Не та Роза

Я стояла в дверях, не в силах пошевелиться. Боль в глазу отошла на второй план, вытесненная нахлынувшим недоумением. Али сидел за моим столом и... он не просто мял глину, он заканчивал мою чашку. В руках этого «красивого психа», как называла его Дефне, кисточка двигалась с пугающей точностью. Он наносил узоры так уверенно, будто делал это всю жизнь.

«Может, он выбросил мою работу и теперь делает свою?» — промелькнуло у меня в голове. Я быстро огляделась: в мастерской были другие свободные места, так зачем он сел именно сюда? Зачем ему прикасаться к чему-то, что принадлежало мне?

Учительница, заметив мое возвращение, отвлеклась от другого ученика и подошла ближе. — Всё? Ты в порядке, Роза? — мягко спросила она, вглядываясь в мое лицо.

— Всё хорошо, спасибо, — коротко ответила я, хотя покрасневший глаз всё еще ощутимо жгло.

В этот момент в кабинете стало совсем тихо. Дефне и Софи замерли, наблюдая за нами, и даже Али — этот неприступный ледяной истукан — медленно поднял голову. На долю секунды наши взгляды встретились. Его глаза были темными, глубокими и совершенно непроницаемыми. Я первой отвела взгляд, резко повернувшись к учительнице, чувствуя, как щеки начинают гореть.

— Роза, пока тебя не было, Али предложил закончить твою работу, — объяснила учительница, улыбаясь. — Он сказал, что глина может засохнуть, пока ты ходишь, и форма испортится. Я разрешила ему помочь. Ты ведь не возражаешь?

Я застыла в полном шоке. Али? Тот самый парень, который утром вышвырнул меня с места, а полчаса назад отправил коробку с подарком в полет через перила, решил помочь мне? Это не укладывалось в голове. Удивление было настолько сильным, что я едва смогла выдавить из себя:
— Нет... я не возражаю.

— Вот и прекрасно, — кивнула учительница. — Присядь рядом, урок вот-вот закончится.

Я опустилась на свободный стул неподалеку, не в силах оторвать глаз от его рук. Было что-то гипнотическое в том, как он работал. Его пальцы, испачканные в серой жиже, двигались аккуратно и изящно, выводя тонкие линии на стенках чашки. Он больше не смотрел на меня, полностью погрузившись в процесс, словно меня и не было рядом. В этом человеке сочетались невозможные вещи: грубая жестокость и это трепетное, почти нежное отношение к куску глины.

Резкая трель звонка прорезала тишину мастерской именно в тот момент, когда Али нанес последний мазок. Он отложил кисть и встал, даже не взглянув на результат своей работы.

— Всё, ребята, на сегодня закончили! — громко объявила учительница, перекрывая шум отодвигаемых стульев. — Вы сможете забрать свои изделия после всех сегодняшних уроков, когда они подсохнут и пройдут обжиг.

— Хорошо! — хором ответил класс.

— До свидания всем! — учительница тепло улыбнулась и добавила что-то на арабском, что прозвучало как благословение или доброе напутствие.

Я сидела, словно пригвожденная к стулу, не в силах оторвать взгляда от чашки. Она стояла на столе — безупречная, с тонкими, выверенными краями, которые Али довел до совершенства своими грубыми, на первый взгляд, руками. В голове всё еще стоял шум, а перед глазами — тот короткий, как вспышка молнии, миг, когда наши глаза встретились. Что это было? Жалость к новенькой с красным глазом? Или очередная игра, смысл которой я пока не понимала?

Дефне и Софи подошли ко мне, осторожно держа перед собой испачканные в серой глине ладони, словно лапы каких-то экзотических зверьков. Их лица светились нескрываемым любопытством, которое они едва сдерживали в присутствии учительницы.

— Роза, ты идешь? — шепотом спросила Дефне, кивнув на свои руки. — Пойдешь с нами в уборную отмываться или сразу в класс?

— Лучше в класс, — ответила я, поднимаясь. Голос мой звучал глухо. Мне хотелось как можно скорее оказаться на своем месте, подальше от этой мастерской, пропитанной запахом сырой земли и невысказанных вопросов.

Они понимающе кивнули и направились к выходу, перешептываясь на ходу. Я последовала за ними. Али стоял у самых дверей, пропуская учеников. Когда я проходила мимо, он на долю секунды снова заглянул мне в лицо. В его взгляде не было ни тепла, ни торжества — только холодная, колючая внимательность, от которой по спине пробежал мороз. Он вышел сразу за мной, скрывшись в противоположном конце коридора, а я так и осталась стоять, чувствуя, как внутри всё дрожит от непонимания. Зачем он это сделал? Зачем помогать той, которую ты утром выставил из-за парты?

Я добралась до кабинета географии в каком-то полузабытьи. Класс был почти пуст; тишина и прохлада коридоров немного успокоили жжение в глазу, но смятение в душе только нарастало. Я опустилась на свою парту у окна, ту самую, «изгнанническую», и уставилась на пустую доску.

Через несколько минут кабинет начал заполняться. Половина класса ввалилась шумной гурьбой, обсуждая прошедший урок лепки. Софи и Дефне, уже с чистыми руками, но всё еще возбужденные, проскользнули на свои места. Дефне обернулась ко мне, явно намереваясь продолжить обсуждение «красивого психа», но в этот момент в дверях показался учитель географии.

Я пригнулась к столу, раскрывая учебник. Стамбул за окном продолжал жить своей бурной жизнью, солнце золотило крыши мечетей, а я сидела в этом огромном, многоликом классе и впервые поймала себя на мысли, что этот город начинает потихоньку затягивать меня в свои сети. И самая прочная нить в этой сети была сплетена из серой глины руками парня, чье имя я теперь знала, но чью душу разгадать боялась.

Учебный день наконец подошел к концу. Шумные коридоры гимназии наполнились звонками, топотом сотен ног и радостным гулом — все спешили либо домой, к уютным семейным ужинам, либо в общежитие. Мы с Дефне и Софи шли плотной группой, и я ловила себя на мысли, что эти две девушки стали для меня единственным якорем в бушующем океане Стамбула, хотя я всё еще упорно твердила себе, что это временно.

По пути к выходу мы завернули в западное крыло. Дефне и Софи буквально сияли от предвкушения, им не терпелось забрать плоды своих трудов. Зайдя в мастерскую, они с восторгом схватили свои подсохшие, еще пахнущие влажной землей чашки, бережно прижимая их к себе.

— Роза, а твоя? Ты почему не берешь? — спросила Дефне, оглядываясь на меня.

Я покачала головой и отступила на шаг назад, в прохладу коридора. — Нет, я... я оставлю её там. Она не совсем моя, вы же знаете.

Я не могла заставить себя прикоснуться к этой идеальной форме. Она казалась мне чужой, почти пугающей напоминанием о том, как Али бесцеремонно вторгся в моё пространство, а потом так же неожиданно проявил странную, колючую заботу. Взять её означало бы принять от него дар, а я не была готова к долгам перед человеком, который выбрасывает чужие чувства в мусорную корзину.

Я стояла в коридоре, прислонившись спиной к холодной каменной стене и глядя на свои ботинки, пока девочки упаковывали свои изделия. Внезапно тишина коридора была нарушена уверенными, размеренными шагами.

Я подняла взгляд и замерла. К мастерской шел Али. В одной руке он держал бумажный стаканчик с кофе, от которого исходил тот самый горьковатый аромат, ставший для меня его личной визитной карточкой. А в другой... в другой руке была она. Та самая чашка из серой глины, украшенная безупречными узорами.

Он остановился прямо передо мной. На таком расстоянии я видела каждую ворсинку на его школьном пиджаке и замечала, насколько глубоко в его глазах запрятано всё, что он чувствует. Он не улыбался, его лицо оставалось всё той же непроницаемой маской, но в этом молчании не было утренней агрессии.

Али медленно, почти торжественно, протянул мне руку с чашкой. Глина за это время успела посветлеть и стать твердой, как кость.

— Это тебе, — бросил он.

Голос был всё таким же сухим и коротким, но в нем прозвучало что-то еще, что-то едва уловимое, похожее на завершение незаконченного спора. Я смотрела на чашку, потом на него, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Весь мир вокруг — Дефне, Софи, Стамбул, мои страхи — всё исчезло. Остались только его рука, пахнущая кофе и землей, и этот странный предмет, ставший мостом между нами.

Я медленно протянула руку, и когда мои пальцы коснулись холодного края чашки, я невольно задела его ладонь. Кожа была горячей, и этот мимолетный контакт отозвался во мне электрическим разрядом.

Я смотрела на чашку в своих руках, а потом на него, и в голове не укладывалось, как в одном человеке могут уживаться ледяная жестокость и такая странная, почти старомодная щепетильность.

— Почему? — вырвалось у меня. Голос прозвучал чуть тише, чем я хотела, выдавая моё замешательство.

Али сделал глоток кофе, не сводя с меня глаз.
— Потому что это было твоё, — просто ответил он, будто это объясняло всё на свете.

— Но ты же его закончил, — я нахмурилась, чувствуя, как холодная глина холодит ладони. — И кстати... зачем? Почему ты это сделал?

Али на мгновение отвел взгляд в сторону окна, где догорал закат, и я увидела, как напряглась его челюсть.
— Потому что хотел так перед тобой извиниться. Ты ведь плакала из-за меня. Из-за того места в классе утром... ведь так?

Я едва не выронила чашку.
— Что?! — я задохнулась от возмущения. — Я не плакала из-за тебя! С чего ты вообще это взял?

Али слегка склонил голову набок, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на тень сомнения. — Я видел, как ты со слезами выбежала из кабинета.

— Боже! — я не выдержала и всплеснула свободной рукой. — Я тогда не плакала! Мне просто в глаз что-то попало, грязь с этой самой глины!

На лице Али на секунду отразилось замешательство, которое тут же сменилось прежним спокойствием.
— А-а... — протянул он. — Вот оно что. Но всё равно. Я просто не хочу, чтобы из-за меня женщина плакала. Просто прими это как жест доброй воли.

Я смотрела на него, и во мне вскипела какая-то истерическая волна веселья. Я не сдержалась и горько засмеялась прямо ему в лицо.
— Ты? Не хочешь, чтобы из-за тебя девушка плакала? Да ты издеваешься! Ты ведь половину школы заставил рыдать своими выходками и грубостью!

Али выпрямился, и его фигура снова стала казаться недосягаемой скалой. Он посмотрел на меня с какой-то странной, глубокой серьезностью, в которой не было и капли насмешки.

— Ты не понимаешь, — тихо, но твердо сказал он. — Когда девушка плачет из-за своей страсти к запретным отношениям, из-за того, что её пустые надежды не сбылись — мне всё равно. Это их выбор — бегать за тем, кто не дает им повода. Но мне совсем не всё равно, когда я заставляю девушку плакать, потому что незаслуженно обидел её. Это — мой грех, а не их.

Я замерла, пораженная его логикой. В его словах сквозила какая-то суровая, мужская правда, которую я не ожидала встретить в этом наглом парне из пекарни. Но я всё равно не могла так просто сдаться.

— Но ведь ты их тоже обидел, — я вспомнила ту несчастную девушку на лестнице и раздавленную коробку. — Даже сильнее, чем меня.

Али поставил пустой стаканчик на подоконник и посмотрел мне прямо в душу.
— Это совсем другое.

Он развернулся и пошел прочь по коридору, оставляя меня одну с этой глиняной чашкой, которая теперь казалась тяжелее целого мира. Я смотрела ему в спину и понимала, что этот «красивый псих» только что разрушил всё моё представление о добре и зле.

Мир слишком тесен для того, чтобы убежать от правды, которая скрыта за чужими масками, и порой тот, кого ты считал врагом, оказывается единственным, кто заботится о чистоте твоих слез.

Дефне и Софи выпорхнули из мастерской, бережно прижимая к себе свои изделия, и тут же застыли на месте. Их глаза округлились, когда они увидели меня, стоящую посреди коридора с той самой чашкой, которую Али унес всего пару минут назад.

— Подожди... — Дефне перевела взгляд с меня на чашку и обратно. — Но ведь Али забрал её! Мы видели! Как она оказалась у тебя? Он что... он вернулся и отдал её?

Софи прищурилась, в её взгляде читалось нескрываемое любопытство, смешанное с подозрением. Атмосфера вокруг меня снова начала сгущаться от их вопросов, но у меня не было сил объяснять им странную философию Али о женских слезах и «запретных чувствах». Я всё еще чувствовала тепло его руки на своих пальцах, и это сбивало с толку.

— Давайте просто пойдем в магазин, — отрезала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы ведь сами хотели купить что-нибудь к чаю?

Они переглянулись. Дефне открыла рот, чтобы что-то добавить, но, увидев моё лицо, промолчала. Мы молча вышли из здания гимназии. Вечерний Стамбул встретил нас прохладным бризом и шумом машин, который после тишины коридоров казался оглушительным. В местном магазинчике девочки долго выбирали сладости, споря между лукумом и шоколадным печеньем, а я стояла у витрины, крепко сжимая пакет с чашкой.

Когда мы наконец добрались до общежития и вошли в нашу комнату, сил не осталось даже на то, чтобы снять школьную форму. Мы все трое, словно по команде, одновременно плюхнулись на свои кровати прямо в одежде.

— Умираю... — выдохнула Дефне, растянувшись на покрывале. — Этот день длился вечность.

Софи что-то согласно пробормотала, уткнувшись лицом в подушку. Я же лежала на спине, глядя в потолок, а рядом со мной на тумбочке стояли два самых странных соседа в мире: мой плюшевый пингвин из Парижа и глиняная чашка, сделанная парнем из стамбульской пекарни. Два полюса моей жизни, которые внезапно сошлись в одной точке.

Я только начала погружаться в тревожную дремоту, как тишину комнаты прорезала резкая, требовательная трель моего телефона. Взрогнув, я нащупала аппарат в кармане пиджака. Экран ярко вспыхнул, высвечивая имя, от которого у меня внутри всё похолодело.

Это был мой отец.

Человек, который отправил меня в эту ссылку. Человек, от чьего контроля я пыталась сбежать, но чья тень настигла меня даже здесь, на другом конце Европы. Я смотрела на мигающее имя «Папа» и чувствовала, как покой, подаренный тихим вечером, рассыпается в прах.

Я смотрела на светящийся экран, и мне казалось, что это не телефон, а детонатор, готовый взорвать ту хрупкую тишину, которую я обрела. Тяжело вздохнув, я прижала трубку к уху.

— Да, папа, — голос мой прозвучал безжизненно.

Виктор начал сразу с главного. Его не интересовало, как я спала или не болит ли у меня голова от стамбульской жары. Его интересовал «успех». Мой первый день в гимназии он рассматривал как стратегическую операцию, которую я должна была выполнить безупречно. Он требовал отчета: какие предметы, какой уровень преподавания, как меня приняли.

— Всё прошло хорошо, папа. Нормально, — я старалась отвечать максимально сухо и односложно, возводя между нами невидимую стену. Каждое его слово напоминало мне о том, что я здесь не по своей воле, а по его приказу.

Но стоило мне подумать, что разговор подходит к концу, как в трубке раздался голос Селин. Её мягкий, приторно-заботливый тон вызвал у меня мгновенный приступ тошноты. Она что-то щебетала, спрашивала, как я обустроилась, не нужно ли мне чего-нибудь... Внутри меня вспыхнуло глухое пламя гнева. Эта женщина, занявшая место моей матери, пыталась играть в «дружную семью» на расстоянии пяти тысяч километров.

— Хорошо, спасибо, — перебила я её, не в силах больше слушать. — Я очень устала. Передай привет братьям. Я иду спать.

Я нажала на отбой прежде, чем она успела договорить какую-то очередную любезность. В комнате повисла тишина, прерываемая лишь моим прерывистым дыханием. Я откинула телефон на одеяло и закрыла глаза, чувствуя, как виски сдавливает невидимым обручем.

Но тишина длилась недолго.

— Всё! Сдохну сейчас от этой иглы в шарфе! — внезапно выкрикнула Дефне, буквально подпрыгивая на кровати.

Она начала лихорадочно распутывать свой платок, вытаскивая булавки с таким видом, будто освобождалась от кандалов. Софи тоже подскочила, словно в неё ударил разряд тока.

— Переоденусь потом! Сначала видео! — заявила она, и в её глазах зажегся фанатичный блеск.

Я с изумлением наблюдала, как Софи достала из угла шкафа огромную кольцевую лампу — тот самый круглый свет, который используют блогеры. В следующую секунду комната залилась неестественно ярким, холодным сиянием. Софи установила телефон, включила какую-то ритмичную, бьющую по ушам музыку и принялась танцевать перед камерой, кривляясь и повторяя движения какого-то очередного тренда из соцсетей.

Дефне тем временем успела переодеться в уютную фланелевую пижаму и собрать свои темные волосы в небрежный пучок на макушке. Она выглядела теперь совсем иначе — домашней, мягкой, без того строгого ореола, который давал ей платок. Достав купленные сладости, она с комфортом устроилась за столом, поставила телефон на подставку и включила дораму. Воздух наполнился эмоциональными возгласами на корейском языке.

— Роза, иди к нам! — позвала Дефне, маня меня к тарелке с печеньем. — Тут сейчас самый классный момент начнется!

Я лишь слабо отмахнулась, не в силах даже улыбнуться. — Нет, спасибо... Я правда очень устала.

Я обвела взглядом нашу комнату и почувствовала себя героиней какого-то абсурдного театра. Одна подруга скачет перед лампой как сумасшедшая, выставляя свою жизнь на показ миллионам незнакомцев, другая — рыдает над выдуманными страданиями героев дорам, запивая их чаем. Куда я попала? В каком странном измерении я оказалась?

Тяжело вздохнув, я медленно спустилась со второго яруса нашей кровати. Мои движения были тяжелыми, словно я была сделана из той самой глины, которую Али оставил на столе. Я подошла к своему шкафу, мечтая лишь об одном: снять эту форму, смыть с себя этот бесконечный день и хотя бы на несколько часов забыть о том, что завтра мне снова придется встретиться с этим миром лицом к лицу.

Несмотря на всю мою отстраненность и желание запереться в коконе из собственного одиночества, желудок предательски напомнил о себе голодным урчанием. Запах свежего печенья и крепкого кофе, который разлила Дефне, заполнил комнату, побеждая аромат моих парижских духов. Я переоделась в простую свободную одежду и, сама от себя не ожидая, «приплавала» к столу Дефне, словно обломок корабля к гостеприимному берегу.

Я молча опустилась на стул и взяла чашку. Горячая жидкость приятно обожгла горло, немного унимая внутреннюю дрожь после разговора с отцом. Софи, наконец закончив свой танцевальный марафон и вдоволь накривлявшись перед кольцевой лампой, тоже переоделась и плюхнулась рядом с нами. Она тут же засыпала Дефне вопросами о сюжете, вгрызаясь в печенье с таким аппетитом, будто не ела неделю.

Я невольно поддалась общему настроению и заглянула в экран телефона, который Дефне подперла кружкой. На экране разворачивалась классическая сцена: сумерки, мягкий свет фонарей и двое героев, застывших в сантиметре друг от друга. Музыка стала нежной, замедленной, и я уже приготовилась увидеть кульминацию этой долгой истории, как вдруг палец Дефне резко дернулся. Она ловким движением перемотала видео на несколько секунд вперед, пропуская момент поцелуя.

— Ну, Дефне! — возмущенно вскрикнула Софи, едва не подавившись крошками. — Ты чего творишь? Зачем перематываешь на самом интересном месте!

Дефне лишь невозмутимо поправила волосы, хотя её щеки слегка порозовели.
— А что? Смотреть на такое — грех! — отрезала она с такой убежденностью, будто цитировала закон.

Софи закатила глаза так сильно, что, казалось, они сейчас выкатятся.
— О боже, Дефне... Если это грех, то почему ты вообще продолжаешь смотреть дорамы, зная, что там всегда есть такие сцены? Это же корейские сериалы, они на этом строятся!

— Софи, ты меня с ума сводишь! — Дефне всплеснула руками. — Просто сюжет интересный! Мне нравятся их диалоги, их преданность, то, как они борются за справедливость. А физическая близость... это должно оставаться за кадром. Это личное.

Софи явно собиралась пуститься в долгий спор о морали, искусстве и реализме, но я уже перестала их слушать. Я сидела между ними, как между двумя наковальнями. Громкие голоса, смех, шум корейской речи из динамика и общая суета начали давить на виски. Моя голова отозвалась резкой, пульсирующей болью — сказался тяжелый день, слезы в глазу и этот бесконечный эмоциональный аттракцион.

Я уже хотела встать и вернуться в свою постель, чтобы просто накрыть голову подушкой, как вдруг мой телефон на столе снова ожил. Он завибрировал, мелко подпрыгивая на деревянной поверхности, и на экране высветилось имя, которое заставило моё сердце не просто забиться, а болезненно сжаться.

Луи.

Мой Луи. Мой Париж, мой запах дождя на бульваре Сен-Жермен, моё единственное «вчера», которое я так отчаянно пыталась сохранить. Громкие споры Дефне и Софи мгновенно отошли на задний план, превратившись в невнятный гул где-то на окраине сознания. Я смотрела на экран, и перед глазами всё поплыло.