Не та Роза

Я замерла, глядя на него снизу вверх. Весь класс превратился в застывшую декорацию, где единственным живым и пугающим элементом был этот парень. Его тень накрыла мою парту, лишая меня последнего глотка воздуха.

— Встань, — бросил он.

Голос был сухим, грубым и тяжелым, как удар камня о землю. Я на мгновение потеряла дар речи. После всех этих восторженных «добро пожаловать» и вежливых улыбок учителей, этот тон полоснул по нервам, как лезвие.

— Что? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает ответная холодная ярость.

— Встань с моего места, говорю, — повторил он, чуть наклонившись вперед. Его карие глаза потемнели, становясь почти черными, и в них не было ни капли сочувствия к «новенькой».

Я уже открыла рот, чтобы ответить что-то резкое, но тут спереди вскочила Дефне. Её лицо горело от возмущения, она выглядела как маленькая птичка, решившая защитить гнездо.

— Учительница посадила её сюда! — выкрикнула она на весь класс. — Ты опоздал, так что сядь в другом месте!

Парень даже не обернулся на её крик. Его взгляд всё так же был прикован к моему лицу, пробирая до костей.

— Я сижу всегда тут, — отчеканил он, игнорируя протест Дефне.

— Надо было раньше прийти! — не унималась моя соседка по комнате, но её голос дрогнул.

Ситуация накалялась. Я чувствовала, как десятки глаз следят за этой дуэлью, и шепот за моей спиной стал почти невыносимым. Но прежде чем он успел ответить Дефне или силой заставить меня подняться, в разговор вмешалась еще одна девушка.

Она сидела неподалеку, поправляя свой изящный шелковый платок. В её голосе, в отличие от испуганной Дефне, звучала странная уверенность и даже какая-то мягкая насмешка.

— Ну, Али, — протянула она, и я наконец-то услышала его имя. Али. Оно обожгло мне слух. — Ты чего, только-только приехал и сразу бедную девочку пугаешь?

Она встала и подошла ближе, переводя взгляд на меня, а затем снова на него.

— Я маме объясню сейчас же, — продолжила она, и в классе сразу стало тише — видимо, её «мама» здесь имела большой вес. — Она мигом распорядится, чтобы нам дополнительные парты принесли. Места хватит, у меня рядом как раз свободно. Не злись, Али, дай новенькой обжиться.

Али... Это имя теперь имело лицо, и это лицо было самым красивым и в то же время самым ненавистным из всех, что я видела в Стамбуле. Он медленно перевел взгляд на девушку в платке, его челюсть была плотно сжата. Я сидела, вцепившись в край «его» парты, и понимала, что этот учебный день превращается в поле битвы, где я — главный трофей, который Али намерен уничтожить.

В голове снова и снова всплывала та же мысль, горькая и неизбежная.

Мир слишком тесен, чтобы спрятаться от того, чьё имя теперь будет преследовать тебя в каждом коридоре, в каждой тени и в каждом вздохе.

Али медленно повернул голову к девушке в платке, которая только что пыталась его урезонить. Он не произнес ни слова, но его взгляд был настолько тяжелым и ледяным, что она осеклась на полуслове, судорожно вздохнула и отвела глаза, внезапно увлеченно разглядывая свои ногти. Тишина в классе стала звенящей.

В этот момент в нашу дуэль решили вмешаться парни. С задних рядов послышались голоса — кто-то из тех ребят, что раньше слушали музыку или шептались на арабском.

— Али, приятель, да брось ты, — примирительно бросил один из них, широкоплечий парень с короткой стрижкой. — Девочка только первый день здесь. Сядь со мной, места полно.

Али медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было дружелюбия — только глухое раздражение человека, которому посмели указывать, что делать. Парень тут же замолчал, подняв руки в защитном жесте, понимая, что «приятельские» советы здесь не работают. Али явно не был тем, с кем можно было договориться.

Он снова навис надо мной. Его присутствие подавляло, оно лишало меня пространства.

— Встань, — повторил он тише, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике.

Я чувствовала, как во мне борются два чувства: бешеная гордость, которая велела сидеть до последнего, и инстинкт самосохранения. Но Али не собирался ждать. Он просто взял край моей парты и слегка качнул её, будто демонстрируя, что этот стол принадлежит ему по праву силы.

— Что здесь происходит?! — резкий голос классной руководительницы, вошедшей в кабинет, разрезал воздух.

Она замерла в дверях, оглядывая класс. Почти мгновенно атмосфера изменилась. Девушки, которые еще минуту назад сочувствовали мне, начали поспешно пересаживаться или отворачиваться, бросая на Али виноватые, заискивающие взгляды. В этом классе Али был не просто учеником — он был солнцем, вокруг которого все вращались, и никто не хотел оказаться в тени его гнева.

— Али, ты снова за старое? — учительница вздохнула, потирая переносицу. — Роза, дорогая, встань, пожалуйста. Чтобы не было конфликтов... Сейчас принесут еще одну парту.

Я почувствовала, как внутри всё обрушилось. Даже учительница уступила ему. Я медленно поднялась, чувствуя на себе торжествующий, сухой взгляд Али. В эту секунду я ненавидела его всем сердцем. Я видела, как большинство девушек в классе переглядываются, явно встав на сторону своего «героя». Только Дефне продолжала стоять рядом, её лицо горело от несправедливости.

— Это нечестно! — выкрикнула Дефне, глядя на учительницу. — Она — новенькая, ей и так тяжело!

— Всё в порядке, Дефне, — холодно прервала её я. Мой голос звучал чужим даже для меня самой.

Двое парней по указанию учительницы затащили в класс новую парту и с грохотом поставили её у самого окна, подальше от Али. Я подхватила свой рюкзак, в котором всё еще лежал мой пингвин — единственный кусочек дома, — и прошла к своему новому месту.

Я села у окна, глядя на школьный сад, но не видя его. Али по-хозяйски опустился на свою прежнюю парту, ту самую, с которой он меня только что изгнал. Класс начал затихать, урок возобновился, но я чувствовала, как в спину мне вонзаются шепотки одноклассниц. Я была изгнана. Я была чужаком, который посмел посягнуть на территорию их кумира.

Я смотрела в окно, сжимая в кармане телефон. Мне хотелось закричать, смыть с себя этот запах кофе и высокомерия, который, казалось, пропитал мою одежду. В этом огромном, солнечном Стамбуле я вдруг почувствовала себя более одинокой, чем на самом темном чердаке Парижа.

Урок тянулся мучительно долго. Голос учительницы алгебры теперь казался мне скрипом ржавого железа, а формулы на доске — непонятными иероглифами, которые не имели никакого смысла. Я сидела у самого окна, куда меня «милостиво» переселили, и чувствовала, как внутри меня разрастается холодная, черная пустота.

Я смотрела на затылок того парня — Али. Он сидел неподвижно, словно скала, и от него исходила такая аура уверенности, что весь класс казался лишь его свитой. Его сухой, грубый тон всё еще звенел в моих ушах. «Встань». Одно слово, и весь мой мир, который я пыталась выстроить в этой новой школе, рассыпался как карточный домик.

Но больнее всего было не это. Больнее всего было предательство. Я видела, как те самые девушки, которые десять минут назад засыпали меня восторженными вопросами, теперь боязливо опускали глаза или, хуже того, бросали на Али восхищенные взгляды, оправдывая его грубость. Даже учительница, которая обнимала меня за плечи, сдалась без боя. Фальшь. Здесь всё было пропитано фальшью, прикрытой мягкими улыбками и «добро пожаловать».

Когда наконец прозвенел звонок, ознаменовавший перемену, шум в классе возобновился, но для меня он стал фоновым шумом. Дефне, сидевшая на парту впереди, медленно обернулась. В её глазах я видела жалость, и это раздражало меня больше всего на свете.

— Роза... — тихо позвала она, заглядывая мне в лицо. — Ты в порядке?

— Да, — отрезала я.

Мой ответ был сухим и коротким, как щелчок затвора. Я не хотела её сочувствия. Я не хотела её дружбы. В моей голове пульсировала только одна мысль: она такая же. Она просто еще не нашла повода отвернуться от меня, как это сделали остальные. Все они — Дефне с её мягким платком, учительница со своими ладонями, те девушки с их круассанами — все они были частью одного лицемерного мира.

Я искала глазами Софи. Моя «старая знакомая» из Парижа, которая якобы знала меня, даже не обернулась. Она была занята чем-то в своем телефоне, полностью игнорируя тот факт, что меня только что прилюдно унизили. Она уже встроилась в эту систему, она уже выбрала свою сторону.

Ненависть, которую я раньше питала только к воле своего отца, теперь начала пускать корни глубже. Она расползалась по моим венам, охватывая этот класс, эту школу и весь этот проклятый город. Стамбул казался мне теперь не солнечным мегаполисом, а огромным капканом, где за каждым углом тебя ждет охотник, подобный Али.

Я открыла тетрадь и с силой провела карандашом по бумаге, перечеркивая свой рисунок Эйфелевой башни. Грифель сломался с отчетливым хрустом.

— Если тебе что-то нужно... — снова начала Дефне, но я подняла на неё взгляд, в котором, должно быть, было столько холода, что она осеклась.

— Мне ничего не нужно, Дефне. Просто оставь меня в покое.

Я видела, как она вздрогнула, как тень обиды пробежала по её лицу, но мне было всё равно. Я не собиралась играть в их игры. Я не собиралась быть «хорошей новенькой». Если этот мир решил показать мне свои зубы в первый же день, я научусь кусаться в ответ.

Я сидела у окна, глядя на чужое небо, и чувствовала себя кошкой, которую загнали в угол. Я была одна. Совершенно одна среди миллионов людей, среди чужих молитв и правил, которые я не понимала и не хотела принимать. И в этой тишине моего внутреннего одиночества я поклялась себе: я выберусь отсюда. Чего бы мне это ни стоило, я вернусь туда, где меня не заставляют уступать место по первому требованию.

Наконец прозвенел звонок на большую перемену. Класс наполнился радостным гулом — учительница объявила, что после обеда начнутся факультативы, те самые дополнительные уроки, где каждый волен выбирать занятие по душе. Но мне было не до творчества. Внутри росла тяжелая, глухая ярость, а в желудке — пустота.

Я не собиралась морить себя голодом из-за выходки этого парня или из-за малодушия одноклассниц. Я встала, резко закинув рюкзак на плечо. Дефне, сидевшая впереди, дернулась, явно собираясь подойти ко мне с очередным утешением, но Софи, словно почувствовав мой настрой, перехватила её за локоть и что-то быстро зашептала, уводя к выходу. Я видела их спины в дверях и была даже благодарна: мне не хотелось сейчас ни видеть, ни слышать никого из них.

Я вышла в коридор, стараясь держаться на расстоянии от толпы, но так, чтобы не потерять девочек из виду — я совершенно не помнила дорогу к столовой в этом бесконечном лабиринте.

Когда я наконец переступила порог столовой, я невольно замерла. Это место совсем не походило на стерильные парижские кафетерии. Огромный зал с высокими потолками был залит светом, проникающим сквозь арочные окна. Воздух здесь был густым и влажным, пропитанным ароматами специй, жареного мяса и свежевыпеченного хлеба. Повсюду стоял невообразимый звон тарелок и приборов, перекрываемый сотнями голосов. Длинные ряды тяжелых деревянных столов были почти полностью заняты.

Я увидела бесконечную очередь учеников, медленно двигающуюся вдоль раздачи. Взяв тяжелый пластиковый поднос, я пристроилась в хвост. Вокруг меня все смеялись, толкались и обсуждали планы на вечер, а я чувствовала себя привидением, невидимым и холодным.

Когда подошла моя очередь, я молча указывала на блюда. На моем подносе оказался дымящийся суп, рис и сочный, глянцево-красный гранат — единственный яркий штрих в этом сером дне. Оглядев зал в поисках убежища, я заметила свободный столик в самом дальнем углу, почти скрытый за массивной колонной.

Я пробралась туда, стараясь никого не задеть, и села спиной к залу. Это было мое маленькое изгнание в изгнании. Я смотрела на гранат, лежащий на подносе, и чувствовала, как косточки этого плода напоминают мне мои собственные мысли — такие же твердые и горькие. Я начала есть, не чувствуя вкуса, просто чтобы заглушить слабость в теле, и надеялась, что в этом углу меня никто не найдет.

Я сидела в своем углу, отгородившись от всего мира тяжелой бетонной колонной и собственным молчанием. Еда была безвкусной, словно я жевала картон, приправленный стамбульскими специями. Я методично опускала ложку в суп, стараясь не смотреть по сторонам, когда над моим столом внезапно нависли две тени.

— Можно? — послышался негромкий голос.

Я замерла. Первым порывом было бросить резкое «нет» и захлопнуть створки своей раковины, но в памяти тут же всплыло сухое, властное «встань» того парня и лицемерное молчание одноклассниц. Я не хотела быть такой, как они. Не хотела превращаться в озлобленного зверя, даже если меня загнали в клетку. Не поднимая глаз, я просто едва заметно кивнула.

Стулья с негромким скрипом отодвинулись. Напротив меня сели Дефне и Софи. Я наконец подняла взгляд, и мое недоумение, должно быть, было написано у меня на лбу. Они выглядели... виноватыми.

— Прости, — выдохнули они почти в унисон.

Я на мгновение опешила. Моя вилка застыла в воздухе.
— Я и не обижена на вас, — ответила я, стараясь придать голосу безразличие, которое на самом деле не чувствовала.

— Но ты совсем не хотела с нами разговаривать в классе, — мягко заметила Дефне, внимательно вглядываясь в мои глаза своими огромными, добрыми глазами.

— Мне просто испортили настроение, и всё. Дело не в вас, — соврала я, глядя в тарелку. Ложь далась легко, хотя внутри всё еще саднило от того, как легко они позволили этому Али меня вышвырнуть.

Дефне вдруг улыбнулась своей невероятно лучезарной улыбкой, от которой в этом душном зале словно стало светлее. Она потянулась к своей тарелке и, совершенно не спрашивая, ловким движением переложила по одному сочному шарику фарша сначала мне, а потом Софи.

— Угощайтесь! — весело сказала она.

Я почувствовала жуткую неловкость. В Париже никто не перекладывал еду из своей тарелки в чужую — это считалось верхом неприличия, вторжением в личное пространство.
— Спасибо, но... я уже почти всё съела, — пробормотала я, глядя на её подарок. — Мне даже нечем тебя угостить в ответ.

— Да нет, ты чего! — Дефне замахала руками, смеясь. — Я просто всегда угощаю подруг, это нормально. Не надо ничего возвращать, ешь давай!

Софи, уже вовсю жевавшая свой шарик, согласно кивнула. Я отломила кусочек — мясо было пряным и обжигающе горячим. И в этот момент Дефне, понизив голос до заговорщицкого шепота, наклонилась ближе к столу.

— Слушай, Роза... Про Али. Тебе не стоит с ним связываться. Лучше вообще делай вид, что его не существует. Он псих. Красивый, конечно, но абсолютно безумный псих.

Я замерла, прислушиваясь. Имя «Али» снова резануло слух, заставляя сердце биться чаще.

— А девушки... Боже, какие они тупые! — продолжала Дефне, закатывая глаза. — Они бегают за ним толпами, зная, что он никогда не ответит на их чувства. Клянусь, я лучше умру, чем когда-нибудь влюблюсь в него. Он унижает девушек до самых костей, если они смеют ему признаться.

— Как это? — я не выдержала и спросила, чувствуя, как любопытство берет верх над моей отстраненностью.

— Да нет, Дефне, ты преувеличиваешь, — вставила Софи, и в её голосе я неожиданно уловила нотку защиты. Словно она, как и все остальные, была не прочь оправдать его грубость. — Он не такой уж и монстр. Просто... особенный.

— Именно такой! — отрезала Дефне, ударив ладонью по столу. — Вы просто не видели, что он вытворял в прошлом году!

— И что же он делал? — мой голос прозвучал тише, чем я планировала.

— Он выбрасывает подарки. Просто в мусорку при всех, или даже в окно может вышвырнуть вещь, которую ему дарят. А если девушка совсем его достает своим вниманием... — Дефне сглотнула, и её лицо стало серьезным. — Говорят, он говорит им всего несколько слов. Но таких слов, Роза, которые будут преследовать тебя до самой могилы. Он умеет находить самое больное место и бить туда без промаха.

Я посмотрела на свой гранат. Красный, полный сока и острых косточек. Али был таким же — ярким, притягательным издалека, но способным оставить во рту вкус крови и горечи. Я вспомнила его вчерашний взгляд в пекарне и сегодняшнее «встань». Теперь я знала его имя. Али. Имя, которое пахнет порохом и пеплом.

Мы вышли из столовой втроем, и со стороны могло показаться, что ничего не изменилось — три подруги, оживленно обсуждающие планы на день, как и этим утром. Но внутри меня всё выгорело. Я шла рядом с ними, чувствуя кожей прохладу каменных коридоров, и не могла отделаться от мысли о лицемерии. Эта сцена в столовой, этот шарик фарша, эти доверительные шепотки об Али — всё это казалось мне искусно поставленным спектаклем. В моем понимании дружба не могла существовать там, где десять минут назад тебя предали молчанием. Я смотрела на затылки учеников впереди и думала о том, что в этом городе даже доброта имеет привкус фальши.

Когда мы вернулись в класс, атмосфера в нем уже не была такой наэлектризованной. Али сидел на «своем» месте, неподвижный и закрытый, словно гранитное изваяние. Я прошла мимо него к своей новой парте у окна, стараясь не дышать, чтобы не почувствовать запах кофе, который теперь ассоциировался у меня с унижением.

Вскоре дверь открылась, и в кабинет вошла маленькая женщина. Она была такой крошечной, что из-за стопки бумаг в её руках виднелись только поблескивающие стекла очков в тонкой оправе. Она аккуратно положила стопку на стол, поправила строгий пиджак и поздоровалась с нами сухим, но четким голосом, представившись по имени и фамилии.

Она начала обходить ряды, раздавая каждому из нас плотные глянцевые листы. Когда листок лег на мою парту, я невольно засмотрелась. Это был не просто список — это был настоящий путеводитель по иным мирам. На листе были искусно выполненные рисунки: гончарный круг с куском влажной глины, изящный гриф скрипки, театральные маски, мольберт с начатым пейзажем, и даже манекен с наброшенной на него тканью. Под каждым изображением шел витиеватый текст, описывающий магию того или иного занятия.

Учительница вернулась к доске и коротко стукнула деревянной палочкой по столу, призывая нас к окончательной тишине.

— Внимание, — произнесла она, и её очки блеснули в лучах полуденного солнца. — Перед вами — ваше будущее вне академических рамок. Гимназия «Свет Востока» верит, что человек велик не только умом, но и душой. Вы должны выбрать себе дополнительные занятия. Не больше трех.

Она сделала паузу, давая нам время осознать важность момента.

— Эти уроки будут проходить каждый день сразу после большого перерыва. Для каждого направления выделены отдельные мастерские и залы в западном крыле школы. Один день — одно занятие из вашего списка. Выбирайте с умом, потому что изменить решение можно будет только в конце семестра.

Я опустила взгляд на листок. Мои пальцы непроизвольно коснулись рисунка с художественной мастерской. В Париже я жила среди холстов, но здесь... здесь я хотела выбрать что-то, что помогло бы мне исчезнуть, раствориться, стать невидимой для Али, для учителей и даже для Дефне с её навязчивой добротой. Я вчитывалась в описания, чувствуя, как этот выбор становится моей первой настоящей точкой опоры в этом чужом месте. Это была единственная часть моей жизни в Стамбуле, которую я могла контролировать сама.

Я смотрела на этот глянцевый лист, и он казался мне списком приговоров, а не возможностей. После изматывающего утра, после столкновения с Али и этого лицемерного обеда, мне хотелось лишь одного — забиться в самый темный угол общежития, обнять своего плюшевого пингвина и не видеть ни одного человеческого лица. Уроков алгебры и истории мне хватало с лихвой, чтобы почувствовать себя изможденной; зачем мне добровольно подписываться на что-то еще?

Мои пальцы безразлично скользили по изображениям музыкальных инструментов и гончарных кругов. Музыка... глина... Всё это требовало души, а моя душа сейчас была заперта на десять замков и спрятана глубоко под парижским льдом.

В этот момент Дефне, сидевшая передо мной, тихо обернулась. В её глазах снова зажегся тот неугасаемый огонек участия, который так меня раздражал.

— Что ты выбрала? — прошептала она, стараясь не привлекать внимания строгой маленькой учительницы в очках.

Я лишь неопределенно пожала плечами, давая понять, что этот выбор для меня — пустая формальность. Дефне, не дождавшись ответа, с готовностью пододвинула свой листок к краю моей парты, показывая жирные галочки напротив трех пунктов.

— Вот мои: глина, театральный и религия, — гордо прошептала она.

— Религия? — я невольно переспросила, зацепившись за последнее слово. В моей голове религия всегда ассоциировалась с чем-то застывшим, скучным и навязанным, чем-то, что существует только в старых соборах.

— Да, — Дефне серьезно кивнула, и её голос стал чуть более весомым. — Это моя религия, Ислам. Понимаешь, в этой школе мы учимся с утра до самого вечера, программа такая плотная, что времени на духовное почти не остается. А эти уроки — огромный плюс для нас, мусульман. Это возможность не терять связь с Богом среди всех этих формул.

Она сделала паузу, поправляя свой платок, и добавила: — Но здесь всё честно. Есть классы и по другим религиям, для тех, кто придерживается иной веры. Никто никого не принуждает.

Я задумалась. Ислам... религия, которая была здесь повсюду — в платке Дефне, в словах «Ассаляму алейкум», в суровости Али. Сама я была христианкой, по крайней мере, так было записано в моих документах, но вера для меня была чем-то далеким, как заброшенный чердак. У меня не было ни желания, ни сил погружаться в теологические споры или изучение писаний. Мне нужно было убежище, а не проповедь.

Я снова перевела взгляд на свой листок. Глина... Это звучало заманчиво. Грязь, вода и тишина. Работа руками, при которой не нужно говорить, не нужно улыбаться, не нужно быть «новенькой из Парижа». Просто ты и кусок холодной земли. Я поставила первую галочку.

Затем — музыка. Скрипка или фортепиано. Музыка могла заглушить шум в моей голове, могла стать тем единственным языком, на котором я бы решилась заговорить в этом городе.

Дефне всё еще ждала, что я выберу третье. Театральный? Нет, я и так каждый день играла роль прилежной дочери перед Виктором, с меня хватит лицедейства. Религия? Однозначно нет. Мой бог остался в Париже, в пустых церквях, где я когда-то искала тишины.

Я решительно отложила ручку. Только двое. Глина и музыка. Две стихии, в которых можно утонуть и не быть найденной. Я не собиралась заполнять все три пункта только потому, что так сделала Дефне. Мой выбор был коротким и лаконичным, как и моя надежда на то, что эти дополнительные часы станут моим единственным спасением от реальности, в которой Али распоряжается моим местом, а одноклассницы — моей репутацией.

Выяснилось, что мой план на уединение с треском провалился. Оказалось, что Софи и добрая половина нашего класса тоже выбрали класс глины. Я тяжело вздохнула, чувствуя, как личное пространство, которое я так тщательно пыталась очертить, снова сжимается до размеров общей мастерской.

Мы шли по коридорам втроем. Дефне, словно живое связующее звено, шла посередине, крепко держа нас с Софи за руки. Я чувствовала тепло её ладони и легкую неловкость, но высвободиться не решилось — в этом чужом здании её энтузиазм был единственным ориентиром. Дефне буквально светилась, восторженно объясняя свой выбор.

— Глина — это же чудо! — щебетала она, размахивая нашей сцепленной конструкцией из рук. — Я хочу наделать побольше чашек. Знаете, всё, что ты сам слепил и обжег, можно забрать себе. Я всегда отправляю свои работы маме, она их обожает. А театральный... — она мечтательно прикрыла глаза. — Я ведь хочу стать актрисой. Хочу научиться по-настоящему перевоплощаться, чувствовать сцену.

Софи, шедшая с другого бока, иронично хмыкнула, поправляя выбившуюся прядь платиновых волос.
— Да ладно тебе, Дефне. Скажи честно: это всё из-за того, что ты пересмотрела корейских дорам.

— Ну да! — ничуть не смутилась та. — Дорамы — это же прекрасно! Девочки, я вам очень рекомендую «Меж двух миров». Там сюжет почти как в ужастике, но если смотреть вместе, то совсем не страшно. Это же такая эстетика!

Софи лишь коротко отозвалась: «Ага», а я промолчала, погруженная в свои мысли. Для них этот мир был полон красок, сериалов и планов на будущее, а для меня он оставался декорацией, которую хотелось поскорее покинуть.

Мы подошли к широкой лестнице, ведущей в западное крыло, и внезапно наткнулись на стену из людей. Толпа учеников застыла в странном, напряженном ожидании. Мы втроем протиснулись чуть вперед, и мое сердце привычно пропустило удар.

В центре холла, у самых перил, стоял Али. Рядом с ним, почти вплотную, застыла невысокая девушка. Она нервно теребила край своей блузки, пряча одну руку за спиной, словно удерживая там что-то невероятно ценное и хрупкое. Вокруг стоял густой шепот; все понимали, что сейчас произойдет нечто значимое.

— Эм... Али... — начала она, её голос сорвался на высокой ноте. — Я хотела сказать...

Али даже не сдвинулся с места. Его лицо было холодным, как мраморная маска, а взгляд — абсолютно пустым.
— У тебя есть три секунды, — отчеканил он, не выказывая ни малейшего интереса.

Девушка засуетилась, её движения стали рваными, испуганными.
— Я... эм... Али, ты мне...

— Один... два... — Али начал отсчет с пугающей методичностью. — Три. Всё, я пошёл.

Он развернулся, намереваясь пройти сквозь толпу, но девушка, потеряв остатки самообладания, крикнула ему в спину:
— Ну, Али! Я хотела сказать, что ты мне нравишься! Очень! Пожалуйста, прими это!

Она преградила ему путь, буквально встав на дороге, и протянула ту самую вещь, что прятала за спиной. Это была нарядная коробка с булочками. Но когда крышка слегка приоткрылась, я увидела, что поверх сладостей лежали фотографии. Его фотографии. Снятые тайно, со стороны: вот он сидит в классе, вот смотрит в окно, вот идет по коридору... От этого зрелища мне стало не по себе — в этом было что-то болезненное и пугающее.

Али тяжело вздохнул, и на мгновение мне показалось, что в нем проснулось подобие жалости. Он взял коробку. Девушка и её подруги, стоявшие неподалеку, просияли, их лица озарились надеждой. Но радость длилась ровно секунду.

Али, даже не заглянув внутрь, сделал шаг к пролету лестницы и просто разжал пальцы. Коробка полетела вниз, в пустой холл первого этажа. Глухой звук удара и рассыпавшихся булочек эхом отозвался в тишине.

— Мне это не нужно, — бросил он, даже не глядя на дело своих рук.

Толпа ахнула. Девушка стояла бледная как полотно, её губы дрожали. Но вместо того чтобы убежать, она в отчаянии вцепилась ему в локоть, пытаясь удержать. Али среагировал мгновенно: он резко, почти брезгливо дернул рукой, сбрасывая её пальцы, и, не оборачиваясь, зашагал прочь, оставляя после себя лишь шлейф ледяного безразличия.

Я смотрела ему в след и чувствовала, как внутри всё сжимается. Дефне была права — он был не просто суров. Он был беспощаден.

Мы двигались дальше по коридору, но сцена в холле всё еще стояла у меня перед глазами, как застывший кадр из жуткого фильма. Звук падающей коробки и этот брезгливый жест Али... Я чувствовала, как внутри меня растет глухой протест. Я шла за Дефне и Софи, втайне молясь всем известным мне богам, чтобы Али не выбрал глину. Встретить его в тесной мастерской после того, что я только что увидела, было бы выше моих сил.

Дефне, чья доброта явно не знала границ, не могла успокоиться. Её лицо раскраснелось от возмущения, а пальцы, всё еще сжимавшие мою руку, заметно подрагивали.

— Нет, вы видели это? — почти кричала она, не заботясь о том, что нас могут услышать. — Он не просто грубиян, он настоящий монстр! Этот красивый псих совсем потерял связь с реальностью! Как можно быть таким жестоким? Она же старалась, она пекла эти булочки, она...

— Она фотографировала его исподтишка, Дефне, — сухо вставила Софи, хотя в её голосе тоже не было особого одобрения. — Это само по себе немного пугающе.

— И что?! — Дефне даже остановилась на мгновение. — Можно было просто сказать «нет». Но выбросить в холл... через перила... Это же публичная казнь!

Когда мы спускались по той самой лестнице, мимо которой пролетел «подарок», я невольно заглянула вниз. Там, на холодном полу первого этажа, лежала раздавленная коробка, а вокруг нее — разлетевшиеся крошки и те самые снимки, на которых Али был запечатлен в моменты, когда он не знал, что за ним наблюдают. Рядом, на ступеньках, сидела та самая девушка. Она рыдала в голос, спрятав лицо в ладонях, а подруги обступили её, гладя по плечам и шепча слова утешения, которые явно не помогали.

Мы прошли мимо, и я почувствовала укол ледяного холода. В этом месте любовь была опасным оружием, которое оборачивалось против того, кто его применил.

— Всё, Дефне, прекрати, — Софи засмеялась, пытаясь разрядить обстановку, когда Дефне в сотый раз назвала Али «бессердечным истуканом». — Ты сейчас лопнешь от злости, а нам еще вазы лепить. Хватит тратить на него нервы.

— Я не могу! — не унималась Дефне. — Вот увидите, ему это еще аукнется! Нельзя так топтать чужие чувства, даже если ты самый завидный парень в этой школе.

Мы свернули в западное крыло, где коридоры были уже и тише, а в воздухе начал ощущаться тонкий, землистый запах мокрой пыли и сырости. Это был запах мастерских. Мы остановились перед тяжелой дубовой дверью с табличкой «Гончарное искусство и керамика».

Дефне глубоко вздохнула, поправила платок и толкнула дверь. Я зашла вслед за ней, затаив дыхание, и первым делом оглядела комнату. Мои глаза лихорадочно искали среди рядов гончарных кругов и столов знакомый силуэт с кудрявыми волосами. Я надеялась, что здесь, среди глины и грязи, мне наконец удастся обрести тот покой, за которым я приехала из самого Парижа.

Мастерская оказалась неожиданно просторной и светлой. Здесь пахло сырой землей, мелом и чем-то древним, успокаивающим. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Я окинула взглядом комнату: Али здесь не было. Мои плечи невольно опустились, и я впервые за день глубоко вздохнула. Половина нашего класса уже распределилась по местам, смешиваясь с незнакомыми ребятами из других параллелей.

Мы втроем заняли свободные места рядом. Учительница — тихая женщина в аккуратно повязанном изумрудном хиджабе — вышла в центр и мягким голосом поприветствовала нас. Она представилась и, взяв мелок, парой уверенных движений набросала на доске контур простой, но изящной чашки.

— Это наша сегодняшняя тема, — произнесла она с доброй улыбкой. — Не бойтесь материала. Глина чувствует ваши руки. Если что-то не будет получаться — я рядом.

Мы облачились в рабочую амуницию: завязали плотные фартуки и натянули защитные пленки на рукава, чтобы не испортить школьную форму. Я коснулась серой массы, лежащей передо мной. Она была холодной и податливой. Я начала разминать её, чувствуя, как напряжение в пальцах постепенно сменяется ритмичным созиданием. В мастерской воцарилась рабочая тишина, прерываемая лишь мягким шлепком глины и приглушенным шепотом. Это было почти медитативно: мир сузился до куска серой земли, который под моими ладонями начал медленно обретать форму, расти вверх, превращаясь в некое подобие чашки.

Я так увлеклась процессом, что не заметила, как моя непослушная прядь волос выбилась из заколки и опасно низко наклонилась к вращающемуся кругу. Секунда — и кончики волос уже впечатались в мокрую глину.

— Ой, Роза, подожди! — Дефне и Софи тут же бросились на помощь, аккуратно высвобождая мои волосы из липкого плена.

Я, испугавшись за свою прическу и работу, резко дернулась, пытаясь убрать прядь назад испачканной рукой. И тут случилось непоправимое. Комочек едкой, мокрой грязи сорвался с пальцев и попал мне прямо в открытый глаз.

— Ох! — я вскрикнула от резкой, жгучей боли.

Глаз моментально обожгло, веко судорожно сжалось. Я пыталась проморгать, но стало только хуже — абразивные частицы глины царапали слизистую.

— Что случилось? Роза? — Дефне испуганно заглянула мне в лицо.

— Грязь... в глаз попала... — прошипела я, жмурясь. Из глаза непроизвольно потекли слезы, смешиваясь с грязью и оставляя на щеке мутные разводы.

Дефне, не теряя ни секунды, подняла руку и громко позвала учительницу. Та подошла мгновенно, оценив ситуацию коротким взглядом.

— Быстро в уборную, деточка! Промой проточной водой, долго и тщательно. Иди, не жди!

Я поднялась, пошатываясь. Один глаз был плотно закрыт, другой слезился так, что коридор превратился в расплывчатое пятно. Придерживаясь за стену и стараясь не разрыдаться от боли и досады, я вышла из мастерской. Я шла по пустому коридору в сторону уборной, чувствуя себя абсолютно беспомощной. Жжение становилось невыносимым, и всё, о чем я могла думать — это холодная вода, которая спасет меня от этого кошмара.

Я ворвалась в уборную, едва не сорвав дверь с петель. Боль была острой, пульсирующей, словно под веко засыпали битое стекло. Я включила кран на полную мощность и первым делом дрожащими руками смыла серую жижу с ладоней, а затем, сложив их ковшиком, принялась плескать холодную воду прямо в лицо.

Вода была спасением. Я промывала глаз снова и снова, не жалея сил, пока не почувствовала, что едкая крошка наконец вымыта. Затем я кое-как отмыла испачканную прядь волос, которая теперь уныло висела мокрой сосулькой.

Когда я наконец решилась взглянуть в зеркало, я едва не вскрикнула. На меня смотрело бледное привидение с одним абсолютно алым глазом. Он выглядел ужасно — воспаленный, опухший, окруженный мокрыми ресницами. Я снова начала плескать воду, надеясь, что холод уберет эту страшную красноту, но жжение не проходило, оно лишь притупилось, превратившись в ноющую боль.

Я глубоко вздохнула, вытирая лицо бумажным полотенцем. «Соберись, Роза», — приказала я себе. — «Это просто глина. Просто неудачный день». Я не могла вечно прятаться в туалете.

Набрав в легкие побольше воздуха и стараясь не моргать слишком часто, чтобы не провоцировать слезы, я вышла в коридор и направилась обратно к мастерской. Рука всё еще невольно тянулась к лицу, глаз жгло так, будто в него впились невидимые иголки.

Я толкнула тяжелую дверь кабинета и сделала шаг внутрь, готовясь извиниться перед учительницей за долгое отсутствие. Но слова застряли у меня в горле, а сердце, кажется, просто перестало биться.

Мое место... Моя парта, мой кусок глины, моя недоделанная чашка — всё это исчезло из вида, потому что там, прямо на моем стуле, сидел он.

Али.