Глава 35. Чай с мятой.
Я лежала на кровати, уставившись в потолок, и тишина комнаты давила на меня, словно многотонная толща воды. Внезапно, будто электрический разряд прошил мозг, меня подбросила одна-единственная мысль. Она ударила наотмашь, заставив сердце пуститься в галоп.
Документы. Мой паспорт. Моя свобода.
Отец всё еще в офисе, Зейн и Давид с ним. Селин наверняка на кухне или в саду. Если я сейчас прокрадусь в его кабинет, если паспорт всё еще там, в сейфе или в ящике стола... Я могу забрать его прямо сейчас! Я могу взять кредит, снять все деньги с карты, на которую папа исправно перечислял «пособие» в Париже, забронировать билет на ближайший рейс и просто исчезнуть. Мне не придется завтра идти в эту проклятую школу, не придется играть роль паиньки перед госпожой Айлин, не придется дышать этим стамбульским воздухом, пропитанным фальшью. Париж. Луи. Моя жизнь. Всё это было так близко, на расстоянии одной вытянутой руки.
Я вскочила с кровати, едва не сбив чемодан. Мои движения были резкими, лихорадочными. Я уже схватилась за ручку двери, готовая выскользнуть в коридор бесшумной тенью, как вдруг... реальность ледяным душем обрушилась на меня.
Я замерла, не разжимая пальцев.
Школьные документы. Аттестат. Моё личное дело из Франции. Всё то, что мы сегодня с таким почтением передали в руки директору. Паспорт может быть у отца, но без школьных документов я никто. Без них я не смогу восстановиться в Париже, не смогу доказать, кто я. Они оставили их в школе. В сейфе «Света Востока».
— Черт... черт, черт! — прошипела я, чувствуя, как надежда рассыпается в прах, едва успев родиться.
Я со стоном бессилия отпустила ручку двери и буквально рухнула обратно на кровать, навзничь. Пружины жалобно скрипнули. Я снова оказалась в той же точке — в ловушке, из которой нет простого выхода.
Снова этот потолок. Снова эта золоченая лепнина, которая казалась мне решеткой клетки. Я закрыла глаза, пытаясь отогнать разочарование, но пустота в голове тут же заполнилась чем-то другим. Незваным. Чужим.
Перед глазами, словно на кинопленке, возник образ парня из пекарни.
Я снова почувствовала тот запах — густой аромат свежемолотых зерен, смешанный с чем-то терпким и мужским. Я видела его лицо так четко, будто он стоял сейчас в дверях моей комнаты. Эти слегка кудрявые, непослушные пряди волос, падающие на лоб... Его кожа цвета крепкого чая. И глаза — темно-карие, почти черные, смотрящие на меня с этой невыносимой, ледяной насмешкой. «Не устраивайте скандал»... Его голос, низкий и бархатистый, снова завибрировал где-то у меня в затылке, вызывая странную, раздражающую дрожь.
Он был невероятно красив. Той дикой, неприрученной красотой, которая не имела ничего общего с ухоженными парижскими мальчиками. В его чертах было что-то опасное, что-то, что заставляло сердце биться не от страха, а от какого-то первобытного инстинкта. Почему я думаю о нем? Почему в самый важный момент моего провала его лицо вытесняет мысли о Луи?
Я тряхнула головой, пытаясь прогнать это наваждение. «Это просто кофе, Роза. Ты просто была в шоке», — убеждала я себя, но пальцы всё еще помнили ту долю секунды, когда они коснулись его руки.
Внезапно снизу донесся тяжелый гул открывающихся дверей и приглушенный рокот мотора во дворе. Тишина дома взорвалась. Громкие, уверенные мужские голоса заполнили холл, поднимаясь по лестнице и проникая в мою комнату через щель под дверью.
Отец. Зейн. Давид.
Они вернулись. Хозяева этого замка, распорядители моей жизни. Моё время в одиночестве закончилось. Шоу должно продолжаться.
Я слышала, как внизу хлопали двери, как гулко разносились по холлу их уверенные шаги. Они вернулись — мои надзиратели, мои братья и человек, который решил, что имеет право перекроить мою душу. Но ко мне никто не спешил. Я слышала их голоса, приветствующие Селин. Это имя — Селин — каждый раз царапало мой слух. Она была центром их нового мира, тихой гаванью, в которой отец нашел утешение после мамы. От этой мысли внутри всё болезненно сжималось, превращаясь в колючий комок ненависти.
Я продолжала лежать, глядя на то, как тени от оконных рам медленно ползут по ковру. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая комнату в тревожные багряные тона.
Раздался короткий, четкий стук в дверь.
— Заходите, — отозвалась я, приподнимаясь на локтях и натягивая на лицо привычное выражение безразличия.
Дверь распахнулась, и на пороге появился Давид. К моему удивлению, он выглядел непривычно бодрым и даже веселым. Работа с отцом, видимо, вдохнула в него жизнь, или же он просто был рад, что его футбольные мечты получили призрачный шанс на существование.
— Ну что, затворница, всё еще в облаках витаешь? — Давид усмехнулся, проходя вглубь комнаты. — Отец зовет тебя вниз, на обед. Точнее, это уже почти ужин. Он, кстати, немного не в духе из-за того, что ты не спустилась днем к Селин. Сказал, что это неуважительно.
Я почувствовала, как внутри шевельнулось раздражение, но вовремя подавила его.
— У меня просто не было аппетита, Давид, — ответила я, поправляя волосы. — Видимо, акклиматизация. Но сейчас, когда вы приехали... кажется, я проголодалась.
Давид улыбнулся — искренне и тепло, как раньше, в Париже. Он подошел к кровати, протянул мне руку и легким рывком помог встать. На мгновение мне показалось, что ничего не изменилось, что мы всё те же брат и сестра в нашей уютной квартире. Но стоило мне бросить взгляд на чемодан у двери, как реальность вернулась.
Когда мы выходили из комнаты, Давид вдруг по-мальчишески встряхнул мои волосы, запутывая пальцы в моих прядях.
— Хватит дуться, Роза. Пошли, а то папа начнет читать лекции о семейных ценностях прямо за супом.
Мы спустились в столовую. Стол уже был накрыт с той восточной щедростью, которая казалась мне избыточной и удушающей. Мы ели в относительном спокойствии. Я старалась не смотреть на Селин, которая то и дело подкладывала лучшие кусочки отцу и братьям. Я механически подносила вилку к губам, почти не чувствуя вкуса еды. Мои мысли были уже там, в общежитии, в комнате, где не будет этих лиц.
Когда с едой было покончено и слуги начали убирать посуду, отец отодвинул от себя чашку с чаем и посмотрел на меня своим тяжелым, пронизывающим взглядом.
— Роза, твои вещи собраны? — спросил он, и в его голосе снова зазвучали нотки металла.
— Да, папа. Всё готово. Чемоданы стоят у двери, — ответила я, стараясь звучать максимально покорно.
— Отлично, — он кивнул, словно ставя печать на документе. — Через пару часов водитель отвезет тебя в гимназию. Фатьма поедет с тобой, поможет обустроиться и разобрать вещи в комнате. Я хочу быть уверен, что у тебя есть всё необходимое для учебы.
Я сжала пальцы под столом. Значит, даже в общежитие я поеду под конвоем. Фатьма — его глаза и уши. Она будет докладывать о каждом моем шаге, о каждой слезе или подозрительном звонке. Но это не имело значения. Фатьма вернется домой, а я останусь там.
— Хорошо, папа. Как скажешь, — произнесла я, опуская глаза.
За окном окончательно стемнело. Мои последние часы в этом доме истекали, как песок в песочных часах. Скоро я окажусь в «Свете Востока» — месте, которое должно было стать моей тюрьмой, но которое я превращу в свой плацдарм для возвращения домой.
Я подошла к зеркалу в последний раз перед тем, как покинуть эту комнату. Дрожащими пальцами я собрала волосы в тугой, строгий пучок — так, чтобы ни одна прядь не смела выбиться, словно это была часть моей новой брони. Затем я нащупала на туалетном столике мамину цепочку. Тонкое золото холодом обожгло кожу, а маленькая кулон-снежинка замерла у самой ключицы. Это была моя единственная связь с прошлым, с настоящим теплом, которое когда-то существовало в нашей семье.
Я глубоко вздохнула, схватилась за ручку чемодана и потащила его к выходу. Он был неподъемным — в нем была заперта вся моя прошлая жизнь и мои надежды на будущее. Когда я начала спускаться по широкой мраморной лестнице, чемодан опасно кренился в сторону. Тяжесть тянула меня вниз, и на мгновение мне показалось, что я вот-вот потеряю равновесие и кубарем полечу по этим ступеням.
— Мадемуазель Роза! — раздался испуганный вскрик.
Две работницы дома, словно тени, возникли из ниоткуда и буквально выхватили чемодан из моих рук.
— Почему вы не позвали нас? Мы бы помогли! — запричитали они, легко подхватывая мой груз.
Внизу, в холле, уже царило оживление. Двери распахнулись, и на пороге появился Эмиль в сопровождении того самого школьного водителя. Брат выглядел уставшим после первого дня, но, увидев меня с вещами, его глаза расширились. В этот же момент из гостиной вышла Селин. Она тут же направилась к Эмилю, приветствуя его своей неизменной мягкостью, но я видела, что её внимание приковано ко мне.
Следом вышли отец, Зейн и Давид. Весь «клан» был в сборе. Я замерла у массивной главной двери, чувствуя себя актрисой на сцене перед финальным поклоном.
Первой подошла Селин. Она обняла меня — я заставила себя не вздрогнуть от этого прикосновения — и протянула мне крафтовый бумажный пакет. Сквозь бумагу проступило тепло, и я почувствовала аромат выпечки. — Здесь шоколадные булочки, Роза. Я знаю, ты любишь сладкое. Пусть тебе будет уютно на новом месте, — тихо прошептала она.
Я кивнула, не в силах выдавить ответную благодарность. Затем был Эмиль — он прижался ко мне, и я поцеловала его в макушку. Зейн и Давид коротко попрощались, в их взглядах читалось странное уважение к моему «решению» учиться. Последним подошел Виктор. Он не обнимал меня, просто положил руку на плечо, и этот жест весил больше, чем все мои чемоданы.
— Учись усердно, Роза. Покажи, на что ты способна, — сказал он, и я увидела в его глазах тень удовлетворения. Его план работал. Мой — тоже.
Я вышла из дома, щурясь от света фонарей. Водитель уже уложил мой багаж, Фатьма послушно ждала у задней двери. Вся семья вышла на крыльцо, чтобы проводить меня. Это выглядело как красивая картинка из журнала о счастливой жизни, но для меня это были проводы в изгнание.
Я села в машину, Фатьма устроилась рядом, пахнущая домашним уютом и специями, что сейчас казалось мне чужим. Водитель завел мотор. Я смотрела в окно, как фигурки отца, братьев и Селин становятся всё меньше, пока ворота поместья не закрылись, отсекая их мир от моего.
Машина скользила по вечерним улицам Стамбула. Город переливался огнями, шумел, жил своей жизнью, которой не было дела до одной девчонки в черном внедорожнике. Я прижала к себе пакет с булочками, чувствуя их тепло, и смотрела на проплывающие мимо мечети и мосты. Каждый поворот приближал меня к общежитию. Фатьма что-то тихо бормотала, возможно, молилась, а я просто считала минуты.
Вскоре показались знакомые очертания гимназии «Свет Востока». Но на этот раз мы проехали мимо главного входа и свернули к жилому блоку. Высокий забор, кованые решетки и мягкий свет в окнах комнат. Автомобиль медленно затормозил у массивных ворот общежития.
Сердце пропустило удар. Вот оно. Моя новая реальность. Моя временная тюрьма и мой единственный путь домой.
Мы вышли из машины, и ночной воздух Стамбула, наполненный ароматом морской соли и цветущих олеандров, на мгновение показался мне глотком долгожданной свободы. Фатьма семенила рядом, то и дело поправляя платок, а водитель молча тащил мой неподъемный чемодан, колеса которого глухо постукивали по дорожке сада. Мы миновали кованые ворота и пошли сквозь густые тени деревьев к главному входу в жилой блок.
Здание общежития выглядело строгим, но современным — три этажа из серого камня, светящиеся прямоугольники окон и тяжелая дубовая дверь. Едва мы переступили порог, как путь нам преградила крошечная стеклянная будка. Там, словно Цербер у ворот ада, сидела старушка лет шестидесяти. У неё было лицо, исчерченное глубокими морщинами, и взгляд настолько колючий, что, казалось, он может прожечь дыру в моем пальто.
— Куда? — сухо бросила она, даже не подняв головы от какого-то журнала.
Фатьма тут же засуетилась, отвечая за меня, рассыпаясь в объяснениях и называя имя отца. Старушка нехотя, без тени доброты или гостеприимства, нажала на кнопку, и турникет с противным щелчком прокрутился, впуская нас внутрь.
— Твоя комната на втором этаже, — вполголоса пояснила Фатьма, пока мы шли по длинному, стерильно чистому коридору. — Здесь всего три этажа. Есть лифт, есть лестница, на первом этаже библиотека. Но столовой тут нет, Роза, кушать будете ходить в школу. Если что-то понадобится из еды — магазины тут за углом.
Мы зашли в лифт, и зеркальные стенки отразили моё бледное лицо с лихорадочно блестящими глазами. Мы поднялись, лифт звякнул, и коридоры второго этажа поглотили нас. Наконец, Фатьма остановилась у двери с номером «24».
— Дальше мы сами, — кивнула она водителю. Тот молча поставил чемодан на линолеум, коротко поклонился и исчез в конце коридора.
Фатьма медленно запустила руку в карман своего широкого платья и достала тяжелый ключ. Но стоило ей только засунуть его в замочную скважину, как я почувствовала прилив невыносимой потребности остаться одной. Я не могла допустить, чтобы она вошла туда со мной, чтобы она видела мои слезы или мои секреты.
— Фатьма, — я мягко, но уверенно коснулась её предплечья. — Вы можете идти. Дальше я справлюсь сама.
— Но ваш отец... Виктор-эфенди велел мне... — начала было она, испуганно округлив глаза.
— Я сама могу разобрать свои вещи, Фатьма, — я перебила её, растягивая губы в широкой, безупречно фальшивой улыбке. — Я взрослая девушка. К тому же, я очень не люблю, когда кто-то трогает мои личные вещи. Пожалуйста, возвращайтесь, папа будет недоволен, если вы задержитесь.
Она помедлила, явно разрываясь между приказом хозяина и моим внезапным «дружелюбием». Наконец, она сдалась. Кивнула, на мгновение коснулась моей руки и произнесла на прощание:
— Пусть сохранит вас Аллах, мадемуазель Роза.
Я проводила её взглядом, пока её серая фигура не скрылась за поворотом. Как только она исчезла, я выдохнула так глубоко, что заболели легкие. Свободна. По крайней мере, от её надзора.
Я взялась за ключ и попыталась провернуть его вправо — не идет. Попробовала влево — ключ провернулся подозрительно легко, и я услышала щелчок, но это был звук закрывающейся двери. Моё сердце пропустило удар. Значит, дверь была открыта? Или там уже кто-то есть?
Я снова повернула ключ, открывая замок, спрятала его в карман и, вцепившись в ручку чемодана, осторожно толкнула тяжелую дверь. Она поддалась без скрипа.
Я сделала шаг внутрь и замерла, словно наткнулась на невидимую стену.
Комната была залита мягким светом ламп, и в ней уже кипела жизнь. Прямо передо мной стояли две девушки. Одна из них, в аккуратно повязанном платке, застыла на полуслове, глядя на меня с явным любопытством. Другая — яркая блондинка — замерла вполоборота к зеркалу, сжимая в руке расческу.
Воздух в комнате будто наэлектризовался. Я смотрела на них, а они на меня. И вдруг мир вокруг меня начал медленно вращаться. Мой взгляд приковался к блондинке. Эти черты лица, этот надменный изгиб бровей... Я знала её.
Память услужливо подбросила картинку из прошлого — коридоры нашей средней школы в Париже, смех, шум, и эта девочка, которая была моей одноклассницей ещё там, во Франции, до того, как всё рухнуло.
— Ты?.. — сорвалось с моих губ, прежде чем я успела себя остановить.