Не та Роза

                               Роза

Конец августа в нашем доме всегда ощущался как затянувшийся выдох. Воздух за окном, пропитанный ароматом сухих трав и остывающего асфальта, медленно просачивался в столовую, где мы собрались на ужин. Это был один из тех редких моментов, когда за столом царила хрупкая гармония. Солнечный свет, уже не обжигающий, а мягкий, как топлёное масло, ложился длинными полосами на скатерть, подсвечивая края тарелок.

Изабелла, как всегда, была воплощением деятельной энергии. Она разливала суп, и звон половника о край кастрюли казался метрономом нашей привычной жизни.

— Итак, дети, — начала она, поправляя выбившуюся прядь волос. — Время не ждёт. Нам нужно составить список для школы. Тетради, новые папки, атласы... Эмиль, тебе нужны новые рубашки, ты снова вытянулся. Роза, мы заглянем в тот магазинчик на углу, я видела там потрясающие наборы для графики.

Я кивнула, но мысли мои были далеко. Я чувствовала на себе взгляд Луи — он сидел напротив, его пальцы привычно и ритмично постукивали по краю стола. За эти два года я научилась различать малейшие оттенки его настроения. Сейчас он был спокоен, но в этом спокойствии читалось некое ожидание, свойственное всем нам перед началом выпускного класса.

Зейн ковырял вилкой в тарелке, его взгляд был блуждающим — он всё ещё пытался найти опору после отчисления. Давид, напротив, выглядел сосредоточенным, его молчание после расставания с Хлоей стало более глубоким, мужским. А Эмиль... Эмиль просто уплетал ужин, радуясь последним беззаботным дням.

Тишину, прерываемую лишь звоном приборов, нарушил резкий, бодрый рингтон. Телефон Изабеллы, лежащий на буфете, засветился.

Она взглянула на экран, и её лицо мгновенно осветилось тёплой улыбкой.

— Это Виктор! — воскликнула она, нажимая на громкую связь.

Голос папы ворвался в нашу парижскую столовую, принося с собой шум далёкого, жаркого Стамбула. Это был голос человека, который нашёл своё место, но никогда не забывал, где осталось его сердце.

— Привет, моя семья! — Его голос звучал бодро, с лёгким эхом, характерным для международной связи.

— Папа! — Эмиль чуть не выронил ложку, подавшись вперёд.

Начался привычный хаос. Мы все, перебивая друг друга, спрашивали, как у него дела. Папа смеялся, отвечал на вопросы о погоде, о его новых проектах в Турции. Он спрашивал Зейна о его саде, интересовался успехами Давида, тепло поприветствовал Изабеллу и Луи. На мгновение показалось, что расстояния в тысячи километров не существует. Мы были просто семьёй, разделяющей вечерний звонок.

Но потом его тон изменился. Он стал чуть более официальным, но в нём чувствовалась скрытая радость.

— Послушайте, у меня для вас новость, — произнёс Виктор. — Изабелла, дорогая, мне понадобится твоя помощь. Дела здесь идут отлично, но я понял, что не могу начать этот учебный год, не увидев их.

Я замерла. В груди что-то ёкнуло.

— Я взял билеты на послезавтра, — продолжал папа. — Для моих детей. Зейн, Давид, Роза, Эмиль — вы летите ко мне в Стамбул. Изабелла, пожалуйста, помоги им собраться и отвези их в аэропорт. Во сколько именно — я напишу завтра утром, сейчас мне нужно бежать на встречу, здесь ещё разгар рабочего дня.

В столовой повисла ошеломлённая тишина.

— Я жду вас, — мягко добавил он. — Спокойной ночи всем. Берегите себя.

Связь прервалась. Короткие гудки в тишине комнаты звучали как удары молота.

— Стамбул... — первым выдохнул Эмиль, и его лицо озарилось чистым, незамутнённым восторгом. — Папа забирает нас! Мы летим в Турцию!

Давид и Зейн переглянулись. В их глазах читалось удивление, смешанное с облегчением. Поездка к отцу сейчас, когда земля уходила из-под ног, казалась спасительным кругом. Изабелла уже начала что-то планировать вслух, прикидывая количество чемоданов и время на сборы.

Я тоже улыбалась. Мысль о встрече с папой, о запахе моря и восточных сладостей, о его крепких объятиях была прекрасной. Но это была лишь вершина айсберга.

Я повернула голову и посмотрела на Луи.

Радостный шум братьев стал для меня фоновым шумом, бесконечно далёким. Луи не двигался. Он всё так же сидел напротив меня, но его поза изменилась. Ритмичный стук пальцев прекратился. Его лицо, обычно непроницаемое, словно подёрнулось серой дымкой.

В его глазах, где ещё несколько минут назад отражалось золото заката, теперь застыла холодная, пронзительная грусть. Он смотрел не на меня, а куда-то сквозь стол, словно видел, как между нами внезапно выросла стена — невидимая, но непреодолимая.

Его губы были плотно сжаты. Я знала этот взгляд. Это был взгляд человека, который только что осознал: его мир, который он так тщательно выстраивал по кирпичику в течение семисот тридцати дней, только что дал глубокую трещину.

Мы летели в Стамбул. Мы уезжали. А он... он оставался здесь, в этом доме, который без нас снова станет слишком большим и тихим.

Моё сердце, только что трепетавшее от радости, вдруг налилось свинцом. Я увидела, как он медленно опустил руки под стол, словно пряча их от общего веселья. Эта внезапная меланхолия Луи ударила по мне сильнее, чем любая новость.

Ведь Стамбул означал разлуку. Стамбул означал, что наше «вместе» впервые за два года будет поставлено на паузу. И глядя на его побледневшее лицо, я поняла — для него этот билет был не приглашением в путешествие, а приговором к одиночеству.

— Лу... — прошептала я одними губами, но он не услышал. Он встал, тихо отодвинув стул, и я увидела, как напряжена его спина.

Шум в столовой нарастал, как приливная волна. Эмиль что-то восторженно кричал, Давид уже начал обсуждать с Зейном, какие вещи стоит взять в первую очередь. Атмосфера праздника, внезапного и яркого, заполнила пространство, вытесняя привычную парижскую меланхолию. Но для меня центр притяжения сместился. Я видела только Луи.

Он медленно поднял взгляд. Его лицо было как маска из холодного фарфора — белое, неподвижное, с плотно сжатыми челюстями. Я видела, как он делает глубокий вдох, заставляя себя вернуться в реальность, заставляя свой аналитический ум выстроить правильную, «социально одобряемую» реакцию.

— Поздравляю, — голос Луи прозвучал ровно, но в этой ровности было что-то пугающее, словно струна, натянутая до предела. — Это... отличная новость. Виктор долго к этому шел. Вы заслужили этот отдых.

Он посмотрел на меня. Всего на секунду. В этом взгляде не было поздравления — там была бескрайняя, как ночной океан, растерянность. Он пытался улыбнуться, но уголок его губ лишь дрогнул и опустился.

Изабелла, заметив общую суматоху, жестом пригласила нас сесть обратно. Она сама опустилась на стул рядом со мной, и её лицо стало серьёзным, хотя глаза продолжали сиять тихой радостью. Она накрыла мою ладонь своей — тёплой и надёжной.

— Послушайте меня внимательно, дети, — начала она, и её голос заставил всех замолчать. — Это не просто поездка на каникулы. Виктор звонил мне пару дней назад. Мы долго обсуждали это... Он не хотел говорить раньше времени, пока не уладит все формальности.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Какое-то недоброе предчувствие, острое, как игла, прошило моё сознание.

— Папа решил, что пришло время забрать вас в Стамбул навсегда, — произнесла Изабелла, и каждое её слово падало в тишину кухни, как тяжёлый камень в колодец. — У него там теперь собственный большой дом, его бизнес процветает, и он не хочет и не может потерять эту работу. Он хочет, чтобы вы учились там, чтобы вы были рядом с ним. Чтобы вы снова стали семьёй под одной крышей.

— Навсегда? — переспросил Зейн, и в его голосе прорезалась надежда. — Мы не вернёмся в Париж?

— Только как гости, — улыбнулась Изабелла. — Я так за вас рада! Это новый старт, которого вы все так ждали. Новая жизнь, солнце, море и ваш отец, который наконец-то твёрдо стоит на ногах. Это чудо, дети. Настоящее чудо.

Кухня взорвалась новым всплеском эмоций. Эмиль буквально запрыгал на стуле: «Мы будем жить в Стамбуле! У папы есть дом!». Давид, обычно такой сдержанный, закрыл глаза и облегчённо выдохнул, словно с его плеч свалилась непосильная ноша. Даже Зейн, казалось, мгновенно преобразился — в его взгляде появилась цель, которой ему так не хватало после отчисления.

А я... я чувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. Весь мой мир, который я так старательно собирала по кусочкам эти два года, вся моя «самостоятельность» и мой «путь» — всё это в одно мгновение оказалось перечеркнуто билетом в один конец.

Я медленно повернулась к Луи.

Если до этого он выглядел грустным, то теперь он казался разрушенным. Он сидел, вцепившись пальцами в край стола так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Его шок был осязаемым, почти физическим. Он смотрел на Изабеллу, свою мать, которая так искренне радовалась нашему отъезду, и я видела в его глазах невыносимую боль предательства со стороны судьбы.

Он не был рад. Он не мог быть рад. Для Луи «навсегда» означало окончательную потерю. Конец наших прогулок, конец медового кофе по утрам, конец того безмолвного понимания, которое мы выстраивали семьсот тридцать дней.

Его взгляд метнулся к моей руке, которую всё ещё сжимала Изабелла. Он смотрел на меня так, словно видел тонущего человека, до которого не может дотянуться. В его глазах отражалась катастрофа — тихая, внутренняя, интеллектуальная и сердечная одновременно. Мой строгий, рациональный Луи, который всегда знал ответ на любой вопрос, сейчас выглядел как человек, чей личный горизонт только что стёрли ластиком.

Он был не просто грустен. Он был в трауре по нашему будущему, которое так и не успело начаться.

Радостный смех братьев и восторженные возгласы Изабеллы казались мне теперь кощунством. Как они могли не замечать, что прямо здесь, за этим столом, сердце одного человека разбивается на тысячи мелких, невидимых осколков?

Луи медленно встал. Его движения были механическими, как у сломанной куклы.

— Извините, — голос его был едва слышным, сухим и ломким. — Мне нужно... проверить кое-какие документы к занятиям. Раз вы уезжаете... мне нужно подготовить ваши личные дела для перевода.

Он даже не дождался ответа. Он развернулся и вышел из кухни, и я видела, как дрогнули его плечи. В этом доме, наполненном радостью воссоединения, Луи только что стал самым одиноким существом во вселенной. И я, глядя на его уходящую спину, поняла: мой билет в Стамбул был оплачен его разбитым сердцем.

Радостные крики братьев в кухне стали казаться мне невыносимым, лишенным смысла шумом. Я не могла сидеть там, пока в воздухе всё ещё дрожало эхо того взгляда, которым Луи одарил меня перед уходом. Сердце колотилось в горле, тяжёлое и неспокойное. Я тихо поднялась и выскользнула в коридор, надеясь найти его, но замерла у самой двери, ведущей в холл.

В полумраке коридора стояли две фигуры: Изабелла и Луи. Мама Луи положила руку ему на плечо, её голос был мягким, увещевающим — тем самым тоном, которым успокаивают детей после кошмара. Но Луи не был ребёнком. И его кошмар только что стал реальностью.

— Луи, дорогой, — тихо говорила она. — Я понимаю, это неожиданно, но ты должен быть сильным ради них. Это огромное счастье для Розы и мальчиков. Виктор наконец-то...

Луи резко дёрнул плечом, сбрасывая её руку. Я никогда не видела его таким. Его контроль, его хвалёная выдержка — всё это осыпалось сухой штукатуркой. Он не кричал, нет. Его голос был низким, надтреснутым, полным той самой сдавленной ярости, которая страшнее любого крика.

— Почему? — выдохнул он, и в этом звуке было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Почему ты не сказала мне раньше? Ты знала об этом несколько дней, мама. Ты знала, что Виктор хочет забрать их... навсегда.

— Луи, я просто хотела быть уверенной...

— Уверенной в чём?! — он перебил её, и его голос дрогнул. — В том, что у меня не останется времени даже на то, чтобы осознать это? Они уезжают почти завтра. Не на неделю, не на месяц. Навсегда, мама! Ты понимаешь значение этого слова? Это конец.

Он замолчал на секунду, тяжело дыша. В темноте коридора его глаза казались двумя черными провалами.

— Ты знала, что они для меня значат. Ты знала, что она для меня значит, — его голос упал до едва слышного шепота, но я услышала каждое слово. — И ты молчала.

— Луи, остынь, — Изабелла попыталась подойти ближе. — Тебе нужно успокоиться...

— Мне нужно уйти, — грубо отрезал он, отступая к входной двери. — Я схожу в магазин. Не ждите меня к чаю.

Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. В доме снова стало тихо, но это была зловещая тишина.

Я не раздумывала. Набросив легкий кардиган, я выбежала на улицу. Парижский вечер уже окутал город синими сумерками. Я увидела темный силуэт Луи в конце улицы — он шел быстро, размашисто, его плечи были напряжены так, словно он нес на себе весь груз небесного свода.

Я следовала за ним, стараясь держаться в тени деревьев и выступов зданий. Мои кроссовки почти бесшумно касались тротуара. Зачем я это делала? Я не знала. Мне просто казалось, что если я выпущу его из виду сейчас, он исчезнет навсегда еще до того, как самолет оторвется от земли.

Он свернул за угол, в узкий переулок, где фонари горели через один. Я прибавила шагу, боясь потерять его, и почти бегом влетела за тот же угол...

...и со всего маху врезалась в чью-то грудь. Твердую, как гранит.

Сильные руки мгновенно обхватили мои плечи, удерживая от падения. Я вскрикнула от неожиданности и подняла голову.

Луи стоял прямо передо мной. Он не ушел. Он ждал.

— Долго ты собиралась шпионить за мной, Роза? — его голос был холодным, но в нем слышалась горькая усмешка.

— Я... я не шпионила, Луи, — пролепетала я, пытаясь восстановить дыхание. Моё сердце билось прямо под его ладонями. — Я просто... я испугалась за тебя. Ты так ушел...

Я посмотрела в его лицо. Он выглядел изможденным. Весь его цинизм, вся его броня — всё исчезло, оставив лишь оголенную рану. Мне так отчаянно захотелось увидеть на его губах хотя бы тень той нежности, что была сегодня днем.

— Послушай, — я попыталась улыбнуться, хотя губы дрожали. — Стамбул — это же не другой край галактики. Там есть интернет, там есть самолеты. Мы будем созваниваться каждый день. Я буду присылать тебе фото моря, а ты будешь критиковать мои новые рисунки. Это же просто... просто география, Лу. Мы с этим справимся.

Луи молчал. Его взгляд был тяжелым, почти невыносимым. Он медленно опустил руки с моих плеч и перехватил мой локоть. Его пальцы сжались чуть крепче, чем обычно — не больно, но властно, словно он боялся, что я испарюсь, если он ослабит хватку.

— Хватит, Роза, — отрывисто бросил он. — Не надо этих утешительных сказок. Мы оба знаем, что такое «навсегда». Пойдем домой.

Он развернулся, фактически ведя меня за собой. Мы шли обратно в полном молчании. Город вокруг нас продолжал жить своей жизнью, но для нас двоих пространство сузилось до этого короткого расстояния между нашими телами.

Когда мы подошли к порогу нашего дома, я почувствовала, как внутри всё сжалось от тревоги. За окнами кухни всё еще горел свет, слышались голоса братьев — они паковали чемоданы, они смеялись, они уже были в Стамбуле.

Я хотела остановиться, сказать Луи что-то успокаивающее, прежде чем мы войдем в этот хаос, но он не дал мне и шанса.

Как только дверь за нами закрылась, он, не выпуская моего локтя, целенаправленно повел меня мимо гостиной, мимо Изабеллы, которая хотела что-то сказать, прямиком к лестнице.

— Луи, куда мы? — прошептала я, едва поспевая за его длинными шагами.

Он не ответил. Мы взлетели на второй этаж, а затем к узкой, почти скрытой лестнице, ведущей на чердак — в его святилище, которое он обустроил себе два года назад. Туда не заходил никто, даже его мать. Это был его замок, его лаборатория, его убежище.

Он толкнул дверь и буквально втащил меня внутрь.

На чердаке пахло старой бумагой, медовым кофе и чем-то неуловимо «его» — чем-то прохладным и строгим. В небольшое окно под самым потолком заглядывала луна, заливая комнату призрачным светом. Здесь повсюду были книги, чертежи и те самые конспекты, которые когда-то спасли меня.

Луи отпустил мой локоть и закрыл дверь на засов. Этот звук — щелчок металла — отозвался в моей груди финальным аккордом.

Он повернулся ко мне. Его силуэт на фоне лунного окна казался огромным, почти пугающим в своей решимости.

— Твои братья могут собирать чемоданы и мечтать о море, — сказал он, и его голос в тесноте чердака звучал пугающе глубоко. — Но эта последняя ночь... она не будет принадлежать Стамбулу.

Он указал на свою кровать, застеленную темным покрывалом.

— Ты будешь спать здесь, Роза. Со мной. В этой комнате.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Его взгляд горел какой-то дикой, отчаянной собственнической силой. Это не было просьбой. Это был захват. Его последний способ удержать реальность, которая ускользала сквозь пальцы.