Не та Роза

Серый, холодный свет парижского рассвета несмело просочился сквозь маленькое окно чердака, разрезая густые тени ночи. Я открыла глаза, и реальность не сразу обрушилась на меня — сначала пришло странное ощущение тяжести и тепла. Память возвращалась медленными, болезненными вспышками: щелчок засова, его надломленный голос, признания, от которых выгорала душа, и то, как мы оба, измотанные этой эмоциональной экзекуцией, в конце концов уснули, не разжимая объятий, с мокрыми от слез ресницами.

Я боялась пошевелиться. Луи всё еще спал, и сейчас он не был похож на того пугающего, разрушенного человека из ночного кошмара. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, мерно и глубоко вдыхая запах моей кожи. Его черты разгладились, губы были чуть приоткрыты, а ресницы казались непривычно длинными на фоне бледной кожи. Сейчас он спал как младенец — беззащитно, сладко, словно во сне он наконец нашел то умиротворение, в котором ему отказывал разум наяву. Мое сердце дрогнуло от этой картины; я чувствовала себя хранительницей его самого хрупкого секрета.

Но время, наш вечный враг, неумолимо двигалось вперед. Нужно было уходить. Нужно было превращаться обратно в Розу, которая улетает в другую жизнь.

— Луи... — шепнула я, коснувшись его волос. — Луи, проснись. Пора.

Он что-то невнятно пробормотал, не открывая глаз, и только плотнее прижался ко мне, обхватив меня рукой так, словно я была его личным якорем в этом зыбком мире снов. В груди смешались радость от того, что он рядом, и острая, колючая грусть от осознания, что этот кокон вот-вот лопнет.

— Луи, вставай, — я чуть приподнялась, пытаясь высвободиться. — Мне нужно идти, собирать чемоданы. Давай, отпусти меня.

Он наконец приоткрыл один глаз, и в нем промелькнула искра того самого прежнего Луи — ироничного и немного вредного. Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке.

— Чемоданы? — переспросил он хриплым спросонья голосом. — Нет, я провел расчеты. Согласно теории вероятности, если я не разожму руки в ближайшие сорок лет, твой самолет улетит пустым, и мир от этого не рухнет.

— Луи, это не смешно! — я попыталась подавить смешок, хотя внутри всё трепетало. — Меня потеряют. Отпусти!

— Не думаю, что это технически возможно, — продолжал он, шутливо усиливая хватку и утыкаясь носом мне в макушку. — Кажется, я прирос к тебе за эту ночь. Это биологический феномен, Роза. Тебе придется взять меня с собой в качестве ручной клади.

Я все-таки рассмеялась, и этот смех, после ночных слез, был как глоток чистой воды. С трудом, используя все свои силы, я наконец заставила его подняться. Мы быстро привели себя в порядок, стараясь не смотреть друг другу в глаза слишком долго — там всё еще было слишком много вчерашней боли.

Мы осторожно открыли засов и вышли с чердака. Идиллия тишины закончилась мгновенно. Снизу, с лестничных пролетов, доносился настоящий хаос: хлопанье дверей, громкие голоса братьев, грохот чего-то упавшего. В воздухе витал запах кофе и паники.

На втором этаже мы буквально столкнулись с тетей Изабеллой. Она проносилась мимо с охапкой каких-то вещей, её прическа была слегка растрепана, а в глазах горел огонь организаторского безумия. Заметив нас, она резко затормозила, окинув меня коротким, подозрительным взглядом.

— Роза, дорогая! Ты только проснулась? — воскликнула она, всплеснув руками. — О боже, мы горим! Луи, и ты здесь? Отлично! Живо помоги ей собраться, времени в обрез!

Я замерла, пытаясь осознать масштаб катастрофы.

— Тетя, но ведь еще есть время... Рейс завтра...

— В том-то и дело, что нет! — перебила она, уже начиная подталкивать меня в сторону моей комнаты. — Виктор позвонил утром. Рейс перенесли на после обеда, авиалинии что-то напутали, или погода... в общем, они летят сегодня, а не завтра! Виктор сказал брать только самое необходимое. Только нужные вещи! Остальное купите на месте, в Стамбуле он уже всё распорядился устроить. Не вздумайте тащить гору чемоданов, мы просто не успеем их оформить!

Она говорила так быстро, что слова сливались в один сплошной поток. — Все, бегом! Луи, проследи, чтобы она не забила сумки всяким хламом! Пять минут на всё! — скомандовала она и умчалась вниз, выкрикивая имя Эмиля.

Мы с Луи переглянулись. Секундное замешательство — и мы, подхваченные этим вихрем общей спешки, бросились по коридору в мою комнату. Сердце колотилось уже не от лирики, а от адреналина. Началось. Отсчет пошел на минуты.

Мы влетели в мою спальню, и я первым делом распахнула шкаф, чувствуя, как внутри всё сжимается. Это были последние мгновения в этих стенах, и теперь нам предстояло упаковать мою парижскую жизнь в один-единственный чемодан.

Мы влетели в мою спальню, и я первым делом распахнула шкаф. Воздух в комнате казался застывшим, замершим в ожидании финала. В голове пульсировала мысль: «Пять минут». Всего пять минут, чтобы упаковать два года жизни, сотни воспоминаний и всё то тепло, которое я обрела в этом доме.

Я начала лихорадочно вытаскивать из шкафа вещи: любимый мягкий свитер, пару платьев, джинсы. Пальцы не слушались, они дрожали, путаясь в ткани. Луи стоял рядом. Его присутствие ощущалось как невидимый якорь. Он не поддался общей панике, царившей внизу; в каждом его движении была сосредоточенная, почти болезненная готовность помочь.

Я схватила с туалетного столика свою косметичку, пытаясь запихнуть туда палетки и флаконы.

— Роза, остановись, — его голос, спокойный и глубокий, на мгновение перекрыл шум, доносившийся из коридора. — Зачем тебе всё это?

Я обернулась, прижимая к груди пудру, словно это была величайшая ценность. — Как зачем, Луи? Я должна выглядеть... ну, нормально.

Он сделал шаг ко мне и мягко перехватил мои руки. Его взгляд — внимательный, изучающий — скользнул по моему лицу: заспанному, с покрасневшими от ночных слез глазами, но такому родному для него. — Ты же знаешь, я не терплю логических ошибок, — он едва заметно улыбнулся, и в уголках его глаз промелькнула тень той нежности, которую он открыл мне на чердаке. — Тратить место в чемодане на то, что пытается скрыть твою истинную суть — это стратегический промах. Ты прекрасна без этого, Роза. Ты и так... слепишь меня.

Я почувствовала, как к щекам прилил жар, и на миг суета отступила. Но Луи уже переключился на деловой лад. Он начал аккуратно складывать мои вещи в чемодан, проверяя каждую. — Это нужно? — он поднял длинный шелковый шарф. — Да, положи... — я бросилась к шкатулке, стоявшей на комоде. — Мне нужно найти их.

Я начала лихорадочно перебирать украшения. На самом дне, под ворохом бижутерии, я искала самое сокровенное. Сначала пальцы нащупали заколку с маленькой розой — ту самую, которую Луи когда-то, в один из редких моментов своей открытости, зацепил мне в волосы. Это было так давно, но я берегла её как символ того, что «ледяной гений» способен на спонтанные жесты.

А затем я выудила тонкую золотую цепочку с кулоном-снежинкой. Это была вещь моей мамы. Каждый раз, когда я касалась холодного металла снежинки, мне казалось, что я чувствую её поддержку. В Стамбуле мне это будет нужно больше всего на свете. Я прижала эти вещи к сердцу, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Луи наблюдал за мной, и я видела, как он узнал эти предметы. Он замер, словно какая-то мысль пронзила его насквозь. Его лицо стало странно сосредоточенным, почти торжественным. — Подожди здесь. Я на секунду, — бросил он и быстро вышел из комнаты, не дожидаясь моего ответа.

Я осталась одна среди разбросанной одежды, сжимая в ладони мамину цепочку и его заколку. Снизу доносились крики Давида, шум передвигаемой мебели, но здесь, в моей спальне, время снова стало тягучим.

Луи вернулся так же стремительно, как и ушел. Он вошел в комнату, пряча правую руку за спиной. Его походка была медленной, а взгляд — немного смущенным, что совершенно не вязалось с его привычной маской уверенности.

— Закрой глаза, — тихо попросил он. Я послушно зажмурилась. Раздался шорох, а затем я почувствовала, как в мои руки опустилось нечто очень мягкое.

— Открывай.

Я открыла глаза и увидела маленького, пузатого плюшевого пингвина с ярко-оранжевым клювом. Он выглядел трогательно и нелепо в этой напряженной обстановке.

— Пингвин? — я не смогла сдержать слабой улыбки.

— Я обыскал весь игрушечный магазин, — Луи отвел взгляд, и я заметила, как он нервно сжал пальцы.

— Искал игрушку-снеговика. Хотел найти что-то, что было бы... логичным продолжением нашей истории. Но снеговиков не нашлось. А этот парень... он тоже живет во льдах. Наверное, он напомнит тебе обо мне, когда в Стамбуле будет слишком жарко.

Я прижала пингвина к себе, чувствуя, как он пахнет немного пылинкой и старыми книгами.
— Он идеален. Спасибо, — прошептала я, бережно укладывая игрушку в чемодан, прямо поверх маминой цепочки и заколки.

Последний замок чемодана щелкнул с металлическим звуком, поставив точку в моей парижской главе. Комната стала пустой, словно из неё выкачали жизнь. Луи подхватил сумку, и мы вышли в коридор, где хаос уже достиг своего пика.

Внизу, у самого выхода, тетя Изабелла уже стояла «на посту». Её голос перекрывал шум работающего двигателя такси у порога.
— Документы! — закричала она, хлопая в ладоши. — Зейн, Давид, Роза! Проверьте паспорта, билеты! Всё ли на месте? Виктор не простит, если мы опоздаем из-за забытой бумажки!

Мы все начали лихорадочно хлопать себя по карманам. В этот момент я почувствовала руку Луи на своей талии — он стоял так близко, что я слышала его сбивчивое дыхание.

Я опустилась на низкую банкетку, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Мои белые кроссовки стояли рядом — чистые, приготовленные специально для долгого пути. Я начала медленно зашнуровывать их, сосредоточенно затягивая узлы, словно это было самым важным делом в мире. На мне были легкие светлые брюки и тонкая льняная рубашка, рукава которой я закатала до локтей. Волосы я наспех собрала вверх, закрепив их той самой заколкой с маленькой розой. На шее я ощущала привычную тяжесть маминой золотой цепочки со снежинкой — мой единственный оберег, который я то и дело трогала кончиками пальцев.

Рядом со мной Давид, хмурый и сосредоточенный, резкими движениями затягивал шнурки своих кожаных кед. Он выглядел подчеркнуто собранным: темно-синие чиносы, белая футболка из плотного хлопка, подчеркивающая его широкие плечи, и дорогие часы на запястье, на которые он поглядывал каждую минуту. Его челюсти были плотно сжаты, а во взгляде читалась суровая решимость поскорее закончить с формальностями прощания.

Зейн, напротив, был воплощением легкого беспокойства. Он стоял, опершись на комод, в свободных темных брюках и футболке с каким-то архитектурным принтом. На ногах у него были яркие дизайнерские кроссовки. Он то и дело проверял свой рюкзак, поправлял ремень и перекидывал через плечо чехол с ноутбуком, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

Маленький Эмиль был единственным светлым пятном в этой напряженной сцене. Одетый в короткие шорты и полосатую футболку, он с азартом натягивал свои кроссовки на липучках, сидя прямо на полу. Его лицо сияло предвкушением: для него это не было концом, это было началом чего-то грандиозного.

Луи стоял у самой двери, почти сливаясь с темным деревом косяка. На нем были строгие черные брюки со стрелками и тонкая рубашка глубокого серого цвета, воротник которой был расстегнут на одну пуговицу. На его ногах были безупречно отполированные оксфорды. Он выглядел неестественно неподвижным, словно статуя. Солнечный свет падал на его профиль, подчеркивая резкие скулы и бледность кожи, которая после бессонной ночи казалась почти прозрачной. Его руки были опущены вдоль тела, но я видела, как напряжены его пальцы. Он смотрел не на нас, а куда-то сквозь стены дома, и в его взгляде была такая глубина пустоты, что у меня перехватило дыхание.

— Всё, обулись? Выходим! — голос тети Изабеллы разрезал тишину.

Она сама выглядела очень элегантно в легком летнем пальто, наброшенном поверх шелкового платья, но её суета выдавала крайнюю степень волнения. Она быстро подхватила сумку с документами и распахнула дверь.

Мы вышли на крыльцо. Воздух на улице был уже теплым, напоенным ароматом цветущих садов и нагретого асфальта. У ворот стояла её машина, блестя на солнце. Давид и Зейн начали быстро грузить чемоданы в багажник — глухие, тяжелые удары сумок о дно машины звучали для меня как удары колокола.

Мы начали рассаживаться. Изабелла заняла место водителя, Давид сел вперед. Мы вчетвером с Зейном, Эмилем и Луи втиснулись на заднее сиденье. Я оказалась посередине, зажатая между детской непосредственностью Эмиля и ледяным напряжением Луи.

Как только дверь захлопнулась, в салоне воцарилась душная тишина, нарушаемая только рокотом двигателя. Машина плавно тронулась, шурша шинами по гравию, и мы начали медленно удаляться от дома, который на два года стал моим целым миром.

Дом остался позади, превратившись в блеклое пятно в зеркале заднего вида. Мы все втиснулись в машину тети Изабеллы; в салоне было тесно от сумок, запаха кожи и того самого гнетущего ожидания, которое бывает перед большой грозой. Луи сидел рядом со мной, прижатый к двери чемоданами, и я чувствовала холод, исходящий от его плеча, хотя в машине было натоплено.

Дорога к аэропорту казалась бесконечным серым туннелем. Чтобы хоть как-то разрядить эту звенящую тишину, Изабелла начала доставать из бумажных пакетов еще теплые, ароматные шоколадные булочки.
— Ешьте, — настойчиво повторяла она, передавая каждому по свертку и стаканчику кофе. — В самолете еда никуда не годится, а вам нужны силы.

Я взяла свой стаканчик, чувствуя, как тепло картона обжигает пальцы. Шоколад был сладким и горьким одновременно — совсем как это утро. Я видела, как Луи механически держит свой кофе, глядя в окно на пролетающие мимо пригороды Парижа, и его пальцы так сильно сжимали стакан, что он едва не лопнул. Мы не говорили. В присутствии братьев и тети слова казались лишними, почти кощунственными. Весь наш ночной мир на чердаке теперь был спрятан глубоко внутри, под слоями одежды и масок.

Аэропорт встретил нас равнодушным гулом, блеском металла и бесконечными табло. Здесь время окончательно сорвалось с цепи. Регистрация, сдача багажа, досмотр — всё пронеслось как в лихорадочном сне. И вот мы оказались у того самого барьера, за который Луи пройти уже не мог.

Тетя Изабелла достала пакет с круассанами, её руки дрожали.

— Возьмите... на перекус, — её голос сорвался, и она больше не пыталась быть сильной. Слезы крупными каплями покатились по её накрашенным щекам. — И чтобы меня вспоминали! Чтобы писали!

Она начала обнимать каждого, целуя в щеки. Когда она прижала к себе меня и маленького Эмиля, её рыдания стали слышны всему залу ожидания. Я плакала вместе с ней, чувствуя, как из-под ног уходит последняя твердая почва. Париж выталкивал нас из своего сердца.

— Луи, — Изабелла всхлипнула, отступая, — попрощайся и ты.

Он вышел вперед. Лицо его было белым, как мел, а глаза — совершенно сухими и темными. Он по очереди подошел к Зейну и Давиду, обменялся с ними короткими, крепкими объятиями и рукопожатиями. Он даже умудрился слабо улыбнуться Эмилю, потрепав того по волосам. Но когда его взгляд упал на меня, эта улыбка не просто исчезла — она осыпалась пеплом.

Луи шагнул ко мне, и я утонула в его руках. Это объятие было таким долгим и тяжелым, что мне показалось, будто мы срастаемся костями. Он наклонился и коснулся губами моей щеки — поцелуй был мимолетным, но обжигающим. И в этот миг его глаза, его легендарный «лед» окончательно растаял. Слезы предательски покатились по его лицу, оставляя влажные следы. Мой Луи, мой непоколебимый гений, плакал перед всеми, не пытаясь скрыть своего крушения.

— Иди, — прошептал он так тихо, что услышала только я.

Мы развернулись. Давид, Зейн и Эмиль уже двинулись в сторону гейта, волоча за собой ручную кладь. Я сделала несколько шагов, чувствуя, как в груди разрывается невидимая нить. Тяжесть маминой цепочки и заколки с розой тянули меня назад. Я не выдержала.

Я бросила сумку на пол и бегом, не обращая внимания на крики Изабеллы и удивленные взгляды прохожих, бросилась обратно. Я подлетела к Луи, который всё еще стоял на том же месте, не вытирая слез. Я обхватила его лицо ладонями и с силой поцеловала его в одну щеку, затем в другую, впитывая губами соленый вкус его горя. Это был порыв, лишенный логики, — тот самый «хаос», о котором он говорил ночью.

— Я вернусь, — выдохнула я ему в самые губы. — Слышишь? Я вернусь.

Он только судорожно кивнул, не в силах произнести ни слова. Его пальцы на мгновение сжали мои запястья, а затем он сам оттолкнул меня — мягко, но решительно, понимая, что иначе я не уйду никогда.

Я подобрала сумку и пошла к братьям. На контроле я обернулась в последний раз. Луи стоял за стеклянной перегородкой — одинокая, темная фигура в море спешащих людей. Он не махал рукой. Он просто смотрел.

Мы поднялись по трапу. Внутри самолета пахло пластиком и стерильностью. Я села в свое кресло у окна, прижимая к себе рюкзак, в котором лежал плюшевый пингвин. Моторы загудели, самолет начал движение, и вскоре Париж внизу превратился в россыпь крошечных огней, тонущих в облаках. Я закрыла глаза, и единственное, что я чувствовала, — это влажный след от его слез на своей щеке, который, казалось, будет жечь меня до самого Стамбула.