Не та Роза

Я стояла на пороге, словно замороженная, глядя на двух девушек. Слова «Ты?» застряли в воздухе, повисли тяжелой, немой завесой. Блондинка, та, которую я узнала, перевела взгляд с меня на девушку в платке, потом снова на меня, а затем, указав на себя, спросила с легким замешательством:
— Я?

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как сердце стучит в горле. — Ты... ты Софи?

Блондинка кивнула, её расческа всё еще застыла в руке.
— Да.

Девушка в платке, с широко раскрытыми глазами, обернулась к блондинке:
— Вы знакомы?

Софи слегка нахмурилась.
— Вроде нет... Не припоминаю.

— Софи Клермон? — уточнила я, и это имя, произнесенное вслух, стало ключом.

— Да, — ответила Софи, и тут её глаза вспыхнули. Резко, будто только что проснувшись, она хлопнула себя по лбу ладонью. — А-а-а... Роза! Монклер! Да?

— Да, — кивнула я, чувствуя себя героиней абсурдной пьесы.

— Получается, вы знакомы? — воскликнула девушка в платке, её голос звенел от любопытства.

— Да! — ответили мы с Софи почти в унисон, и в этом синхронном выкрике прозвучала доля нервной истерики.

Я наконец-то сделала шаг внутрь, протаскивая чемодан за собой. Софи тут же бросилась мне на помощь, схватив его с другой стороны.
— Откуда ты сюда пришла? — спросила она, переводя дыхание от усилий.

— Так получилось, — уклончиво ответила я, не желая вдаваться в детали. — Только сегодня поступила в эту школу.

И тут случилось то, чего я совершенно не ожидала. Девушка в платке, чьи глаза излучали невероятную доброжелательность, вдруг подошла ко мне и крепко, по-дружески обняла. Я застыла, неловко вися в воздухе, ощущая её тепло и незнакомый запах цветочного кондиционера для белья.
— Как же хорошо, что в этой комнате теперь будем жить втроем! — воскликнула она, отстраняясь. — А не бояться вдвоем.

— Эм... да, — только и смогла выдавить я, чувствуя, как краснеют щеки. Неловкость просто поглотила меня.

— Меня зовут Дефне, Дефне Эрен, — продолжила она, совершенно не обращая внимания на мою скованность. — А тебя, Роза?

— Да... Роза, — я неуверенно протянула руку. Дефне тут же схватила её обеими руками, крепко сжимая и встряхивая с такой широкой, искренней улыбкой, что я почувствовала себя диковинной бабочкой, попавшей в чужую ладонь.

— Приятно познакомиться! — её энтузиазм был почти зара
зителен.

Я неловко улыбнулась в ответ и поспешила выдернуть руку.
— Почему стоишь? Садись! — Дефне указала на свободное место за небольшим столиком, который стоял посередине комнаты. — Наверное, устала в дороге.

Я села, бросая быстрый взгляд на комнату. Три кровати. Одна двухъярусная, занимающая почти половину стены, и ещё одна, обычная, стоящая отдельно. Три рабочих стола, аккуратно расставленные у стен. Маленький стол для еды. Небольшой холодильник в углу. И ещё одна дверь, скрывающая, как я догадалась, ванную. Комната была уютной, но явно не рассчитанной на уединение.

Софи села рядом со мной, а Дефне уже суетилась у стола, расставляя чашки, заваривая чай и выкладывая на тарелку пирожные. Она села напротив нас, и её взгляд перебегал с меня на Софи.
— Получается, вы были одноклассницами или просто подругами?

— Да нет! — выпалили мы с Софи почти одновременно, поспешно и нервно.

— Учились в средней школе в одном классе, — уточнила Софи, бросив на меня взгляд. — Прости, что сразу не узнала.

— Да нет, это же объяснимо, — ответила я, чувствуя, как натягивается маска безразличия. — Мы почти четыре года не виделись. И близки не были, только год вместе учились.

Я неловко улыбнулась, взяла чашку с ароматным чаем и сделала большой глоток. Горячий напиток немного согрел меня изнутри.

— Да, только год, — согласилась Софи. — Но и то ты меня первой узнала.

Я снова нервно улыбнулась, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке. В голове пронеслись воспоминания о тех временах — средние классы в Париже. У меня тогда, как и сейчас, не было подруг, друзей кроме Луи. С Софи мы действительно не были близки, даже не здоровались. Я узнала её просто по волосам — у неё одной в нашем классе были такие яркие, почти платиновые локоны. О ней я не знала ничего, кроме имени и фамилии.

Дефне, словно почувствовав неловкость, взяла инициативу в свои руки.
— Я тут родилась, в Стамбуле, и с самого детства учусь в этой школе, — начала она, её голос звучал живо и непринужденно. — Это общежитие почти стало моим домом, потому что родители работают в другом конце города, им далеко ездить.

— А ты? Как ты сюда попала? — спросила я, обращаясь к Софи, пытаясь отвлечься от собственных мыслей.

Софи вдруг стала немного нервной, её движения стали суетливыми.
— Мы с родителями сюда переехали, — быстро ответила она. — Это мой третий год в этой школе.

Дефне, не дав Софи продолжить, снова взяла слово и принялась обо всем рассказывать, объяснять про школу, про правила общежития, про жизнь здесь. Она каждую секунду предлагала мне что-то съесть, выпить чаю, повторяя, что я, наверное, устала с дороги и что ей совсем не трудно помочь мне с вещами.

— Спасибо, но нет, — ответила я, стараясь быть вежливой. — Не хочу вас тревожить. Я сама справлюсь.

Я сидела, слушая её щебетание, и меня охватило странное, неприятное чувство. Я хотела сбежать из дома, чтобы не чувствовать себя чужой, чтобы найти своё место. А теперь здесь, в этой комнате, среди этих двух девушек, я чувствовала себя еще хуже, чем когда-либо. Как будто попала из одной ловушки в другую, только теперь с милыми улыбками и пирожными.

После чаепития и бесконечного потока слов Дефне, я наконец-то смогла оглядеться. Дефне с восторгом гида показывала мне владения: шкафы, разделенные на три секции, рабочий уголок и мою кровать — верхний ярус двухэтажной конструкции.

— Тут правда здорово, Роза, — щебетала Дефне, открывая дверь в ванную. — Душ, раковина, всё чистое.

— Есть только один нюанс... У нас общежитие общее. И парни, и девушки живут в одном корпусе, просто на разных этажах или в разных крыльях, но коридоры и лестницы общие.

Она произнесла это так, будто предупреждала о чем-то важном, но мне было плевать. Пусть здесь живут хоть привидения, хоть дикие звери. Мои мысли не задерживались на правилах этого «золотого склепа». Я лишь считала минуты до того момента, когда смогу закрыть глаза и представить, что я в Париже.

— Нам пора в библиотеку, — сказала Софи, накидывая на плечо сумку. — Ты располагайся, скоро вернемся.

Когда за ними закрылась дверь, я наконец-то выдохнула. Тишина была моим единственным союзником. Я начала разбирать вещи. Шкаф оказался тесным — всего три полки, по одной на каждую из нас, и узкая штанга для вешалок. Я вешала свои шелковые блузы рядом с яркими вещами Софи и простыми платьями Дефне, чувствуя, как моя индивидуальность растворяется в этом общем пространстве.

Постелив белье на верхней полке, я достала своего пингвина. Прежде чем усадить его на подушку, я на мгновение прижала его к лицу. Запах... он всё еще хранил едва уловимый аромат кондиционера из нашей парижской прачечной. Этот запах был моим якорем.

Я села на стул и дрожащими пальцами взяла телефон. Уведомление. Луи написал. «О, круто», — гласил текст. И всё? Моё сердце пропустило удар от обиды. Ни «как ты?», ни «я скучаю», ни «ты в порядке?». Всего два слова. Я уже была готова швырнуть телефон на кровать, чувствуя, как к горлу подступает ком, но палец непроизвольно пролистал чат вверх.

Дыхание перехватило. Десять пропущенных видеозвонков. Еще столько же обычных. И короткое, почти отчаянное: «Ответь».

Я мгновенно нажала на кнопку вызова. Один гудок... второй...

Я прижала телефон к уху так сильно, что косточки пальцев побелели, а в трубке послышался долгожданный шорох.

— Роза? — его голос был тихим, немного хриплым, и в ту же секунду стены стамбульского общежития для меня растворились. Я снова стояла под дождем на набережной Сены, а не в этой чужой комнате с запахом турецкого чая.

— Это я, Луи, — прошептала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Я... я не смогла позвонить.

— Я места себе не находил, — выдохнул он, и я буквально почувствовала, как он закрыл глаза на том конце провода. — Я обзвонил всех, кого мог. — Он сделал паузу, и продолжил: — Роза, я так скучаю. В Париже стало как-то... пусто. Словно из города выкачали весь воздух.

От его слов в груди разлилась тягучая, болезненная нежность. Мне хотелось закричать ему в трубку, что я уже строю план, что я украду свои документы из школьного сейфа, что я обманула отца и поселилась здесь только ради побега. Слова жгли язык, но я прикусила губу до крови. Нельзя. Слишком опасно. Если кто-то услышит, если отец узнает, что я втягиваю Луи в свои авантюры, он сотрет его в порошок. Я должна защитить его своим молчанием.

— Здесь всё по-другому, — уклончиво ответила я, глядя на свои бледные пальцы. — Другие люди, другие запахи...

— Ты обещала мне, Роза, — вдруг перебил он меня, и его голос стал серьезным, почти умоляющим. — Ты сказала, что вернешься. Это ведь правда? Скажи мне, что ты вернешься.

Я зажмурилась. Перед глазами стояло лицо отца и высокие стены гимназии «Свет Востока». Свобода казалась такой далекой, почти призрачной.

— Я... я не знаю точно, Луи, — честно ответила я, и это «не знаю» прозвучало как приговор. — Всё намного сложнее, чем я думала.

Наступила тишина. Долгая, тяжелая, наполненная помехами международной связи. Чтобы не разрыдаться, я поспешила сменить тему:

— Где ты сейчас? Что делаешь?

— Я на нашем чердаке, — тихо ответил он. Он сказал «Нашем». Я представила, как он сидит на старом пыльном диване, где мы прятались от всего мира. — Лежу здесь, смотрю на крыши и... знаешь, я всё еще чувствую твой запах. Здесь, на подушках, в воздухе. Будто ты просто вышла на минуту и вот-вот вернешься. Я не могу заставить себя уйти отсюда.

Мое сердце болезненно сжалось. Образ Луи, одиноко лежащего на нашем чердаке в Париже, пока я заперта в Стамбуле, был почти невыносим. Я хотела что-то ответить, хотела сказать, что тоже чувствую его запах на своем пингвине, но в коридоре раздался резкий, звонкий смех Дефне и отчетливый стук каблуков Софи.

Они возвращались. Мое короткое свидание с прошлой жизнью подошло к концу.

— Луи, они идут! — прошипела я, мгновенно превращаясь из влюбленной девушки в шпиона. - Девочки, мои соседки... Мне нужно идти.

— Роза, подожди...

— Я перезвоню, как только смогу. Пожалуйста, жди. Я... мне пора.

Я нажала на «отбой» раньше, чем он успел что-то добавить. Экран телефона погас, отразив мой испуганный взгляд. Я быстро сунула мобильный под подушку и натянула одеяло до самого подбородка, стараясь выровнять дыхание. Когда дверь распахнулась и в комнату впорхнули Дефне и Софи, я уже лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей, хотя в моих ушах всё еще стоял хриплый голос Луи, шептавший, что он всё еще чувствует мой запах.

Ночь в общежитии оказалась испытанием. Чужая подушка, скрип кровати и глухой шум незнакомого города за окном не давали провалиться в глубокий сон. Я почти не смыкала глаз, проваливаясь в тревожное забытье лишь на короткие минуты, пока за окном не начал брезжить серый рассвет.

Я встала раньше всех. Пока комната была погружена в полумрак, я проскользнула в ванную. Холодная вода помогла смыть остатки ночного кошмара. Я тщательно расчесала волосы, решив оставить их распущенными — пусть они будут моим щитом. На виске я закрепила ту самую заколку с розой, которую выбирал Луи. А мамина цепочка, всегда со мной. Легкий макияж, едва заметные стрелки, подчеркивающие глубину глаз... Глядя на себя в зеркало, я вдруг поняла, что улыбаюсь. Голос Луи, услышанный вчера, всё еще эхом отдавался в моей голове, придавая сил.

Выйдя из ванной в пижаме, но уже с «лицом», готовым к выходу, я заглянула в холодильник. Мой взгляд скользнул по колбасе и варенью, пока не остановился на большом бумажном пакете. Шоколадные булочки от Селин. Я поставила их на стол, заварила чай и налила его в обычную белую кружку.

Горячий чай и холодное тесто - странное сочетание, но сейчас это было именно то, что нужно. И вдруг меня пронзила острая, колючая грусть. Я вспомнила свою любимую розовую чашку, которая осталась в Париже. Казалось бы, мелочь, но этот забытый предмет быта вдруг стал символом всего, что я потеряла.

В тишине раздался будильник. Это был телефон Дефне. Она спала, полностью зарывшись в одеяло, напоминая кокон. Когда она приподняла голову, чтобы выключить звук, я застыла. Без платка Дефне выглядела совсем иначе. Густые, блестящие волосы рассыпались по плечам, лицо казалось таким нежным и беззащитным... Я впервые видела девушку, носящую платок, вот так — по-настоящему.

Но следом за восхищением пришла холодная мысль. Мой разум, отравленный поведением Селин, тут же начал выстраивать защиту. «Все они - манипуляторы», — подумала я, глядя на спящую соседку. Может быть, эта доброта — лишь приманка? Может, Софи уже попалась на эту удочку, раз живет здесь и ведет себя так покорно? Хотя, глядя на одежду Софи, которую я видела вчера в шкафу, я сомневалась, что она приняла их веру.

Я и не заметила, как доела все булочки. Последний глоток чая - и будильник зазвенел снова. На этот раз Дефне вскочила как ошпаренная.
— Опаздаем! — закричала она, будя Софи. Блондинка резко села, ничего не понимая. Волосы дыбом, глаза припухшие — они выглядели такими смешными и нелепыми, что я едва сдержала смешок.

— Почему ты нас не будила? — хором спросили они, глядя на меня.

— Никто не просил, — сухо ответила я.

Начался хаос. Девочки вихрем унеслись в ванную. Я тем временем надела школьную форму — ту самую, официальную. Когда они вышли, Софи замерла, уставившись на мой наряд.

— Это что за маскарад? — фыркнула она.

— Форма школы, — ответила я, поправляя воротничок.

— Ой, Роза, — Дефне, уже успевшая собрать волосы в пучок, покачала головой. — У нас никто не носит форму, даже если она положена. Директор Айлин смотрит на это сквозь пальцы.

Мне пришлось судорожно переодеваться, чтобы не выглядеть белой вороной. Я натянула широкие джинсы, но Софи, жуя пирожное на ходу, предупредила: «Брюки нельзя!». Боже мой... Я выудила из чемодана темно-синюю юбку выше колена, предусмотрительно надев под неё короткие шорты — парижская привычка к безопасности. Белая блузка, носки до щиколотки и кроссовки.

— Какие тетради брать? — спросила я, хватая рюкзак.

— Никакие! Всё дадут в школе, — ответила Дефне, накидывая на голову шарф.

— Удивительно... — пробормотала я.

Когда мы были готовы, я оглядела своих спутниц. Мы представляли собой странное зрелище. Дефне — в длинном, свободном платье, скромная и закрытая. Софи — в экстремально короткой юбке и кофте, открывающей полоску живота. Я даже начала переживать, что на мою юбку будут косо смотреть, но Софи явно перехватила всё внимание на себя.

— Классно выглядите! — Дефне окинула нас взглядом, но тут же вздохнула. — Но юбки могли быть и подлиннее, девочки. Софи, астагфируллах! Опять этот голый живот? Я же просила.

— Да брось ты, Дефне! — отмахнулась Софи. — Пошли, а то точно опоздаем!

Мы вышли в коридор. Софи закрыла дверь ключом. Я чуть отстала, погруженная в свои мысли, но Дефне вдруг схватила меня за руку, как старую подругу.
— Не отставай, Роза! Я неловко высвободила ладонь.

— Всё хорошо, я иду.

Мы миновали старушку-приссмотрищицу, которая снова посмотрела на меня так, будто я совершила преступление. Прошли через сад, где утренняя роса еще блестела на листьях, и пересекли кованые ворота школы. Коридоры «Света Востока» уже гудели от голосов. Мы лавировали в толпе учеников, мимо флага Турции, мимо строгих учителей, пока наконец не остановились перед дверью нашего класса.

Внутри стоял невообразимый шум. Я сделала глубокий вдох, ощущая на плече тяжесть рюкзака, и вошла вслед за девочками, чувствуя, как десятки глаз устремляются на нас - на скромную Дефне, вызывающую Софи и на меня, новую загадку в их устоявшемся мире.

Я стояла на самом пороге, и этот класс казался мне не просто кабинетом, а целой вселенной, сжатой до четырех стен. Шум ударил в уши, как прибой: десятки голосов, смех, выкрики на языках, которые я едва узнавала. Я привыкла к сдержанности парижских частных лицеев, где даже шепот казался преступлением, но здесь... здесь бурлила сама жизнь.

Софи и Дефне уже давно проскользнули на свои места, мгновенно влившись в этот хаос. Они увлеченно переговаривались с какими-то девушками, и я видела, как Софи активно жестикулирует, а Дефне согласно кивает, поправляя свой шарф. Обо мне, казалось, забыли все.

Я замерла, вцепившись в лямки рюкзака, и просто наблюдала. Мозаика лиц была ошеломляющей. Слева от меня группа девушек в платках — кто-то в нежно-голубом, кто-то в строго черном — что-то бурно обсуждала, склонившись над телефоном. А прямо за ними сидела девчонка с дерзкой короткой стрижкой цвета выгоревшей травы, в массивных наушниках, полностью погруженная в свою музыку.

Парни были еще более странными. В углу трое ребят с бородами и короткими стрижками негромко переговаривались на арабском — их речь была гортанной и мелодичной, похожей на старинную песню. На задних рядах сидели те, кто явно игнорировал правила: парень в кепке, козырек которой почти закрывал глаза, и другой — с длинными волосами, собранными в небрежный узел, и маленьким серебряным пирсингом в крыле носа.

Этот класс будто собрал в себе все народы, все культуры, все противоречия этого мира. Здесь не было единообразия. Лысые, кудрявые, в хиджабах и в рваных джинсах — все они сосуществовали в этом светлом, залитом солнцем пространстве с огромной доской, на которой еще виднелись следы чьих-то вчерашних формул.

Я чувствовала себя прозрачной. Никто не оборачивался, никто не шептался за моей спиной - пока что. Я была всего лишь тенью у двери, чужестранкой, которая смотрела на этот Вавилон с широко открытыми глазами. Класс был пропитан запахом дешевого кофе, цветочных духов и той особой энергией молодости, которая не знает границ и запретов.

Внезапно я почувствовала, как чьи-то мягкие, но уверенные руки легли мне на плечи. Я вздрогнула так сильно, что рюкзак больно ударил по лопаткам.

— Извини, милая, дай мне пройти, — раздался за спиной грудной, очень приятный голос.

Я поспешно отступила в сторону, прижимаясь к косяку. Передо мной стояла женщина лет тридцати пяти. Её лицо светилось такой искренней и доброй улыбкой, что я невольно расслабилась. На ней было элегантное платье, а глаза лучились спокойствием. Она благодарно кивнула мне и вошла в класс.

Как только она переступила порог, она начала громко и ритмично хлопать в ладоши, призывая к тишине. Шум не стих мгновенно, но начал угасать, как волна, уходящая от берега. Ученики начали расходиться по местам, и только в этот момент — момент затишья — их взгляды обратились ко мне.

Учительница мягко поманила меня за собой жестом руки. Мое сердце пустилось вскачь. Я пошла за ней к доске, чувствуя, как пол под ногами становится ватным. В классе воцарилась та самая тишина, которой я так боялась. Теперь я не была тенью. Теперь я была целью.

Хлопки учительницы в ладоши подействовали как магическое заклинание — хаос моментально начал упорядочиваться. Десятки голов повернулись в мою сторону, и я почувствовала, как по коже пробежал холодок. Это был тот самый момент, которого я боялась больше всего: когда ты стоишь одна против всех, под прицелом чужих глаз. Но, к моему изумлению, взгляды не были острыми или злыми. В них было искреннее, почти детское любопытство. Кто-то улыбался, кто-то заинтересованно потирал подбородок, а кто-то смотрел так, будто увидел персонажа из кино.

Я перехватила взгляд Дефне. Она сидела, чуть подавшись вперед, и её рука едва заметно поднялась над партой, подталкивая меня: «Давай, смелее!». Её поддержка была тем самым маленьким якорем, который не дал мне утонуть в собственном смущении.

Учительница подошла к доске, и я последовала за ней, чувствуя, как каждый мой шаг отдается в ушах глухим стуком сердца.

— Ассаляму алейкум! — звонко и мелодично произнесла она, обводя класс взглядом.

— Ва алейкум ассалям! — хором выдохнул класс.

Этот ответ, многоголосый и слаженный, прозвучал для меня как тайное заклинание. Я никогда раньше не слышала этого сочетания звуков, но в нем было столько силы и единства, что я невольно затаила дыхание. Учительница заговорила о каникулах, о планах, и класс отвечал ей с такой легкостью, будто они были одной большой семьей.

Она сделала паузу, обводив взгляд по классу, и сказала:
— Тем, кто не знаком со мной, меня зовут Назлы Оздемир. Надеюсь мы с вами поладим!

Потом она мягко положила руку мне на плечо, и её тепло передалось мне через тонкую ткань блузки.
— В этом году к нашей семье присоединилась Роза. Она проделала долгий путь, чтобы быть здесь.

— Добро пожаловать, Роза! — раздалось со всех сторон. Голоса слились в один теплый поток, который неожиданно для меня самой растопил колючий лед в груди. Я ожидала отчуждения, а получила объятия — пусть и словесные.

— Расскажи нам немного о себе, — мягко подтолкнула меня учительница.

Я сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.
— Меня зовут Роза Монклер, — начала я, и мое имя прозвучало в этой тишине непривычно по-французски. — Я приехала из Парижа. До этого я училась там, но теперь... теперь я буду учиться с вами.

Когда я замолчала, в классе на секунду повисла тишина, а затем она взорвалась аплодисментами. Парни на задних рядах даже что-то одобрительно крикнули. Я почувствовала, как к щекам прилила кровь, и неловко, смущенно улыбнулась, глядя в пол. В Париже никто не хлопал новеньким — там тебя измеряли взглядом с ног до головы, оценивая бренд твоей сумки. Здесь же всё было иначе.

Учительница снова звонко хлопнула в ладоши, усмиряя волну аплодисментов и восторженного гула. Она обвела класс внимательным взглядом, подыскивая мне пристанище в этом шумном человеческом улье, и наконец указала на самый последний ряд.

— Прости, Роза, — произнесла она с искренним сожалением в голосе. — Пока свободное место только там, на задней парте. У нас в этом году неожиданно много учеников, но ты не волнуйся — мы обязательно распорядимся, чтобы принесли еще парты и пересадили тебя поближе, как только будет возможность.

— Ничего, всё в порядке, — тихо ответила я, хотя внутри даже испытала облегчение.

Последняя парта была идеальным укрытием. Я прошла через весь кабинет, чувствуя, как взгляды одноклассников скользят по моей блузке, по заколке-розе, по моим кроссовкам. Стоило мне опуститься на стул, как я обнаружила, что парты здесь рассчитаны на одного человека. Это была маленькая победа — мой личный островок безопасности, где мне не нужно было делить пространство, локти и мысли с кем-то чужим.

Едва я устроилась, как заметила, что шепот в классе усилился. Почти все оборачивались, заглядывали мне в лицо, что-то быстро и горячо обсуждая друг с другом. Я почувствовала, как по затылку поползло жаркое чувство неловкости, и поспешно опустила взгляд на свои руки.

— Итак, ребята, внимание, — голос учительницы вновь собрал всех в одну точку. — Пока новеньких больше не ожидается, хотя, как обычно, у нас есть те, кто катастрофически опаздывает.

Она начала объяснять правила, и я невольно прислушалась. Её слова рисовали контуры моей новой жизни в этих стенах.

— Тетради, учебники и все необходимые канцелярские принадлежности уже ждут вас под партами, — она указала рукой вниз, и я увидела аккуратную стопку книг с пахнущими типографской краской обложками. — Наши уроки длятся по сорок минут. Мы занимаемся с утра и до самого вечера, программа насыщенная. В полдень у вас будет большой перерыв — вы сможете пообедать в столовой или провести время в библиотеке, но помните: покидать территорию школы в течение дня строго запрещено.

Она сделала паузу, и её взгляд стал более серьезным.

— В этом блоке мы готовим выпускников. Наша цель — сделать так, чтобы вы максимально успешно сдали экзамены и смогли поступить в любой университет мира, какой только пожелаете. Здесь мы проповедуем стандарты государственных школ, но даем гораздо больше. У нас есть дополнительные уроки, факультативы по интересам, куда может записаться любой из вас. Мы дадим вам знания, но дисциплина и усердие — это ваша часть сделки.

Выяснилось, что женщина с доброй улыбкой — наша классная руководительница и по совместительству учительница алгебры. Слушая её, я невольно признала про себя: Виктор не лгал. Эта гимназия была не просто школой, а каким-то бесконечным лабиринтом возможностей. Здесь предлагали всё: от изучения редких языков до игры на музыкальных инструментах, от лепки из глины до шитья и пения. Казалось, если бы я захотела научиться управлять самолетом, здесь бы тоже нашелся соответствующий факультатив. На мгновение я представила, как мои пальцы, привыкшие к парижским краскам, касаются холодной глины или струн скрипки. Но я тут же отогнала эти мысли. Вкус свободы нельзя заменить уроком керамики.

Затем дверь открылась, и в кабинет вошла другая женщина. Ей было на вид лет пятьдесят, и вся её фигура — от туго затянутого пучка седеющих волос до строгой оправы очков — излучала ледяную дисциплину. Учительница истории.

Начался урок, и мир вокруг меня окончательно потерял краски. Её голос был монотонным, как шум дождя по парижским крышам, но без его умиротворения. Она говорила о событиях, которые казались мне бесконечно далекими и пыльными, о датах, которые не имели никакого значения для моего будущего. Я открыла учебник, вдыхая запах свежей бумаги, но буквы расплывались. История чужих завоеваний и павших империй... Какое мне до этого дело, когда моя собственная жизнь лежала в руинах прямо здесь, в этом классе?

Я перевела взгляд вперед. Дефне и Софи сидели у окна, залитые ярким стамбульским солнцем. Они казались такими прилежными, такими встроенными в эту систему. Я видела, как их ручки ритмично двигаются по бумаге, записывая каждое слово учительницы. Они были частью этого механизма, а я — песчинкой, застрявшей в шестеренках.

Одиночество на задней парте, которое вначале казалось спасением, теперь стало давить. Я чувствовала себя невидимой. За окном проплывали редкие облака, и я невольно начала рисовать в тетради. Сначала это были просто линии, но вскоре из-под карандаша стали проступать очертания моста Александра III, фонари, набережная... Я почти чувствовала прохладу Сены, пока сухой голос исторички бубнил что-то о реформах и указах.

Скука была почти физически ощутимой, она липла к коже, как влажная одежда. Я подперла голову рукой, глядя на часы над доской. Секундная стрелка двигалась так мучительно медленно, будто преодолевала сопротивление невидимой густой среды. В классе стояла тишина, нарушаемая лишь шорохом страниц и редким кашлем. Сорок минут превратились в вечность.

Я закрыла глаза на секунду, и перед мысленным взором снова вспыхнул образ парня из пекарни — его кудрявые волосы и этот невыносимо дерзкий взгляд. Почему даже в этой скуке его лицо преследовало меня? Я тряхнула головой, прогоняя наваждение, и снова уставилась на затылки одноклассников.

Тишина в классе стала такой густой, что я, кажется, слышала биение собственного сердца. Я ждала звонка как освобождения из плена. Каждая минута была маленьким сражением с желанием встать и просто уйти. Но я сидела, вцепившись в край парты, и ждала, когда этот первый, бесконечный акт моей новой жизни в «Свете Востока» наконец завершится.

И вот, когда я уже почти отчаялась, воздух вздрогнул. Резкий, оглушительный звон прорезал тишину кабинета, разбивая монотонную речь учительницы на мелкие осколки.

Едва резкая трель звонка прорезала тишину кабинета, я почувствовала секундное облегчение. Наконец-то! Я уже потянулась к сумке, надеясь незаметно выскользнуть в коридор, затеряться в толпе и просто подышать, но не успела я даже встать со стула, как мой «островок независимости» был взят в кольцо.

Около пяти или шести девушек, словно по команде, окружили мою парту. Среди них были и те, что в ярких платках, и те, у кого на губах поблескивал глянцевый блеск, а в ушах звенели крупные серьги-кольца. Они смотрели на меня с таким жадным любопытством, будто я была экзотической птицей, случайно залетевшей в их вольер.

— Роза, верно? — начала одна из них, с копной кудрявых волос и широкой улыбкой.

— Слушай, а это правда, что в Париже все завтракают только круассанами?

— А какой у тебя парфюм? От тебя так вкусно пахнет, это что-то из новой коллекции? — перебила её другая, наклоняясь ко мне почти вплотную.

Вопросы посыпались на меня градом, наслаиваясь один на другой. Я чувствовала себя как на допросе, только вместо лампы в лицо мне светили их восторженные глаза.

— Ты правда жила рядом с Эйфелевой башней?

— А почему ты приехала именно в Стамбул? У тебя здесь корни?

— Роза, а ты умеешь говорить по-французски без акцента? Скажи что-нибудь! Пожалуйста!

Я растерянно моргала, пытаясь зацепиться хоть за один вопрос. В горле пересохло. Мне хотелось сказать им, что Париж - это не только круассаны, но и холодное одиночество в огромной квартире, и вечная борьба с волей отца. Но я лишь выдавила из себя вежливую, заученную улыбку.

— Да... это «Chanel»... — пробормотала я, отвечая на вопрос о духах. — И нет, я жила не у самой башни, это скорее туристический миф.

— Ой, смотрите, какая у неё заколка! — воскликнула третья девушка, указывая на мою розу. — Это же ручная работа? В Стамбуле я таких не видела.

Я непроизвольно коснулась волос, защищая подарок Луи. В этот момент я почувствовала себя настолько не в своей тарелке, что ладони стали влажными. Они не были злыми, нет. Они были слишком дружелюбными, слишком громкими, слишком... живыми. В этом классе, где смешались религии и стили, я, со своей парижской сдержанностью, казалась им экспонатом из музея.

Я искала глазами Дефне или Софи, надеясь на спасение, но те были заняты своими разговорами у окна. Я была один на один с этим девичьим «батальоном».

— Девочки, дайте ей хоть вздохнуть! — раздался чей-то голос чуть поодаль, но его никто не услышал.

Вопросы продолжались: о моде, о парнях в Европе, о том, сложно ли учить турецкий. Я отвечала односложно, чувствуя, как внутри нарастает паника. Мне нужно было выйти. Не найти кого-то, просто убедиться, что мир за пределами этого класса всё еще существует, и что в нем есть люди, которые не задают лишних вопросов.

Гул в классе нарастал, девичьи голоса сплетались в плотный кокон вокруг моей парты, и я уже почти задыхалась от их внимания, когда это случилось.

Дверь в кабинет не просто открылась — она с грохотом отлетела к стене, ударившись о косяк так сильно, что звук эхом прокатился под высоким потолком. Шум в классе мгновенно оборвался. Наступила такая мертвая тишина, что я услышала, как за окном пролетает птица. Девушки, окружившие меня, застыли, их лица вытянулись от неожиданности и какого-то странного, смешанного с восторгом страха.

Я не видела, кто вошел. Передо мной стеной стояли спины одноклассниц, которые перегородили обзор.

— Он пришёл... — пронесся по классу благоговейный шепот. — Наконец-то он здесь.

Девушки ахнули, прижимая руки к лицам, кто-то восторженно затаил дыхание.

— Разошлись все! — прозвучал голос.

Он был негромким, но в нем чувствовалась такая холодная, беспрекословная власть, что толпа передо мной буквально расступилась. Девушки послушно, словно под гипнозом, попятились к своим местам, освобождая пространство, как воду перед носом корабля.

Он приближался. Я слышала его уверенные шаги по линолеуму, и с каждым ударом его подошв мое сердце подпрыгивало всё выше, пока не застряло где-то в гортани. Я медленно, почти через силу, подняла взгляд, и мир вокруг меня окончательно рухнул, а потом собрался заново.

Передо мной стоял Он.

Тот самый парень из пекарни. Тот самый «грубиян», чей взгляд преследовал меня всю ночь. Здесь, в этой школе? В этой же форме — точнее, в её подобии, которое на нем выглядело как вызов всей системе образования. Его темно-каштановые кудри были всё так же небрежно растрепаны, а в темно-карих глазах, которые теперь смотрели прямо на меня, горел тот самый сухой, обжигающий огонь.

Но никто — абсолютно никто — не смел даже шелохнуться в его сторону. Он шел сквозь класс как хищник, не замечая никого, кроме своей цели. И этой целью, к моему ужасу и необъяснимому восторгу, была я.

Он остановился прямо перед моей партой. Я почувствовала исходящий от него аромат — не только того вчерашнего кофе и свежего хлеба, но и чего-то еще, более резкого, мужского, опасного. Его тень упала на мой рисунок, перечеркивая мое прошлое. Он не улыбался. Он просто смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде читалось: «Ну что, парижанка, теперь ты на моей территории».

Я вцепилась в край стола, стараясь не выказать дрожи. В голове пульсировала только одна мысль, которая сводила с ума своей очевидностью.

Мир слишком тесен, чтобы спрятаться от того, кто предначертан тебе судьбой или проклятием.