взгляд, еще мгновение назад ледяной и карающий, внезапно потеплел, но в нем проснулось новое любопытство. Он опустил глаза на мои руки.

— А это кто тебе дал? — спросил он, кивнув на пышный букет, который я все еще прижимала к груди.

Сердце предательски екнуло. Если я скажу, что это от Рашида-Али, от парня из параллели, отец перевернет и эту школу, и весь Стамбул.

— А… это? — я постаралась придать голосу максимально беззаботный тон, хотя ладони мгновенно вспотели. — Знаешь, папа, я нашла этот букет в саду, на скамейке. Представляешь? Видно, кто-то поссорился и выбросил их. Мне так жалко стало цветы, они ведь живые… Вот и решила забрать себе. Посмотри, какие красивые, правда?

Я протянула букет чуть вперед, чтобы он мог оценить их аромат, и натянуто улыбнулась. Виктор прищурился, изучая лепестки, а затем перевел взгляд на мое лицо, словно пытаясь найти там тень лжи.

— Да, красивые, — наконец произнес он, и я почувствовала, как гора скатилась с моих плеч. — Ладно, раз ты их просто нашла… А я уже начал думать, что кто-то из местных мальчишек посмел оказывать тебе знаки внимания без моего ведома.

Я притворно рассмеялась, стараясь, чтобы смех звучал звонко и естественно.
— Ахаха, ты что, папа! Да, за мной многие здесь бегают, сам понимаешь — парижский шарм, — я кокетливо поправила волосы. — Но я никому не дам и шанса за мной ухаживать. Мне сейчас не до этого.

Виктор удовлетворенно хмыкнул и покровительственно коснулся моего плеча.
— Правильно. Тебе нужно думать об учебе и о будущем нашей семьи. Ты достойна лучшего, Роза. И запомни: если тебе когда-нибудь захочется цветов — просто скажи мне. Я подарю тебе не букет, я подарю тебе целый сад, — он сделал паузу, и его голос стал непривычно мягким. — Я не хочу, чтобы моя дочь подбирала чьи-то выброшенные цветы.

— Спасибо, папа, — прошептала я, чувствуя укол совести.

К моему огромному удивлению, папа вдруг наклонился и нежно поцеловал меня в лоб. Этот жест был таким далеким, таким «из прошлой жизни», что у меня на мгновение перехватило дыхание. — Учись хорошо, — наказал он. — И обещай мне, что будешь рассказывать обо всем, что здесь происходит. Больше никакой швабры, слышишь? А сегодня вечером, сразу после уроков, тебя и Эмиля заберет водитель прямо от ворот школы. Выходные ты проведешь дома. Пора вернуться в семью.

Я кивнула, даже не пытаясь спорить. Я до последнего сражалась за свое право остаться в общежитии, но после странного, холодного поведения Дефне и Софи перспектива провести ночь в той же комнате казалась мне пыткой. Мне нужно было сменить обстановку, обнять маленького Эмиля и просто почувствовать себя защищенной.

Отец ушел, и его тяжелые шаги еще долго эхом отдавались в моей голове. Холл окончательно опустел. Я быстро дошла до своего шкафчика, бережно спрятала туда букет и ту самую загадочную коробку от Рашида, закрыв дверцу на ключ. Открою позже, когда останусь совсем одна.

Сейчас я сижу за своей партой. Идет урок биологии. Учительница что-то монотонно объясняет, чертя на доске схемы строения клеток, но в классе царит странная атмосфера. Все сидят вялые, пришибленные утренним скандалом. Никто не слушает про митохондрии; взгляды учеников прикованы к окнам или к собственным тетрадям. Я чувствую на себе обрывки шепотов — весть о том, как Виктор заставил всю верхушку школы извиняться передо мной, разлетелась мгновенно.

Я подпираю голову рукой, глядя на пустую страницу тетради. Мой шкафчик хранит тайну Рашида-Али, мое сердце хранит тайну встречи с Османом, а впереди меня ждет дом, который я всё еще боюсь называть своим.

Звонок на большую перемену прозвучал как сигнал к освобождению. Класс наполнился шумом отодвигаемых стульев и топотом десятков ног — все спешили в столовую, чтобы обсудить утреннее явление моего отца и позор Лейлы. Я же сидела неподвижно, дожидаясь, пока последний ученик скроется за дверью. Внутри меня все дрожало от нетерпения и странного предчувствия. Тот факт, что Рашид-Али просил открыть коробку в одиночестве, не давал мне покоя весь урок.

Я медленно поднялась и побрела к шкафчикам. Коридоры школы были залиты ярким полуденным солнцем, в пылинках которого танцевала тишина. Подойдя к своему шкафу, я вставила ключ в замок. Щелчок — и дверца распахнулась. Букет, который я соврала отцу, что нашла в саду, все еще стоял там, источая тонкий, сладковатый аромат. Но мое внимание было приковано к коробке.

Я вынула её, чувствуя приятную тяжесть, и осторожно потянула за край атласной ленты. Крышка поддалась с тихим шорохом. Внутри всё было заполнено моими любимыми сладостями — аккуратные ряды дорогого шоколада, заморское печенье и те самые булочки, которые я так безуспешно искала вчера в ночном магазине. На мгновение я улыбнулась: Рашид-Али был внимателен, он словно прочитал мои мысли. Но среди этого кондитерского изобилия выделялись две вещи: еще одна маленькая, изящная коробочка, обтянутая бархатом, и записка, свернутая в трубочку и перевязанная крошечным шелковым бантиком.

Мои пальцы чуть дрожали, когда я развязывала бант. Я развернула плотную бумагу. Почерк Рашида-Али был мужским, немного размашистым и не самым аккуратным, словно он писал это в спешке или очень волновался, нажимая на ручку.

Я начала читать, и с каждым словом мое лицо менялось, а сердце, которое секунду назад билось в ожидании признания, внезапно пропустило удар.

«Дорогая Роза. Прости, что выбрал такой странный способ, но я не нашел в себе смелости сказать это тебе в глаза, особенно видя, как тебе сейчас непросто. Ты — удивительная девушка, сильная и яркая, и я искренне дорожу нашей дружбой. Но я должен быть честен с тобой, чтобы между нами не было недомолвок. > Мое сердце уже занято. Я давно и безнадежно люблю Дефне. Всё, что я делал — было попыткой понять, как мне подступиться к ней, ведь она так закрыта. В маленькой бархатной коробочке лежит браслет. Я выбрал его специально для неё. Роза, я очень прошу тебя, как близкого человека: передай его Дефне от моего имени. Я знаю, что она сейчас злится или грустит, и только ты можешь помочь ей понять мои истинные чувства. А все шоколадки в большой коробке — это тебе, просто за то, что ты есть и что ты такая замечательная подруга. Надеюсь на твое понимание. Твой Рашид-Али».

Я дочитала до конца и замерла, глядя на буквы, которые расплывались перед глазами. В коридоре по-прежнему было тихо, но в моей голове поднялся настоящий шторм. Так вот почему Дефне так смотрела на нас утром... Вот почему она была готова расплакаться. Она видела цветы, видела коробку и думала, что Рашид-Али ухаживает за мной. А он... он просто использовал меня как связующее звено, как почтальона для своих чувств.

Я посмотрела на маленькую бархатную коробочку. В ней лежала чужая любовь, которую мне предстояло вручить. Горькая ирония ситуации кольнула меня в самое сердце: я пришла в эту школу, чтобы найти свое место, а оказалась в центре любовного треугольника, где мне отведена роль всего лишь «замечательной подруги».

Я стояла перед распахнутым шкафчиком, и в моей голове воцарился настоящий хаос. Рашид-Али — тот самый парень, который ввязывается в драки и всегда кажется хозяином положения, — вдруг предстал передо мной в совершенно ином свете. Почему он, такой смелый и открытый, не пошел к Дефне сам? Почему выбрал этот кружной путь через меня? Это казалось мне верхом нелепости. «Если ты любишь девушку, ты идешь к ней, а не подсылаешь её подругу с горой шоколада», — злилась я про себя.

Дрожащими пальцами я потянулась к маленькой бархатной коробочке и открыла её. У меня перехватило дыхание. На черном ложе покоился браслет невероятной красоты. Это была тонкая серебряная цепочка, звенья которой переплетались в виде крошечных оливковых ветвей, а между ними сверкали прозрачные камни, похожие на капли росы. По центру располагался изящный амулет в виде полумесяца, инкрустированный мелкими сапфирами цвета глубокого турецкого неба. Это украшение было таким нежным, таким «девичьим».

Но тут меня осенило. Если он любит её, то почему цветы утром были вручены мне? Почему он устроил этот спектакль на глазах у всей школы, заставив Дефне едва не расплакаться от обиды? Может, он в последний момент струсил? Или так сильно разволновался, что цветы «случайно» достались мне, а настоящий подарок он спрятал в коробку? Всё это не укладывалось в голове.

Я схватила телефон и быстро набрала номер Рашида-Али. Мне хотелось высказать ему всё, спросить, какого черта он творит. Но в трубке была тишина — телефон либо отключен, либо на беззвучном. «Трус», — прошипела я, убирая браслет и записку в карман худи. Шоколад остался лежать в шкафчике; сейчас он казался мне безвкусным пластиком.

Я направилась в сторону столовой. Шум и звон посуды были слышны еще из коридора. Войдя внутрь, я первым делом окинула зал взглядом. Али нигде не было — его отсутствие обычно означало, что он в библиотеке, подальше от суеты. Зато я быстро нашла Дефне. Она сидела за дальним столом, ковыряя вилкой в тарелке. Софи рядом не было. Это был мой шанс.

Я подошла к ней, чувствуя, как браслет в моем кармане обжигает бедро.
— Можно поговорить с тобой наедине? В другом месте? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

Дефне подняла на меня глаза, и в них была такая смесь боли и усталости, что мне стало не по себе. Она отложила вилку и сухо спросила:
— Зачем? По поводу чего нам разговаривать?

Я наклонилась чуть ближе, чтобы никто не услышал.
— Думаю, здесь будет не совсем уместно говорить о... случившемся утром. О Рашиде-Али.

Как только его имя сорвалось с моих губ, Дефне вздрогнула. Её маска безразличия на мгновение треснула. Она молча кивнула, встала из-за стола и коротко бросила:
— Куда пойдем?

— Не знаю, — я огляделась. — Давай в какой-нибудь пустой класс на втором этаже? Там сейчас никого не должно быть.

— Хорошо, идем, — отрезала она.

Мы шли по коридорам в полной тишине. Я видела её напряженную спину и чувствовала, как между нами натягивается невидимая струна. Она явно ждала от меня чего угодно — хвастовства, оправданий, новых подробностей моего «романа» с Рашидом. Мы нашли свободный кабинет литературы. Зайдя внутрь, Дефне плотно прикрыла дверь и села за первую парту, скрестив руки на груди. Я села напротив.

Воздух в классе был пропитан запахом старой бумаги и мела. Солнечный луч падал на пыльную доску, разрезая пространство между нами. Я глубоко вздохнула, понимая, что сейчас разрушу одну иллюзию, чтобы, возможно, построить другую.

Я сидела напротив Дефне, и тишина в пустом классе литературы казалась мне почти осязаемой. Солнечные пылинки кружились в воздухе, а я всё медлила, чувствуя, как в кармане жжет руку бархатная коробочка. Дефне смотрела в окно, её профиль казался высеченным из холодного мрамора. Она ждала удара.

— Дефне, послушай, — начала я, и мой голос эхом отозвался от пустых стен. — Всё, что ты видела утром… цветы, эта коробка… Ты всё неправильно поняла. Рашид-Али… он не дарил мне это в том смысле, о котором ты думаешь.

Я медленно достала браслет и положила его на деревянную поверхность парты. Серебряные оливковые ветви блеснули в луче света, а сапфировый полумесяц вспыхнул глубоким синим огнем. Рядом я положила записку.

Дефне лишь бросила беглый взгляд на украшение и вдруг горько усмехнулась. Её глаза, когда она повернулась ко мне, были полны ядовитого недоверия.

— Ты серьезно, Роза? — её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты притащила меня сюда, чтобы показать, как дорого он за тобой ухаживает? Хочешь похвастаться браслетом, который он выбрал для своей «принцессы»? Это подло даже для тебя. Ты врешь мне прямо в лицо, пытаясь разыграть благородство! Я видела, как он улыбался тебе. Я видела, как он подмигивал. Не делай из меня дуру, подсовывая эти побрякушки под видом «ошибки».

— Это не для меня, Дефне! — я почти крикнула, пододвигая записку ближе к ней. — Прочти! Просто прочти, что он написал. Он — идиот, который не нашел в себе смелости подойти к тебе сам. Он использовал меня как прикрытие, потому что боялся твоего отказа.

Дефне замерла. Её пальцы, тонкие и дрожащие, неуверенно потянулись к листку бумаги. Она развернула его так осторожно, словно это была взрывчатка. Я наблюдала за её лицом: как её брови сначала взлетели вверх от недоумения, как она перечитывала строки по второму, третьему разу. «Люблю Дефне… давно и безнадежно… передай браслет…»

И вдруг её колючий взгляд погас. Вся та броня, которую она выстраивала годами, рассыпалась в одно мгновение. Губы Дефне задрожали, она прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать всхлип, но слезы уже хлынули из её глаз, оставляя дорожки на бледных щеках.

— Он… он правда это написал? — прошептала она, и её голос был полон такого облегчения, что у меня самой защемило в груди. — А я думала… я всю ночь не спала, думала, что потеряла его, даже не успев признаться себе, что он мне дорог. Я так злилась на тебя, Роза… Боже, как мне стыдно.

Она плакала уже не от горя, а от того, что мир, который казался ей разрушенным, вдруг снова обрел краски. Она потянулась к браслету, касаясь камней кончиками пальцев, словно не веря, что это происходит наяву.

— Он просто дурак, — мягко сказала я, чувствуя, как между нами тает лед. — Смелый на сцене, но трус перед твоими глазами.

Дефне подняла на меня заплаканный взгляд и впервые за всё время в этой школе искренне, по-настоящему улыбнулась мне через слезы.

Я смотрела, как Дефне дрожащими пальцами застегивает на запястье тонкую цепочку. Серебряные оливковые ветви идеально легли на её кожу, а синий сапфир вспыхнул, словно маленькая звезда. Она смотрела на браслет с таким благоговением, будто это была величайшая реликвия в мире. Гнев, который еще пять минут назад отравлял воздух между нами, испарился, оставив после себя лишь хрупкое женское откровение.

— Дефне, — тихо позвала я, пододвигаясь ближе. — Скажи мне честно… как давно ты его любишь?

Она подняла на меня взгляд. В её глазах всё еще дрожали слезинки, но в них больше не было боли. Только тихий, согревающий свет. — С первого дня, — прошептала она, и её голос прозвучал как признание в тайном грехе. — С того самого момента, как он впервые вошел в нашу школу. Все видели в нем только дерзкого красавчика, а я… я увидела в его глазах одиночество, которое он так тщательно прячет за своими шутками. Я полюбила его сразу, но так боялась, что я для него лишь «тихая мусульманка», на которую он никогда не посмотрит.

— Ты скрывала это всё время, — я покачала головой, пораженная её выдержкой. — Даже от Софи.

— Особенно от неё, — Дефне грустно улыбнулась. — Я боялась, что если произнесу это вслух, мечта разобьется. А сегодня утром, когда я увидела его с цветами рядом с тобой… мне показалось, что моё сердце просто остановилось. Я ненавидела тебя, Роза, и ненавидела себя за эту слабость.

Я накрыла её руку своей.
— Прости его за этот глупый спектакль. Он просто не знал, как к тебе подступиться. Мужчины иногда бывают невероятно трусливыми в самых важных вещах.

Дефне кивнула, потирая пальцем сапфировый полумесяц на браслете.
— Знаешь, Роза… в моей вере есть нечто очень важное об этом. Я часто вспоминаю один хадис. Наш Пророк Мухаммад (мир ему и благословение Аллаха) сказал: «Если человек полюбил своего брата (человека), пусть он сообщит ему об этом». Это значит, что нельзя прятать любовь в темноте, она должна быть открытой, чтобы приносить свет.

Она сделала глубокий вдох, и в её осанке появилась какая-то новая, духовная сила.
— Я хочу провести с ним всю свою жизнь, Роза. Даже если сейчас он не мусульманин, моё сердце верит, что это лишь вопрос времени. Я не хочу заставлять его, нет. Но я каждый день прошу Аллаха, чтобы Он открыл его сердце для истины. Я молюсь, чтобы Аллах сделал меня причиной того, что Рашид-Али примет Ислам. Ин ша Аллах, когда-нибудь мы будем совершать намаз вместе.

Я слушала её, и у меня по коже бежали мурашки. Я, выросшая в светском Париже, привыкшая к легким интригам и скоротечным симпатиям, впервые видела такую глубину чувств. Это не была просто влюбленность — это была готовность бороться за душу другого человека.

— Это очень красиво, Дефне, — искренне сказала я. — И очень смело. Теперь я понимаю, почему Рашид так тянется к тебе. В тебе есть стержень, которого нет ни в одной другой девушке в этой школе.

Дефне вытерла остатки слез и поправила платок.
— Спасибо тебе, Роза. За то, что не оставила это себе. За то, что пришла ко мне. Кажется, я была о тебе несправедливого мнения.

Мы сидели в тишине пустого класса, две девушки, чьи жизни за последние сутки перевернулись с ног на голову. Я смотрела на неё и понимала, что эта школа, Стамбул и даже мой суровый отец — всё это лишь фон для настоящих историй, которые пишутся в таких вот пустых кабинетах.