Не та Роза

Тишина, последовавшая за моими словами, была не просто молчанием — это был вакуум, из которого разом выкачали весь кислород. Я видел, как Давид замер с поднесенным ко рту стаканом воды, как у Зейна медленно отвисла челюсть, а Эмиль просто перестал жевать, широко распахнув глаза.

Шок на их лицах был настолько велик, что на мгновение мне стало страшно. Для них, выросших в светской Франции, в мире парижских кафе и европейских ценностей, мое признание прозвучало как гром среди ясного неба. Это было покруче, чем новость о женитьбе. Это было полное разрушение того образа отца, который они хранили в памяти.

— Что ты... что ты сделал? — первым обрел дар речи Зейн. Его голос сорвался на высокой ноте. — Папа, ты шутишь? Ты сейчас серьезно? Ислам?

Давид медленно поставил стакан на стол. Его взгляд стал острым, пронзительным.
— То есть ты... ты теперь совершаешь эти... молитвы? Пять раз в день? — он произнес это так, будто спрашивал, не начал ли я летать на Луну по выходным. — Ты поэтому заставил нас переехать? Потому что теперь ты — другой человек?

Я видел, как в их головах рушатся последние мосты. Они смотрели на меня, как на незнакомца, который надел маску их отца. В их глазах читалось не просто удивление, а настоящий, ОГРОМНЫЙ шок, граничащий с ужасом перед неизвестным.

— Я всё тот же ваш отец, — сказал я, стараясь сохранить твердость в голосе, хотя сердце колотилось о ребра. — Моя любовь к вам не изменилась. Моя память о вашей матери — свята. Но моя душа нашла покой именно здесь. Это не было внезапным решением. Это был долгий путь через боль и одиночество.

— Но мама... — прошептал Эмиль, и в его глазах блеснули слезы. — Мама ведь не была такой. Ты теперь и её... переделаешь в памяти?

— Никогда, сынок, — я подался вперед, желая дотянуться до его руки. — Вера не стирает прошлое. Она помогает нести его груз. Селин не заставляла меня. Я сам пришел к этому дверному проему и постучал.

Зейн внезапно рассмеялся — это был нервный, почти истерический смех. Он схватился за голову, раскачиваясь на стуле.

— Ну и дела... Роза точно разнесет этот замок в щепки, когда узнает. Она Луи обещала вернуться, а ты... ты теперь в мечеть ходишь. Папа, ты хоть понимаешь, какой это взрыв? Мы ехали в Стамбул, а попали в другую галактику!

— Мы справимся, — отрезал я, хотя сам не был в этом уверен. — Мы семья. И мы научимся уважать путь друг друга.

Шок всё еще вибрировал в воздухе.

Я видел, как они обмениваются взглядами — быстрыми, полными смятения. Вечер, начавшийся с роскошного ужина, закончился полным переворотом их реальности. Они доедали молча, но это было не то спокойное молчание, что прежде. Это была тишина перед бурей, которая неизбежно разразится, когда проснется Роза.

                                 Роза

Сознание возвращалось ко мне сквозь липкий, тяжелый туман. Первое, что я почувствовала — это невыносимая, раскалывающая череп боль. Казалось, кто-то вбил раскаленный гвоздь в мой правый висок и медленно проворачивал его при каждом ударе сердца.

Я открыла глаза и тут же зажмурилась от слишком яркого, бесстыдного солнца, заливавшего комнату. Где я? Это не мой чердак. Здесь не пахнет пылью, старыми книгами и Луи. Здесь пахнет чем-то приторно-цветочным, дорогим деревом и... чужой жизнью.

Я рывком села на кровати, и комната поплыла перед глазами. Белоснежные потолки с золотой лепниной, огромные окна с тяжелыми бархатными шторами, мебель, которая стоила целое состояние. Это была комната принцессы, но для меня она ощущалась как склеп. Память обрушилась на меня мгновенным, безжалостным ударом: аэропорт, замок, Селин... платок... «моя жена».

Ярость вспыхнула внутри мгновенно, выжигая остатки лекарственного сна. Я даже не посмотрела в сторону зеркала, не коснулась воды. Мне было плевать на то, что мои волосы спутаны, а лицо опухло от слез. Внутри меня клокотал раскаленный вулкан, и я должна была извергнуть эту лаву прямо на них.

Я распахнула тяжелые двери и вылетела в холл. Он был огромен — настоящий собор из мрамора и света. Посередине возвышалась величественная лестница с коваными перилами, а с потолка свисала люстра, похожая на застывший водопад из хрусталя. Под моими босыми ногами был холодный, безупречно отполированный камень.

— Доброе утро, мадемуазель Роза! — две домработницы в крахмальных фартуках тут же выросли передо мной, склонив головы.
— Как вы себя чувствуете? Вам принести завтрак в комнату? Что вам угодно?

Я посмотрела на них сверху вниз, и мой взгляд, должно быть, был полон такого яда, что они невольно отшатнулись.
— Где эта баба Яга в платке?! — мой голос прозвучал грубо, надтреснуто, заполняя всё пространство холла.

— Мадемуазель, мы... мы сейчас позовем госпожу Селин, пожалуйста, успокойтесь, — лепетала одна из них, протягивая ко мне руки, словно пытаясь удержать.

— Убрали руки! — рявкнула я, сбрасывая её ладонь. — Я сама её позову!

Я подошла к самому краю балюстрады второго этажа и закричала так, что хрусталь на люстре жалобно звякнул:
— СЕ-ЛИН! Выходи! Эй, украдительница чужих семей! Прячешься в своих шелках? Думаешь, если нацепила платок, то стала святой?! Выходи сюда и посмотри мне в глаза!

Мой крик эхом отражался от пустых стен. Из дверей внизу, почти одновременно, выскочили испуганные Селин и отец. Селин прижимала ладонь к груди, её лицо было бледным, а в глазах застыл немой вопрос. Папа выглядел постаревшим за одну ночь, в его взгляде смешались гнев и невыносимая усталость.

— Роза! Прекрати этот цирк немедленно! — крикнул отец снизу. — Зачем ты кричишь на весь дом?

Я начала спускаться по лестнице, чеканя каждый шаг, словно вбивая гваи в их семейную идиллию.
— Зачем я кричу? — я рассмеялась, и этот смех был больше похож на хрип раненого зверя. — Я просто не закончила вчерашнее! Ты думал, вколешь мне дозу успокоительного, и я проснусь твоей послушной куклой? Ты думал, я смирюсь с тем, что эта женщина заняла место мамы?!

— Роза, остановись, — отец преградил мне путь у подножия лестницы. — Я не могу уйти от неё. Она — моя опора. Она спасла меня, когда я умирал от горя в этой пустыне! Ты не понимаешь...

— Опора?! — я вплотную подошла к нему, чувствуя запах его дорогого парфюма, который теперь вызывал у меня тошноту. — Ты просто трус! Ты испугался одиночества и променял память о женщине, которая дала тебе четверых детей, на этот платок и мягкий голос! Я сделаю твою жизнь здесь невыносимой, папа! Я разозлю тебя так, что ты сам выставишь меня за дверь! И тогда я заберу братьев, и мы уедем обратно. Домой! К маме! В Париж! К тем, кто нас действительно любит!

— Мы никуда не поедем, Роза! — раздался голос Давида. Братья стояли в тени коридора, наблюдая за этой сценой. Их лица были сухими и холодными. — Отец прав. Мы остаемся здесь. Хватит истерик.

Мир качнулся. Последняя опора — мои братья — только что ушла из-под ног. Я осталась одна против этого роскошного, лживого замка.

— Что?.. — прошептала я, глядя на них. — Вы предаете её вместе с ним?

— РОЗА, ЗАТКНИСЬ! — вдруг взревел отец, и этот крик был такой силы, что я невольно зажмурилась. Его лицо покраснело, вены на шее вздулись. — Ты хочешь знать правду? Ты хочешь знать, почему я никогда не оставлю Селин и почему этот дом теперь такой? Я принял Ислам, Роза! Я теперь мусульманин, как и она!

Тишина, наступившая после его слов, была страшнее любого крика. Она была вакуумной, мертвой. Я смотрела на него, и в моем сознании одна за другой начали гаснуть искры надежды.
Ислам? Мой отец, парижский архитектор, человек, который читал нам французскую классику и смеялся над суевериями... он надел на себя эти цепи? Он не просто заменил жену, он заменил саму суть нашей семьи!

— Нет... — мой голос превратился в тонкий, едва слышный писк. — Нет! Ты... ты не мог!

Гнев, до этого обжигавший меня, вдруг сменился ледяным, прозрачным отчаянием. Это было окончательное, бесповоротное «стекло». Я чувствовала, как внутри меня что-то умирает — с сухим треском, как ломается старое дерево под тяжестью льда.

— Ты убил её... — я начала пятиться назад, спотыкаясь о собственные ноги. — Ты убил маму еще раз. Ты стер всё, что нас связывало! Ты теперь чужой! Слышишь? Ты мне не отец! Ты просто предатель в чужой вере и с чужой женщиной!

Я закричала — долго, надрывно, вкладывая в этот крик всю ту боль, что копилась во мне с момента посадки в самолет. Это был крик сироты, которой только что объявили, что её дома больше не существует, а её отец — это просто галлюцинация.

Я сорвалась на бег, не видя дороги из-за пелены слез, желая только одного — спрятаться, исчезнуть, вытравить из себя этот день и этот город, который начал убивать меня секунда за секундой.

Я ворвалась в свою новую комнату, словно раненый зверь в клетку, и с грохотом захлопнула дверь, поворачивая ключ до упора. Этот звук — сухой, металлический щелчок — стал последним рубежом между мной и тем адом, в который превратилась моя жизнь.

Я рухнула на кровать, не чувствуя под собой мягких простыней, не замечая роскоши, которая теперь казалась мне насмешкой. Горло сдавило так сильно, что первый всхлип вырвался из меня хриплым, животным стоном. Я зарылась лицом в подушку, пытаясь заглушить собственные крики, но они рвались наружу, сотрясая всё моё тело.

Больно. Боже, как же мне было больно. Это была не та боль, которую можно залечить временем или лекарствами. Это была ампутация души без наркоза. Я чувствовала, как внутри меня разверзается черная, бездонная пропасть. Там, в этой бездне, горел Париж. Там умирала мама, протягивая ко мне свои тонкие, холодные руки. Там стоял Луи, чей образ теперь таял, смываемый потоками моих соленых слез.

Я плакала так, что перед глазами поплыли кровавые круги. Каждая клеточка моего тела вибрировала от отчаяния. Я вспомнила, как Давид сказал, что я забуду... Нет, я не забуду! Я буду лелеять эту боль, я буду кормить её своей ненавистью, потому что это единственное, что связывает меня с настоящей мной. Ощущение было такое, будто отец взял нож и методично срезал с меня кожу, слой за слоем, оставляя лишь оголенные нервы. Он не просто женился — он стер наше прошлое. Он предал всё: наши воскресные завтраки, мамины любимые духи, тишину парижских вечеров. Всё это было принесено в жертву этому новому «покою», этой женщине и этому Богу, которого я не знала и не хотела знать.

В какой-то момент мои рыдания стихли, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием. В доме воцарилась пугающая тишина, в которой каждый шорох казался громом. Я прижалась ухом к двери, задыхаясь от собственной ярости. Снизу, из холла, донеслись голоса.

— Виктор... я пойду к ней. Я попробую поговорить, — это был голос Селин. Мягкий, вкрадчивый, ядовито-спокойный.

Я замерла, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Я ждала, что отец скажет что-то в мою защиту. Что он скажет, как сильно я страдаю.

— Не надо, Селин, — глухо отозвался отец. В его голосе не было ни капли сочувствия, только бесконечная, свинцовая усталость. — Оставь её. Она всё равно ничего не поймет. Сейчас она — просто комок эгоизма и злости. Она не способна увидеть истину.

Эти слова вонзились мне в самое сердце, проворачиваясь там, как ржавый клинок. «Ничего не поймет»... Значит, я для него — неразумное дитя? Значит, моя верность маме — это просто глупость? Мир окончательно рухнул. Отец, который когда-то был моей крепостью, теперь официально признал меня чужой. Он отгородился от меня этой Селин, словно живым щитом.

Вскоре я услышала осторожные, легкие шаги на лестнице. Они приближались к моей двери — вкрадчивые, мягкие, как у змеи, скользящей по песку. Тихий, робкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

— Роза... доченька... — раздался за дверью голос Селин. — Пожалуйста, открой. Я принесла тебе немного воды и цветов. Тебе нужно выпить лекарство...

— Убирайся! — мой голос сорвался на визг. Я вскочила с кровати и подлетела к двери, ударив по ней кулаком. — Убирайся вон из этого дома! Не смей называть меня дочерью!

— Роза, я только хочу помочь... — её голос дрожал, в нем слышались слезы, но я видела за этим только холодный расчет. — Мы все теперь одна семья...

— МЫ НЕ СЕМЬЯ! — закричала я, прислонившись лбом к холодному дереву. — Вы — манипуляторы! Все вы! Ты вскружила ему голову своим платком, своими молитвами, своей фальшивой святостью! Ты просто хитрая хищница, которая нашла слабого человека и затащила его в свои сети!

Внутри меня начала пробуждаться новая, ледяная и страшная сила. Это была ненависть. Я ненавидела её платок, я ненавидела её Бога, я ненавидела их тихие речи. Мне казалось, что вся эта их «вера» — лишь искусная маска, за которой скрывается желание подчинять, ломать и переделывать людей под себя. Они забрали моего отца, они забрали его разум. Мусульмане... для меня это слово теперь стало синонимом предательства. Они не строят — они разрушают чужие жизни, называя это «спасением».

— Уходи, пока я не вышла и не сделала то, о чем ты пожалеешь! — прошипела я, чувствуя, как ненависть разливается по моим венам, словно расплавленное золото. — Я никогда не стану одной из вас. Никогда!

Шаги за дверью затихли. Она ушла. Но я знала, что это только начало. Я стояла посреди своей роскошной тюрьмы, и в моей голове, среди руин боли, начала созревать одна единственная, четкая мысль: я выберусь отсюда. Даже если мне придется сжечь этот замок до основания.

Я сидела на полу, прислонившись спиной к закрытой двери, и слушала, как затихают в коридоре шаги Селин. В комнате сгущались сумерки, превращая роскошную мебель в уродливые, пугающие тени. Мое лицо горело от соли сухих слез, а внутри, на месте выжженного сердца, начала кристаллизоваться холодная, расчетливая пустота.

Париж. Это слово пульсировало в моем мозгу, как единственный маяк в океане безумия. Я видела его сквозь закрытые веки: серые крыши, запах жареных каштанов, холодный туман над Сеной и... Луи. Он стоял там, на нашем чердаке, среди чертежей и тишины, ожидая моего возвращения. Он — единственная нить, которая всё еще связывала меня с реальностью. Без него я была просто призраком в этом чужом, кричащем роскошью замке.

«Я должна вернуться», — прошептала я в темноту. — «Любой ценой».

Даже если я потеряю всё. Даже если отец лишит меня наследства, если у меня не будет ни гроша, я согласна спать на вокзалах, лишь бы дышать воздухом Франции, лишь бы увидеть его ледяные глаза, в которых тепла больше, чем во всем этом фальшивом турецком солнце.

Но как? Я была пленницей. Мой паспорт, мои документы — всё было у отца. Мой кошелек пуст, а банковская карта, скорее всего, заблокирована или находится под его контролем. Чтобы купить билет на самолет, нужны деньги. Чтобы выйти из этих ворот, нужно разрешение охраны. Отец прав: я хрупкая девушка в огромном, опасном мире. Но он забыл одно: хрупкое стекло может стать острее любого кинжала, если его разбить.

Я начала лихорадочно соображать. Если я продолжу кричать и бросаться на стены, они просто запрут меня в этой комнате и будут кормить успокоительными через иглу. Отец сказал, что я «ничего не понимаю». Давид сказал, что я «эгоистка». Что ж, я дам им то, чего они хотят. Я дам им иллюзию победы.

Идея пришла внезапно, обжигая своей простотой и цинизмом.

Я должна притвориться. Я должна стать лучшей актрисой, которую когда-либо видел этот дом. Я надену маску смирения, я спрячу свою ненависть так глубоко, чтобы её не учуял даже самый проницательный взгляд. Я выйду к ним завтра с опущенными глазами, я попрошу прощения у отца, я... я даже улыбнусь этой женщине. Я позволю им верить, что их вера, их «доброта» и их золото сломили мой дух.

Я буду послушной дочерью. Я буду выходить к ужину, я буду слушать их разговоры об Исламе и бизнесе, я буду кивать, когда они станут учить меня новой жизни. И всё это время я буду наблюдать. Где отец прячет документы? В каком сейфе лежат наличные? Когда охрана у ворот теряет бдительность?

Это будет мой личный спектакль. Каждый мой вздох, каждое «да, папа» будет ложью, приближающей меня к свободе. Я заберу свой паспорт, я выкраду достаточно денег для одного-единственного билета в один конец, и когда они меньше всего будут этого ожидать — я исчезну.

От этой мысли мне стало почти физически легче. Тяжесть в груди не исчезла, но она обрела форму и цель. Я встала с пола, пошатываясь, и подошла к окну. Вдалеке мерцали огни Стамбула — города, который хотел меня поглотить.

«Ты проиграл, папа», — подумала я, глядя на свое отражение в темном стекле.
— Ты думаешь, что спас меня, но ты лишь научил меня лгать.

Я легла в кровать, на эти шелковые простыни, которые раньше казались мне противными. Теперь это были декорации. Завтра начнется мой первый акт. Завтра я сделаю первый шаг обратно к Луи.

С этой мыслью я начала медленно погружаться в сон. Мое тело расслабилось, а разум в последний раз перед забытьем вызвал образ Луи.

— Подожди меня, — выдохнула я в подушку. — Спектакль начинается завтра.

***

Утро ворвалось в комнату без стука, бесцеремонно ослепляя меня золотыми лучами стамбульского солнца. Я открыла глаза, и на мгновение реальность показалась дурным сном, но тяжесть в груди быстро напомнила: я в плену. Голова все еще гудела, но я заставила себя встать.

Первым делом я направилась в ванную. Огромное зеркало в золоченой раме отразило мое лицо: бледное, с припухшими веками и тенями под глазами. Я выглядела как тень самой себя. Я включила воду и долго умывалась, пытаясь смыть с себя запах этого дома, этот цветочный аромат, который казался мне удушающим.

Когда я вошла в гардеробную, мое сердце снова пропустило удар от гнева. На вешалках, где вчера я видела шелка, теперь висели бесконечные ряды странной одежды. Длинные, до пола, бесформенные платья, глухие накидки, тяжелые юбки... Это были какие-то мешки, закрытые до самого подбородка. Одежда для старух или для тех, кто хочет спрятаться от мира.

— Ты хочешь сделать из меня тень, папа? — прошептала я, сжимая кулаки. — Не выйдет.

Я демонстративно отвернулась от этих «нарядов» и подошла к своему чемодану, который вчера оставили в углу. Его обыскали — документов не было, — но мои вещи были на месте. Я выбрала самое открытое платье из тех, что привезла из Парижа: короткое, на тонких бретелях, обнажающее плечи и ноги. Мой безмолвный манифест. Моя старая кожа.

Вернувшись к туалетному столику, я начала расчесывать спутанные волосы. Рука потянулась к заколке — маленькой серебряной розе, которую я носила не снимая. Снимая её, я замерла. Перед глазами всплыл Луи. Его холодные пальцы, когда он поправлял мне прядь волос... Его голос. Боль пронзила меня, как электрический разряд. Затем мой взгляд упал на тонкую золотую цепочку, лежащую на мраморе — мамино наследство. Я взяла её в руки, чувствуя холод металла. Слёзы мгновенно подступили к глазам, горячие и горькие. Я уже была готова снова сорваться в рыдания, но вовремя вспомнила свой план.

«Нет. Не сегодня. Сегодня я — камень», — я сделала глубокий вдох, сглотнула ком в горле и разогнала слезы. Я заставила свои губы растянуться в подобие улыбки, которая больше походила на оскал, и вышла из комнаты.

В холле меня встретили горничные. Увидев мой наряд — мои голые плечи и длину платья — они в ужасе переглянулись. Одна из них выронила салфетку, другая испуганно прикрыла рот ладонью и, не сказав ни слова, они почти бегом скрылись в боковых коридорах, словно увидели призрака или грешницу.

Я равнодушно прошла мимо них, ища братьев. Мои шаги гулко отдавались от мраморных стен. На кухне я обнаружила Эмиля. Он сидел за огромным столом, уплетая пышные шоколадные булочки, аромат которых заполнял всё помещение.

— Роза! — вскрикнул он, увидев меня. Он соскочил со стула и со всех ног бросился ко мне, обхватив руками мою талию. — Роза, я так соскучился! Пожалуйста, не плачь больше, ладно? Я так испугался вчера, когда тебе сделали укол... Я думал, ты не проснешься.

Я прижала его к себе, вдыхая родной запах, и мои руки невольно задрожали. — Всё хорошо, Эмиль. Я здесь. Больше не бойся, — я погладила его по голове, стараясь сохранить голос ровным.

— Роза, — он поднял на меня свои чистые глаза, в которых еще блестел шоколад. — А почему ты так ненавидишь Селин? Она ведь такая добрая... Она сама испекла эти булочки для нас. Они очень вкусные, попробуй!

Внутри меня всё вспыхнуло. Ненависть к этой женщине обожгла меня изнутри. Добрая? Она покупает моих братьев едой! Она крадет их любовь через желудок! Я едва сдержалась, чтобы не оттолкнуть его, но вовремя вспомнила: я должна играть роль.

В этот момент в дверях появились отец, Селин и старшие братья. Они замерли на пороге, увидев меня в этом платье. Селин неловко поправила свой платок, опустив глаза, а лицо отца потемнело от гнева, смешанного с изумлением.

— Роза? — папа сделал шаг вперед. — Ты... ты вышла.

Я заставила себя улыбнуться — мягко, почти покорно. — Доброе утро, папа. Доброе утро... Селин.

Они обменялись быстрыми взглядами. Мое внезапное спокойствие явно их пугало. Мы сели за стол. Завтрак проходил в тяжелом молчании, прерываемом только звоном приборов.

— Почему ты так оделась? — наконец не выдержал отец, кивнув на мои открытые плечи. — Разве ты не видела вещи в гардеробе?

— Видела, папа, — я кротко опустила взгляд в тарелку, разыгрывая полное смирение. — Но я ничего не нашла. Там были какие-то странные вещи... Наверное, они просто не моего размера. Я не хотела вас расстраивать, просто надела старое. Прости, если это неуместно.

Селин тихонько коснулась руки отца под столом, призывая его к спокойствию. Он тяжело вздохнул.

— Хорошо. Мы решим это позже. А сейчас послушай: я записал тебя и Эмиля в новую школу. Это одна из лучших международных гимназий Стамбула. Завтра ваш первый учебный день.

Школа. Я совсем забыла, что жизнь продолжается и в этом измерении. Учеба здесь? Среди чужих людей, на чужом языке? Но внутри я ликовала. Школа — это выход в мир. Это возможность оказаться за пределами этих стен.

— Конечно, папа, — я кивнула, стараясь не выдать своего воодушевления.

Отец нахмурился, — форма и все книги уже куплены и лежат в твоей комнате. Тебе нужно просто подготовиться к завтрашнему дню. Мы сделаем всё, чтобы вы чувствовали себя как дома.

«Как дома», — повторила я про себя, чувствуя на языке вкус горечи. — «Вы никогда не сделаете это место моим домом. Но вы поможете мне из него сбежать».

Я продолжала завтракать, чувствуя на себе подозрительный взгляд Давида. Он знал меня слишком хорошо, чтобы поверить в эту внезапную кротость. Но сейчас мне было всё равно. Первый акт спектакля прошел успешно. У меня есть цель, и завтра я сделаю первый шаг к своему паспорту и билету в Париж.