Глава 24. Граната в шоколаде.
Луи
Вечерний Париж задыхался от собственной красоты, но для меня этот воздух был слишком плотным. Я шел по улице, и каждый мой шаг отдавался в висках как ритмичный отсчет перед взрывом.
— Мам, я в пекарню. Куплю свежих булочек к чаю, — бросил я, проходя мимо кухни. Голос прозвучал ровно, механически, как всегда. Мама лишь кивнула, не подозревая, что её «рациональный» сын сейчас находится на грани самого иррационального поступка в своей жизни.
Булочки. Какое жалкое прикрытие для человека, чье сердце готово пробить ребра.
Я свернул в цветочную лавку на углу. Запах роз ударил в лицо — густой, сладкий, почти одурманивающий. Я выбрал белые французские розы. Огромный букет, чьи лепестки казались фарфоровыми в лучах заходящего солнца. Белый — цвет чистоты. Цвет нового начала. Цвет того мира, который я так жестоко разрушил своими словами.
Выйдя из лавки, я направился к парку, и с каждым метром груз вины в моей груди становился всё тяжелее. Я мысленно проклинал себя. Каким же трусом я был сегодня утром. Каким ничтожным подлецом я выглядел, когда превратил тот поцелуй в «эксперимент».
Я закрыл глаза на мгновение, и память тут же подсунула мне те кадры. Утро. Полумрак её комнаты. Роза, прижимающая мою руку к своей щеке во сне. Её кожа была такой нежной, такой беззащитной, а её шепот... она умоляла маму не уходить. Видеть её слезы — это физическая боль, которую не опишет ни одна формула. Когда она плачет, когда её силы сдерживать внутренний ад истощаются, я чувствую, как рушится мой собственный мир.
А потом был поцелуй.
Если бы мама не позвала нас, я бы не остановился. Никогда. Я бы врос в неё, я бы выпил её печаль через эти губы. Я действительно признался ей тогда, в ту секунду между вдохами, но страх... проклятый страх всё испортил. Я испугался, что мое признание станет для неё еще одним ударом. У неё нет отца — он сбежал в Стамбул. Её брат скрывает личную жизнь. Она разбита, она в трауре. Кто я такой, чтобы добавлять к её боли еще и свою любовь?
И я спрятался. Спрятался за шутку, за иронию, за этот мерзкий «анализ пульса». Я видел, как погасли её глаза, и в тот момент я ненавидел себя больше, чем когда-либо. Но одна мысль не давала мне покоя весь день: она не сопротивлялась.
Когда я наклонился к ней, она не оттолкнула меня. Она ответила. Неужели она тоже любит меня? Или это была её встречная шутка? Её месть? Но поцелуй не может лгать. Глаза могут, слова — тем более, но то, как дрожало её тело под моим... это была правда. И сегодня я получу ответ. Настоящий. Без кавычек.
Она сводит меня с ума. Её характер, её ломаная, колючая сила, её красота, которая ослепляет. Даже запах её волос — этот аромат, который остался на моих руках и не дает мне дышать. Я едва стою на ногах, когда она просто смотрит на меня. Когда она, полусонная, назвала меня «красавчиком», в моем мозгу произошло короткое замыкание. Когда она призналась, что мои губы «мягкие»... Господи, Роза, если бы ты знала, что в этот момент мой внутренний лед превратился в кипяток.
Я дошел до парка. Аллея была почти пуста, только старая пекарня неподалеку источала аромат ванили и поджаренной корки. Я сел на нашу скамейку, ту самую, где когда-то мы были просто учителем и ученицей. Белые розы лежали рядом, их аромат казался мне сейчас ароматом самой надежды.
Я вытащил телефон. Мои пальцы, которые всегда идеально слушались меня, сейчас подрагивали. Я найду слова. Я предложу ей всё: свою жизнь, свою верность, свою руку и сердце. Даже если это кажется преждевременным, для меня это единственный логичный исход. Жить без неё — это не жизнь, это существование в вакууме.
Я набрал её номер. Гудки в трубке казались бесконечными ударами молота.
— Роза? — произнес я, когда она ответила. Голос был тихим, лишенным всякой иронии. — Я на месте. Я жду тебя. Приходи.
Я опустил телефон и уставился на вход в парк. Вечерние тени удлинялись, и сердце мое замерло в ожидании той, кто стала моим единственным смыслом, моей прекрасной и невыносимой катастрофой.
Спустя несколько минут, я увидел её издалека. Среди танцующих теней вечернего парка её силуэт казался единственным четким контуром в этом размытом мире. Роза шла не спеша, с той самой гордой осанкой, которая всегда заставляла меня выпрямлять спину в её присутствии. На ней был простой летний сарафан, но для меня она выглядела величественнее любой королевы. Ветер играл с её волосами, и в лучах заходящего солнца они казались сотканными из расплавленной меди и сумерек.
Господи, как же она красива. Это не та красота, которую можно измерить золотым сечением или описать сухими терминами симметрии. Это живая, пульсирующая стихия. Её глаза, в которых сейчас застыла настороженность, её губы, которые я всё еще чувствовал на своих… В каждом её движении была такая невыносимая грация, что у меня перехватило дыхание. Я смотрел на неё и понимал: я не просто люблю её. Я одержим ею. Каждая молекула моего существа, каждый нейрон моего мозга теперь принадлежали ей. Моя любовь к ней была похожа на гравитацию — невидимая, неоспоримая и заставляющая всё моё существо вращаться вокруг одной единственной планеты по имени Роза.
Я резко спохватился и спрятал букет белых роз за спинку скамьи. Еще рано. Сначала я должен вымолить прощение. Сначала я должен стереть тот яд, который сам же впрыснул в наше утро. Я чувствовал, как внутри меня всё сжимается от страха. Я, Луи, который никогда не боялся экзаменов, комиссий или публичных выступлений, сейчас едва не терял сознание от мысли, что одно неверное слово — и я окончательно разрушу ту хрупкую нить дружбы, которая еще связывала нас. Мои идиотские шутки… я чуть не сжёг мост, по которому собирался идти к ней всю жизнь.
Она подошла ближе и остановилась в паре метров. Между нами было расстояние вытянутой руки, но мне оно казалось пропастью.
— Я пришла, Луи, — тихо сказала она. Её голос был ровным, но в нем слышалась та самая холодная обида, от которой мне хотелось выть. — О чем ты хотел поговорить? У тебя есть еще какие-то результаты «экспериментов»?
Я медленно встал. Каждое движение давалось с трудом, будто я двигался в толще воды.
— Роза… — я сделал вдох, стараясь унять дрожь в голосе. — Посмотри на меня. Пожалуйста.
Она неохотно подняла взгляд. Её глаза были полны тихой грусти, и это было для меня хуже любой пощечины.
— Я хочу извиниться. По-настоящему. Без масок, без иронии, без этого проклятого цинизма, которым я привык защищаться. То, что я сделал утром… то, что я наговорил за завтраком… это было низостью. Я испугался собственной слабости и решил ударить первым, чтобы ты не увидела, насколько я беззащитен перед тобой. Прости меня. Я был трусом, Роза. Самым настоящим, жалким трусом.
Она молчала. Я видел, как она борется с собой. Секунды тянулись как часы. Я продолжал говорить, изливая всё то, что копилось в душе: я просил прощения за каждую едкую шутку, за каждый холодный взгляд, за то, что заставлял её сомневаться в себе. Я готов был стоять перед ней на коленях, если бы это помогло вернуть хотя бы каплю того доверия, что было между нами раньше.
Наконец, Роза тяжело вздохнула. Её плечи чуть опустились.
— Ты невыносим, Луи, — прошептала она, и в её голосе наконец-то прорезалась тень прежней теплоты. — Ты ломаешь меня, а потом склеиваешь этими своими речами. Ладно… я прощаю тебя. Но только попробуй еще раз назвать мои чувства «экспериментом».
Мир вокруг меня мгновенно обрел краски. Я почувствовал, как с сердца упал огромный камень. Настал момент. Тот самый момент, ради которого я здесь.
Я медленно завел руку за спинку скамьи и достал букет. Ослепительно белые розы, нежные и ароматные, предстали перед ней. Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.
— Роза, — мой голос стал глубже, серьезнее. — Я пригласил тебя сюда не только для извинений. Есть кое-что, что я должен был сказать тебе еще в тот вечер на выпускном. Кое-что, что я осознал в ту секунду, когда впервые увидел тебя. Я…
Я набрал в легкие воздуха, чтобы произнести те самые слова, чтобы предложить ей свою руку, своё сердце, всё своё будущее без остатка…
— Роза? Дети?
Этот голос ударил по моим нервам сильнее, чем раскат грома. Я замер, не успев договорить самое важное. Мы оба резко обернулись.
В паре метров от нас, в дорожном плаще, с чемоданом в руке и уставшей, но сияющей улыбкой на лице, стоял Виктор. Отец Розы. Тот, кто должен был быть в Стамбуле.