Глава 31. Горький гранат.
Звук разбитого фарфора не просто разрезал тишину — он вспорол мне грудь. Осколки моей чашки разлетелись по холодному мрамору, как брызги застывших слез, и в каждом из них отразилось мое искаженное ужасом лицо. Воздух в одно мгновение стал густым, едким, раскаленным свинцом, который я не могла вдохнуть.
— Жена?.. — это слово сорвалось с моих губ бесцветным, мертвым шелестом. Оно обожгло мне горло, оставив вкус пепла и старой крови.
В эту секунду всё вокруг начало рушиться с оглушительным грохотом. Весь мой мир, который я так бережно склеивала в Париже, превратился в пыль. Я смотрела на отца, и передо мной стоял чужой, страшный человек. Он предал ее. Он стер маму, как ненужную запись на полях, заменив ее этой женщиной. Всего два года... Два года — это вечность для того, кто любит, и ничтожный миг для того, кто хочет забыть.
Я видела маму. Я видела её бледные, почти прозрачные руки на белой простыне. Я слышала тот последний, захлебывающийся вздох её измученных легких, который до сих пор преследует меня в кошмарах. Я помнила, как её пульс — слабый, затухающий — окончательно замер под моими пальцами. Этот звук тишины был самым громким в моей жизни. А он... он нашел замену.
Селин. Это имя ощущалось на языке как яд. Она стояла там, в своем безупречном платке, с этими кроткими, медовыми глазами, которые смотрели на нас с непрошеной нежностью. Она стояла на мамином месте. Она дышала тем воздухом, который принадлежал маме. Она улыбалась губами, которые целовал мой отец — тот самый человек, что клялся маме в вечной верности.
— Как ты мог?! — мой крик разорвал пространство, вибрируя в каждой колонне этого проклятого замка. — Сюрприз?! Ты называешь это предательство сюрпризом?! Ты привез нас сюда, чтобы мы посмотрели, как ты танцуешь на её могиле?!
Отец побледнел, его лицо осунулось, став похожим на восковую маску. Селин испуганно прижала ладонь к губам, и этот её жест, такой женственный и беззащитный, вызвал во мне волну первобытной, ослепляющей ненависти. Братья замерли, превратившись в безмолвные тени.
— Ты лгал нам! — я задыхалась, слова вылетали вместе с рыданиями, разрывая мне связки. — Ты бросил нас в Париже! Ты оставил нас без копейки, без опоры, заставив тетю Изабеллу делить с нами последний кусок хлеба, а сам в это время строил здесь это... это золотое гнездо для своей новой игрушки?! Ты забыл её запах?! Ты забыл вкус её имени?!
Я чувствовала, как внутри меня что-то окончательно лопнуло. Это была не просто злость, это была агония души. Я хотела броситься на Селин, сорвать с неё этот платок, выцарапать из её глаз это спокойствие, но Давид и Зейн железной хваткой вцепились в мои локти. Я билась в их руках, извиваясь, выкрикивая проклятия, которые копились во мне всю дорогу. Я хотела разрушить этот дом, стереть его с лица земли вместе с этим фальшивым счастьем.
— Отпустите! Мне не нужна другая мать! Я ненавижу тебя, папа! Ты убил её во второй раз! Своими собственными руками! — мой голос сорвался на нечеловеческий хрип.
Силы внезапно покинули меня, словно кто-то выдернул стержень, на котором я держалась. Я рухнула на мраморный пол, и его ледяная твердость была единственным честным чувством в этом доме лжи. Я уткнулась лицом в ладони, содрогаясь от рыданий, которые выворачивали меня наизнанку.
Сквозь пелену слез я видела, как отец, обняв Селин за плечи, уводит её прочь. Он защищал её. От меня. От правды.
Затем чьи-то чужие, холодные руки подняли меня. В глазах всё поплыло, превращаясь в калейдоскоп из белых стен и золотого декора. Я почувствовала резкий укол в предплечье. Холодная, маслянистая жидкость потекла по венам, мгновенно сковывая мою ярость, превращая мои крики в невнятный шепот, а боль — в вязкую, серую мглу.
Я смотрела в одну точку на потолке, пока он не начал кружиться в безумном танце. Мои веки налились свинцом, становясь невыносимо тяжелыми. Я больше не могла бороться. Последнее, что я помнила перед тем, как окончательно провалиться в душную темноту, — это лицо Давида. Он смотрел на меня с бесконечной, убивающей жалостью, и в этой жалости была его горькая правота.
Стамбул начал убивать меня в первый же час.
Виктор
Я стоял у окна столовой, глядя на то, как сумерки медленно опускаются на Босфор, окрашивая воду в цвет застывающей крови. В ушах всё еще стоял крик Розы — моей единственной дочери, моей маленькой принцессы, которая только что посмотрела на меня так, словно я был её злейшим врагом. Я ожидал слез, ожидал недоумения, но эта яростная, испепеляющая ненависть в её глазах... она прошила меня насквозь, оставив в душе рваную рану.
За столом сидели мои сыновья. Трое мальчиков, в чьих взглядах читалась смесь страха, недоверия и немого вопроса. Давид сжимал кулаки, Зейн нервно теребил край скатерти, а маленький Эмиль выглядел так, будто весь мир, который он знал, только что рухнул на его глазах.
— Папа, что с ней? — голос Давида был резким, вибрирующим от напряжения. — Что это был за укол? Что вы с ней сделали? Она просто... просто обмякла.
Я обернулся, стараясь придать своему лицу спокойствие, которого внутри не было и в помине.
— Успокойтесь, сыновья мои. С Розой всё будет в порядке, — я сел во главе стола, чувствуя на себе их тяжелые взгляды. — Это был мягкий седативный препарат. Врач ввел его, чтобы купировать истерику. Её сердце не выдержало бы такого накала... она была на грани обморока от собственного гнева. Сейчас она спит в своей комнате. Это просто сон. Ей нужно время, чтобы её разум догнал реальность.
Я на мгновение закрыл глаза, вызывая в памяти образ Селин, которая сейчас, вероятно, плакала в нашей спальне.
— Простите меня за всё это, — я обвел их взглядом, полным искреннего раскаяния. — Я виноват перед вами. Два года я жил в разлуке с вами не потому, что хотел этого. Когда я уехал из Франции, у меня в кармане была лишь горсть надежд. Меня больше не хотели брать на работу в Париже — после смерти вашей матери я стал тенью самого себя, я совершал ошибки, я добровольно уволился, не в силах смотреть на чертежи, которые мы когда-то обсуждали с ней. Изабелла кормила нас два месяца... мне было невыносимо стыдно смотреть ей в глаза. Я — ваш отец, но я стал иждивенцем.
Я сцепил пальцы в замок.
— Тетя Изабелла предложила мне попробовать начать здесь, в Стамбуле, через связи её мужа. Она предлагала мне жениться ради денег, но я отказался — я не мог предать память о вашей матери ради выгоды. Я приехал сюда нищим. Натаниэль дал мне крошечную однокомнатную квартиру, где я спал на полу. Два года я работал по двадцать часов в сутки. Бизнес пошел в гору, я рискнул — и выиграл. Всё это: этот дом, охрана, машины, ваша будущая учеба — это результат того ада, через который я прошел один, чтобы вы ни в чем не нуждались.
Я хотел продолжить, но маленький Эмиль, надув губы и скрестив руки на груди, вдруг выпалил: — И жену ты тоже купил за два года?
В другой ситуации я бы рассмеялся, но сейчас я лишь печально улыбнулся. Зейн и Давид не выдержали и прыснули, этот нервный смех на мгновение разрядил густую атмосферу горя.
— Нет, сынок, — я покачал головой. — Сердцу не прикажешь. Я встретил Селин на одном из строительных объектов, она работала там ландшафтным дизайнером. Я думал, что в моем сердце выжженная пустыня, что после вашей матери там не вырастет ни одного цветка. Но Селин... она напомнила мне её. Своей тишиной, своей добротой. Она не манипулятор, она не претендует на место вашей матери. Она просто полюбила разбитого человека и помогла ему собрать себя по кусочкам. Она ждала вас с таким трепетом... она хотела стать вам другом.
Эмиль внимательно посмотрел на меня, его брови смешно сошлись у переносицы. — Папа, а почему эта женщина... Селин... она так странно платком голову завязывала? Она болеет? Или ей холодно?
Я на мгновение замялся, чувствуя, как внутри нарастает необходимость открыть им последнюю, самую важную дверь.
— Нет, Эмиль, она не болеет, — я выдохнул, глядя в честные глаза своих детей. — Селин — мусульманка. Для неё этот платок — символ скромности и верности Богу. Она живет по законам Ислама, и именно её вера помогла мне обрести покой, когда я был готов сдаться. Понимаете... за эти два года здесь, в этой культуре, рядом с ней... я нашел ответы на вопросы, которые не давали мне дышать после смерти мамы. Я нашел смысл в смирении перед судьбой.
Я посмотрел на сыновей, видя в их глазах немое изумление. Наступила тишина, прерываемая только тихим звоном приборов, которые домработницы начали расставлять на столе.
— Вы не голодны? — спросил я, пытаясь сменить тему. — Еще как голодны, — признался Зейн, и остальные согласно закивали.
На стол начали подавать еду: ароматный плов, кебабы, свежую зелень. Запах был божественным, и я видел, как мои мальчики, несмотря на стресс, начали жадно есть. В этом было что-то первобытное и правильное — жизнь продолжалась, несмотря на руины в их душах.
— Мы понимаем тебя, отец, — вдруг сказал Давид, отложив вилку. Он посмотрел на меня взглядом мужчины, а не ребенка. — Ты не обязан был до конца жизни оставаться одиноким. Нам трудно, Розе будет еще труднее, но... мы принимаем твой выбор. Спасибо, что вытащил нас из той безнадеги.
Я встал и подошел к ним. Мы обнялись — крепко, по-мужски. Я чувствовал, как ко мне возвращается тепло. На счет Розы я знал — впереди долгая битва. Она — кремень, она — душа нашей семьи, и её рана затянется не скоро. Но я был готов ждать.
— Я искренне хочу, чтобы вы попробовали узнать Селин, — сказал я, возвращаясь на свое место. — Она — часть моей жизни теперь. И есть еще кое-что, что вы должны знать, прежде чем мы пойдем спать.
Я посмотрел на них, чувствуя невероятную легкость от того, что правда наконец сказана.
— Я принял её веру не только на словах. Я тоже принял Ислам.