Глава 23. Крем-Брюле.
Я спускалась по лестнице, и каждая ступенька отдавалась в моей голове коротким, сухим ударом. Гнев — холодный и расчетливый, совсем как у него — вытеснил недавние слезы. Если Луи хочет играть в «эксперименты», если он думает, что может безнаказанно вскрывать мою душу и называть это шуткой, то он сильно недооценил ученицу, которую сам же и тренировал целый месяц.
Я вошла на кухню с идеально прямой спиной. За столом уже сидели все: Зейн, уткнувшийся в планшет с тестами, Эмиль, воюющий с хлопьями, и Изабелла, разливающая кофе. Луи сидел на своем привычном месте, сменив помятую футболку на свежую, темно-синюю. Он выглядел так, будто только что вернулся с утренней пробежки — свежий, собранный, невозмутимый.
— Наконец-то! — воскликнула Изабелла, бросив на меня беглый взгляд. — Роза, садись быстрее. Луи сказал, ты никак не могла найти свою цепочку. Нашла?
Я скользнула на стул прямо напротив Луи. Наши взгляды встретились на долю секунды. Он едва заметно приподнял бровь, ожидая моей неловкости или обиды. Но я лишь ослепительно, почти хищно улыбнулась.
— Да, тетя Изабелла, — ответила я, беря нож и начиная медленно намазывать масло на тост. — Цепочка запуталась в совершенно неподходящем месте. Но Луи так... профессионально помог мне её распутать. Я даже удивилась, насколько он опытен в таких деликатных делах.
Давид, который как раз заходил на кухню, поперхнулся водой. Зейн поднял глаза от планшета. Луи замер с чашкой кофе у самых губ. Его глаза сузились. Мой ход.
— Луи вообще очень внимателен к деталям, — продолжала я, не сводя с него пристального взгляда. — Знаете, он сегодня проводил надо мной «психологический тест» прямо в комнате. Хотел проверить, насколько быстро у меня поднимется пульс.
— Тест? — Изабелла нахмурилась, переводя взгляд с меня на сына. — Луи, ты мучаешь девочку с самого утра своими анализами? Оставь это для своих профессоров.
— Я просто забочусь о её эмоциональном интеллекте, мама, — спокойно ответил Луи, но я заметила, как его пальцы чуть крепче сжали ручку чашки. — Роза слишком склонна к драматизации.
— О, я бы так не сказала, — я откусила кусочек тоста, продолжая смотреть ему прямо в зрачки. — Напротив, я сегодня поняла, что в некоторых ситуациях я могу быть абсолютно... бесстрастной. Даже когда кто-то пытается подобраться слишком близко. Это было даже забавно. Знаешь, Луи, твой эксперимент показал, что ты сам... немного переигрываешь. Твои руки так дрожали, когда ты распутывал замок. Я уж подумала, ты боишься простых украшений.
По столу пронесся тихий шепот удивления. Давид опустил глаза в тарелку, пряча улыбку. Зейн подозрительно посмотрел на Луи.
Лицо Луи оставалось каменным, но на скулах выступили едва заметные пятна. Он не привык, чтобы его оружие использовали против него, да еще и при свидетелях. Он хотел, чтобы я сгорала от стыда, а я сделала его самого объектом насмешки.
— У меня не дрожат руки, Роза, — произнес он тихим, опасным голосом.
— Конечно-конечно, — легко согласилась я, отпивая сок. — Это, должно быть, были просто «вибрации логики», да?
Я наклонилась чуть вперед через стол, сокращая дистанцию, и понизила голос так, чтобы слышал только он, хотя остальные всё равно прислушивались.
— Спасибо за утреннее развлечение, Луи. Это было... — я сделала паузу, изображая задумчивость, — ...мило. Но в следующий раз, если захочешь проверить мой пульс, не обязательно снимать футболку. Это выглядит немного... отчаянно. Будто у тебя закончились другие аргументы.
В кухне повисла звенящая тишина. Эмиль перестал жевать. Изабелла застыла с кофейником в руках, её глаза округлились.
— Луи? — голос Изабеллы стал подозрительно вкрадчивым. — Ты снимал футболку в комнате Розы?
Луи впервые в жизни не нашел моментального ответа. Он смотрел на меня, и в его глазах я увидела вспышку настоящего, первобытного гнева, смешанного с чем-то, что очень напоминало поражение. Я ударила по его самому больному месту — по его репутации безупречного, холодного стратега. Теперь он выглядел в глазах семьи не как гений, а как неловкий подросток, который запутался в собственных интригах.
— Это... было технической необходимостью, мама, — выдавил он, наконец отставив чашку. — Цепочка застряла в ткани.
— Конечно, — поддакнула я с невинным видом. — Техническая необходимость. Как и всё остальное, что делает Луи. Всё по протоколу.
Я встала из-за стола, чувствуя, как внутри всё поет от триумфа. Я не просто выстояла — я заставила его защищаться.
— Спасибо за завтрак, тетя Изабелла. Я пойду в сад, мне нужно подышать воздухом после таких... интенсивных упражнений по психологии.
Я вышла из кухни, чувствуя на своей спине испепеляющий взгляд Луи. Я знала, что за дверью он сейчас получит порцию вопросов от Изабеллы, и это была моя маленькая месть.
Счет один — один, Луи. И кавычки теперь стоят вокруг твоей «невозмутимости».
Я вышла в сад, чувствуя, как утренний воздух — еще влажный, пахнущий скошенной травой и розами — обволакивает мои пылающие щеки. Триумф всё еще бурлил в венах, как игристое вино. Я видела его лицо, видела эту секундную беспомощность в его глазах, когда Изабелла потребовала объяснений. Это было бесценно.
Я отошла к старой скамейке под раскидистой ивой, надеясь, что здесь, в тени, я смогу унять дрожь в руках. Но тишина длилась недолго.
Хруст гравия за спиной заставил меня напрячься. Я не оборачивалась. Я знала этот шаг — твердый, размеренный, уверенный. Луи.
— Ты сегодня превзошла саму себя, Роза, — раздался его голос, холодный и острый, как лезвие скальпеля.
Я медленно повернулась. Он стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы брюк. На его лице не осталось и следа того замешательства, что было на кухне. Теперь там застыла ледяная решимость.
— Я всего лишь применила твои методы, Луи, — я вздернула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Разве ты не этому меня учил? Использовать уязвимости противника? Твоя уязвимость — твоя безупречная репутация в глазах матери. Я просто... нажала на нужную кнопку.
Луи сделал шаг ко мне, и я невольно вжалась в спинку скамейки. Воздух между нами снова загустел, становясь тяжелым.
— Ты думаешь, что выиграла битву, — почти прошептал он, и в его глазах промелькнула опасная искра. — Но ты только что объявила полномасштабную войну. И если ты действительно хочешь играть по-крупному, приготовься к тому, что я перестану быть «профессиональным помощником». В этой войне пленных не берут.
— Я не боюсь тебя, Луи, — соврала я, хотя мое сердце снова начало предательски частить.
— Боишься, — констатировал он с пугающим спокойствием. — И правильно делаешь. Потому что ты до сих пор не поняла главного правила: я никогда не проигрываю.
Он замолчал, внимательно изучая мое лицо, будто запоминая каждую черточку моего гнева. Затем его тон внезапно изменился. Весь сарказм исчез, сменившись чем-то странным, тяжелым и серьезным.
— Мне нужно кое-что сказать тебе, Роза. И на этот раз... — он сделал паузу, и его взгляд стал почти невыносимо пронзительным, — ...на этот раз это не будет шуткой. Никаких анализов, никаких экспериментов. Только факты. Но не здесь. Не в этом доме, где за каждой дверью прячутся уши твоих братьев или моей матери.
Я нахмурилась, пытаясь разгадать его новый маневр. Мой мозг кричал: «Это ловушка!», но сердце, вопреки здравому смыслу, требовало ответов.
— И где же? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— В парке. Рядом с той старой пекарней, где мы покупали круассаны на прошлой неделе. Там есть аллея, где нас никто не потревожит. Сегодня вечером, когда солнце начнет садиться.
Он развернулся, чтобы уйти, но на мгновение остановился, не оборачиваясь.
— Приходи, Роза. Если, конечно, твоя «смелость» не закончилась там, на кухне.
Я смотрела, как он уходит к дому, и чувствовала, что этот вечер изменит всё. Пекарня. Наше место. Тот самый парк, где мы когда-то обсуждали историю, не зная, что сами станем её заложниками. Что он хочет сказать? Это очередная атака в его «войне» или что-то, что он действительно больше не может скрывать за своими формулами?
Я знала одно: я приду. Даже если этот парк станет местом моего окончательного падения.
Потому что иногда шаг навстречу — это не слабость, а единственная форма мужества, на которую способно сердце.