Не та Роза

Щелчок засова в тишине чердака прозвучал для меня как выстрел, ставящий точку в моей прежней, понятной жизни. В этой маленькой комнате под самой крышей, где каждый сантиметр был пропитан холодным интеллектом Луи и его затворническим спокойствием, внезапно стало нечем дышать. Воздух сделался густым, наэлектризованным, пронизанным его отчаянием, которое он больше не мог прятать под маской безразличия.

Я смотрела на него, и моё сердце совершало болезненные кульбиты. Его требование — нет, его приказ — остаться здесь до утра ударил по мне волной жара. Это было слишком. Слишком близко, слишком честно, слишком страшно. Там, внизу, были мои братья, суета сборов, привычный мир, который  должен был улететь за тысячи километров. А здесь был Луи, который за одну ночь превратился из моей опоры в стихийное бедствие.

— Луи... нет, — мой голос сорвался на шепот. Я сделала шаг назад, наткнувшись на стопку книг. — Я не могу. Это безумие. Там Давид, Зейн... они будут искать меня. Изабелла... Что они подумают?

Я потянулась рукой к двери, мои пальцы коснулись холодного металла засова. Мне казалось, что если я сейчас не выйду отсюда, то навсегда останусь пленницей этого чердака, этой боли, этого августа.

— Роза, не смей, — его голос был тихим, но в нем слышался скрежет ломающегося льда.

— Луи, пусти меня! — я дернула задвижку, но он оказался рядом быстрее, чем я успела сообразить.

Его рука, большая и ледяная, накрыла мою ладонь прямо на засове, приглушая звон металла. Он не оттолкнул меня, но его тело стало непреодолимой преградой. Я чувствовала исходящий от него холод, смешанный с лихорадочным жаром. Я подняла голову, намереваясь потребовать, чтобы он отошел, но слова застряли в горле.

Луи разрушался.

Это не было эффектным падением. Это было медленное, мучительное крушение идеальной конструкции. Его лицо, всегда напоминавшее мне античную статую, теперь исказилось от невыносимой внутренней судороги. Глаза, обычно ясные и аналитические, потемнели, в них плескалось что-то первобытное, лишенное всякой логики.

— Ты не уйдешь, — выдохнул он, и его лоб коснулся дверного косяка прямо над моей головой. — Если ты выйдешь за эту дверь, завтрашний день настанет быстрее. А я... я не готов к завтрашнему дню.

Его пальцы, сжимавшие мой локоть, мелко дрожали. Этот безупречный человек, этот гений контроля, сейчас буквально рассыпался на части передо мной. Он не говорил о любви, он не произносил громких слов, но его поза, его прерывистое дыхание, его внезапная неспособность смотреть мне в глаза говорили больше, чем любые признания.

— Пожалуйста... — это слово, совершенно немыслимое в лексиконе Луи, прозвучало как мольба приговоренного. — Просто останься. Не как Роза, которая уезжает в Стамбул. А как человек, который здесь. Сейчас.

Он вдруг опустил голову, пряча лицо в изгибе моей шеи. Я почувствовала его горячее дыхание на своей коже, и мои колени подогнулись. Его руки больше не удерживали меня силой — они цеплялись за меня, как за единственный спасательный круг в штормящем океане. Это была минута его абсолютной, обнаженной слабости. Мой холодный Луи, мой защитник, мой «снеговик» — он таял, и это было самым болезненным зрелищем в моей жизни.

Я поняла, что не смогу уйти. Не сейчас, когда он так беспомощен в своем горе. Моя рука, еще секунду назад тянувшаяся к свободе за дверью, медленно поднялась и коснулась его волос. Они были мягкими, совсем не такими, как его характер.

— Тише... — прошептала я, чувствуя, как по моим щекам все-таки потекли слезы. — Я здесь.

Он не ответил, только сильнее прижался ко мне, словно пытаясь слиться, врасти в меня, чтобы никакие аэропорты и границы не смогли нас разделить. В этой тесной комнате под крышей, среди книг и теней, мы оба понимали: это не начало новой главы. Это отчаянная попытка остановить время, которое неумолимо отсчитывало последние часы нашего общего Парижа.

Луи медленно отстранился, его глаза были сухими, но в них выгорело всё, кроме этой пугающей решимости. Он взял меня за руку и повел к кровати. Мы легли поверх покрывала, не раздеваясь, словно солдаты перед решающей битвой, которой невозможно избежать.

Луи обнял меня со спины, притянув к себе так плотно, что я чувствовала каждый удар его сердца. Оно билось неровно, тяжело. Он уткнулся носом в мой затылок, и я поняла: этой ночью он не уснет. Он будет охранять каждую секунду моего присутствия, пока рассвет не заберет меня у него.

И в этой тишине, нарушаемой только гулом далекого города, я поняла, что Стамбул уже не кажется мне раем. Потому что рай оставался здесь — на этом пыльном чердаке, в руках человека, который боялся тепла больше всего на свете, но сегодня добровольно решил сгореть в нем.

Прошло, кажется, несколько томительных часов, хотя время на чердаке давно перестало подчиняться законам физики. Оно превратилось в липкий, серый туман, в котором существовали только мы двое. Луи лежал позади меня, и его присутствие ощущалось как тяжелый, раскаленный пласт гранита. Его рука, перекинутая через мою талию, не шевелилась, но я чувствовала в ней каждую напряженную жилку. Его дыхание — ровное, но слишком глубокое, чтобы быть сонным — опаляло затылок, заставляя волоски на шее вставать дыбом.

Постепенно оцепенение, в которое я впала от шока, начало проходить, уступая место нарастающему физическому дискомфорту. Одежда, в которой я была — плотные джинсы и рубашка, — казалась теперь непомерно тяжелой и колючей. Мне стало невыносимо жарко от тепла его тела, пропитывающего меня насквозь. Затекшее плечо ныло, а легким не хватало того самого «своего» пространства, которое необходимо каждому живому существу. Мне отчаянно захотелось отодвинуться хотя бы на пару сантиметров к краю кровати, просто чтобы вдохнуть прохладный воздух чердака, не смешанный с его тяжелым парфюмом и запахом отчаяния.

Я осторожно, почти не дыша, попыталась высвободить бедро и чуть сдвинуться вперед. Я двигалась по миллиметру, стараясь быть невесомой, как тень.

Но хватка Луи не ослабла ни на йоту. Напротив, едва я шевельнулась, его ладонь на моем животе напряглась, а пальцы собственнически сжались. Он не спал. Он не просто лежал — он бдил, словно цербер у ворот своего последнего сокровища. Любая моя попытка обрести свободу, даже самую крошечную, пресекалась этим молчаливым, властным давлением.

Я замерла, вслушиваясь в гулкую тишину комнаты. Сердце колотилось где-то в горле. Спустя еще несколько минут невыносимого ожидания, я решилась нарушить это безмолвие.

— Луи?.. — мой голос был едва слышным, надтреснутым шепотом, который, казалось, мог рассыпаться в пыль. — Ты спишь?

Тишина в ответ была такой плотной, что её можно было коснуться рукой. Но через секунду я услышала его голос — низкий, вибрирующий прямо у моего уха, лишенный всякого намека на сонливость.

— А ты бы смогла уснуть на моем месте, Роза? — в этом вопросе было столько ледяной горечи, что я невольно сжалась. — Зная, что каждая секунда твоего сна — это украденное время, которое ты никогда не вернешь?

Я не успела ничего ответить. В следующее мгновение мир вокруг меня резко пришел в движение. Луи, чьи движения всегда были расчетливыми и плавными, вдруг с какой-то первобытной резкостью рванул меня на себя. Он перекатил меня на спину, и прежде чем я успела вскрикнуть от неожиданности, я оказалась лицом к нему.

Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. В полумраке его глаза казались угольными провалами, в которых тлел опасный огонь. Он обхватил меня за талию обеими руками, прижимая к себе так неистово, что из моих легких выбило остатки воздуха. Я вся превратилась в натянутую струну, мои ладони инстинктивно уперлись в его грудь, чувствуя под тонкой тканью бешеный, неровный ритм его сердца. Он не давал мне ни шанса на дистанцию, буквально вминая меня в матрас.

— Куда ты собралась отойти? — прохрипел он, и его взгляд лихорадочно метался по моему лицу, словно он пытался запомнить каждую черточку, каждую пору на моей коже. — На край кровати? В Стамбул? На другую планету?

Его пальцы на моей пояснице сжались до боли, но эта боль была странно отрезвляющей.

— Посмотри на меня, Роза, — приказал он, и его голос сорвался, обнажая ту самую бездну, которую он так тщательно маскировал годами. — Посмотри и пойми: для тебя завтра наступит новый мир. Солнце, шумные улицы, чужие голоса. Ты просто перевернешь страницу. А я... я останусь в этой комнате, где всё пахнет тобой. Я буду сидеть за этим столом и высчитывать вероятности, но ни в одном уравнении не будет твоего имени.

Он на мгновение зажмурился, и я увидела, как на его челюсти заходили желваки. Это было невыносимо — видеть Луи таким неприкрыто раненым.

— Ты думаешь, я железный? Думаешь, я просто холодный разум в дорогом пиджаке? — он снова открыл глаза, и в них была такая концентрированная мука, что у меня перехватило дыхание. — Каждая минута, когда я не чувствую тебя рядом — это уже начало моего персонального ада. Ты хочешь «немножко отойти»? А ты знаешь, что для меня эти пять сантиметров между нами сейчас — это пропасть в миллионы световых лет? Я не дам тебе этой дистанции. Не сегодня.

Он уткнулся лбом в мой лоб, и я почувствовала, как его тело бьет мелкая, едва заметная дрожь.

— Пообещай мне... нет, не обещай, — его голос стал совсем глухим. — Просто запомни это чувство. Запомни, как мне больно тебя отпускать. Чтобы там, когда ты будешь счастлива без меня, у тебя в груди хоть на секунду защемило от осознания того, что ты оставила здесь живой труп.

Его слова ударили меня под дых, заставляя задыхаться от ответной боли. Я не могла пошевелиться, не могла оттолкнуть его, хотя всё мое существо кричало о том, что эта близость разрушает нас обоих. Я просто лежала под ним, парализованная его честностью, чувствуя, как его горячее дыхание смешивается с моими солеными слезами, которые уже невозможно было скрыть.

В голове был полный хаос. Его слова, лишенные всякой жалости к себе и ко мне, резали без ножа, выбивая почву из-под ног. Я смотрела в его темные, лихорадочно блестящие глаза и чувствовала, как внутри меня всё сжимается в тугой, болезненный узел. Что я могла ответить этому человеку? Какое слово могло бы стать пластырем на этой зияющей ране, которую он только что обнажил?

Мне хотелось закричать, что это несправедливо — вешать на меня груз своего будущего одиночества. Мне хотелось возмутиться его эгоистичному желанию привязать меня к своей боли. Но когда я видела, как дрожат его губы, как этот «гений контроля» буквально рассыпается в моих руках, вся моя защита рушилась.

Я знала, что мне тоже будет плохо. Я знала, что буду плакать в самолете, что буду искать его лицо в толпе незнакомого города, что Стамбул поначалу покажется мне чужим и холодным без его ироничных замечаний. Но, глядя на Луи, я с пугающей ясностью осознавала: моя печаль — это лишь тень по сравнению с тем пожаром, в котором он горел сейчас. Моя жизнь продолжится, она закружит меня в новом ритме, а он... он действительно останется здесь, запертый в четырех стенах своих безупречных расчетов, которые больше не приносят ему утешения.

Я медленно подняла руку, которая всё еще упиралась в его грудь, и коснулась его щеки. Кожа была горячей, почти обжигающей.

— Луи... — мой голос надломился, превратившись в едва слышный шелест. — Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я просто закрываю дверь и стираю тебя из памяти, как ненужный файл?

Я сглотнула тяжелый ком в горле, глядя прямо в его израненный взгляд.

— Мне тоже страшно. Мне невыносимо думать, что завтра утром я не услышу твой голос. Мой мир тоже дает трещину, и я не знаю, как буду собирать его на другом берегу... — я сделала короткую паузу, чувствуя, как признание дается мне с трудом. — Но я... я не могу умирать так, как умираешь ты. Наверное, я слабее. Или, наоборот, слишком труслива, чтобы позволить себе такую бездонную боль. Мне бесконечно тяжело, Луи, но то, что ты сейчас говоришь... это пугает меня. Потому что я не знаю, как уехать и оставить тебя в таком состоянии. Это всё равно что бросить раненого посреди поля боя.

Его взгляд на мгновение смягчился, но хватка на талии не ослабла ни на миллиметр. Мои слова о том, что мне тоже больно, казались мне жалкими каплями в его океане.

— Пожалуйста, не говори так, будто ты уже мертв, — прошептала я, и новая слеза сорвалась с ресниц, падая на его ладонь. — Если ты будешь здесь «живым трупом», как я смогу дышать там? Ты просишь меня не забывать эту боль, но ты понимаешь, что просишь меня взять с собой твою гибель? Это слишком тяжелый багаж для одного рейса, Луи. Слишком тяжелый...

Я замолчала, чувствуя, как его сердце под моей ладонью сделало тяжелый, болезненный толчок. Мой ответ не был утешением — он был лишь признанием того, что мы оба тонем, просто он уже коснулся дна, а я еще только ухожу под воду.

Я смотрела на него сквозь пелену собственных слез, и во мне не было ни капли злости — только бескрайняя, выматывающая душу печаль. Мои пальцы все еще подрагивали на его щеке, и я попыталась вложить в это прикосновение всю ту мягкость, на которую была способна, чтобы хоть немного сгладить остроту его слов.

— Луи, послушай меня... — тихо произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, несмотря на дрожь в груди. — Ты говоришь так, будто я выбираю этот отъезд, чтобы причинить тебе боль. Но я... я просто хочу, чтобы всё снова стало правильно. Я так долго жила с этой пустотой внутри, мечтая о дне, когда наша семья снова будет вместе. Я хочу снова завтракать с отцом, видеть, как он улыбается, чувствовать, что я дома не только по прописке, но и по праву. Я хочу этой нормальной, простой жизни, о которой мы все мечтали эти два года. Неужели это преступление — хотеть быть с семьей как прежде?

Я видела, как его лицо дрогнуло при упоминании отца, но он не перебивал. Его взгляд стал каким-то отсутствующим, словно он смотрел не на меня, а внутрь своего разрушенного мира.

— Прости... — вдруг выдохнул он. Этот звук был настолько тихим и надтреснутым, что я не сразу поняла, что он сказал. — Прости меня, Роза.

Его хватка на моей талии внезапно ослабла, став из властной — умоляющей. Он прижался лбом к моему плечу, и я почувствовала, как его плечи начали мелко содрогаться.

— Я эгоист, — его голос теперь доносился откуда-то из глубины, приглушенный тканью моей рубашки. — Я требую от тебя невозможного, пока ты просто пытаешься склеить свою жизнь. Но я не знаю, как заставить этот чертов механизм в моей груди работать правильно. Я годами выстраивал стены, я убеждал себя, что мне никто не нужен, что чувства — это погрешность в расчетах. А потом появилась ты. И эти два года... они были не просто временем. Они были моей единственной жизнью.

Он замолчал, и я почувствовала что-то влажное и горячее, пропитывающее мою одежду в районе ключицы. Мое сердце замерло. Луи... плакал?

Я осторожно отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо, и то, что я увидела, навсегда изменило мое представление о силе. Мой холодный, непоколебимый Луи, мой "снеговик", чье лицо всегда казалось высеченным из камня, сейчас ломался на моих глазах. Его щеки были мокрыми, а в глазах стояла такая невыносимая, первобытная мука, которую невозможно было имитировать.

Это не были скупые мужские слезы. Это было тихое, захлебывающееся горе человека, который слишком долго держал всё в себе и теперь не мог остановить этот поток. Видеть его слезы было почти физически больно, словно я наблюдала за тем, как рушится древний храм.

— Я не справлюсь, Роза, — прошептал он, и его голос сорвался на настоящий всхлип. — Я не смогу смотреть на эти стены и знать, что тебя здесь больше нет. Каждая книга, каждый чертеж на этом чердаке теперь кричит о тебе. Я... я просто не знаю, как мне теперь быть самим собой, если "я" больше не существует без "нас".

Он закрыл лицо руками, пытаясь скрыть свою слабость, но его пальцы дрожали слишком сильно. В этот миг на чердаке не осталось гения или циника. Остался только раненый мальчик. Я притянула его голову к себе, прижимая его лицо к своей груди, и мои слезы смешались с его слезами. Мы лежали в этой тишине, и я понимала: Париж завтра закончится, но эта сцена на чердаке будет преследовать меня до конца моих дней.