Не та Роза

Тишина стала звенящей. Мое признание застряло в горле, разбившись о реальность. Я посмотрел на Розу — её лицо в мгновение ока превратилось в маску шока и радости, смешанной с той самой старой обидой. План рухнул. Момент был безвозвратно утерян.

Я почувствовал, как внутри всё кричит от разочарования, но мой инстинкт самосохранения и воспитание сработали быстрее. Я понимал, что сейчас не время для предложений руки и сердца. Сейчас время семьи.

Я медленно подошел к ошеломленному Виктору, который переводил взгляд с меня на свою дочь и на огромный букет в моих руках.

— Здравствуйте, Виктор, — произнес я, стараясь вернуть себе хотя бы тень невозмутимости, хотя внутри у меня всё горело. — С возвращением в Париж.

Я протянул ему охапку белоснежных французских роз, которые предназначались для его дочери.
— Это… это вам. В честь вашего приезда. Мы как раз собирались купить булочки, но решили, что цветы будут уместнее.

Виктор удивленно принял букет, его глаза заблестели.
— Луи… Роза… я не ожидал такой встречи!

Я стоял рядом, чувствуя, как белые розы в руках Виктора насмехаются над моим несбывшимся признанием. Я смотрел на Розу, и в моем взгляде была лишь одна мольба: «Подожди. Я еще всё скажу. Я не отступлю».

Вечерний воздух парка, казалось, застыл вместе с моим признанием, которое так и не сорвалось с губ. Я стоял, чувствуя холод в груди, пока Виктор — человек, чьё появление разрушило мой идеальный момент, — принимал из моих рук букет, предназначенный для его дочери. Белые лепестки роз подрагивали в его руках, и я не мог не думать о том, как иронично распорядилась судьба: мои чувства буквально перешли в руки человека, от которого теперь зависело моё будущее с Розой.

Роза стояла неподвижно. Её лицо, только что смягчившееся после моих извинений, снова превратилось в маску. Она смотрела на отца, и в её взгляде была не радость, а колючее, болезненное недоумение.

— Папа? — её голос прозвучал надтреснуто. — Почему ты здесь? Зачем ты приехал?

Виктор поставил чемодан на гравий и сделал шаг к ней. Его лицо осунулось за время разлуки, но глаза светились той теплотой, которую невозможно подделать.

— Как это «зачем», Розочка? — мягко спросил он, протягивая к ней руки. — Я же обещал. Я говорил вам, что каждые каникулы, как только выдастся пара свободных дней, я буду прилетать. Я никогда не говорил, что оставляю вас насовсем. Работа в Стамбуле — это необходимость, но моё сердце... оно всегда в Париже, в нашем доме. Я не оставлю свою семью.

Он подошел вплотную и крепко обнял её, утыкаясь лицом в её волосы. Это было объятие человека, который долго голодал по теплу близких. Но Роза... она не шелохнулась. Её руки безвольно висели вдоль тела. Она застыла, как мраморное изваяние, глядя куда-то сквозь пространство. В её глазах начали скапливаться слезы, они дрожали на ресницах, как капли ртути, готовые вот-вот сорваться.

Она перевела взгляд на меня. В этом взгляде была мольба о помощи, немой вопрос: «Что мне делать? Как мне его простить?».

Я посмотрел ей прямо в глаза. Весь мой эгоизм, всё моё разочарование от несостоявшегося признания отступили. Сейчас она нуждалась не в любовнике, а в брате, в друге, в опоре. Я едва заметно кивнул ей, указывая взглядом на Виктора. Я хотел сказать ей без слов: «Обними его. Ему это нужно так же сильно, как и тебе. Не дай боли победить».

И только после моего кивка плотина прорвалась. Роза судорожно вздохнула, её плечи затряслись, и она наконец вцепилась в плащ отца, пряча лицо у него на груди. Она рыдала — громко, навзрыд, выпуская всю ту горечь, что копилась в ней с момента его отъезда. Виктор прижал её сильнее, качая из стороны в сторону, как маленького ребенка.

Я стоял в паре метров, чувствуя себя лишним в этой сцене семейного воссоединения, но в то же время осознавая свою причастность к ней.

Спустя несколько минут, когда буря немного утихла, мы направились к дому. Я взял на себя чемодан Виктора — тяжелый, пахнущий дорогой кожей и какими-то восточными специями.

— Виктор, — спросил я, когда мы вышли на тротуар, — а почему вы пешком? Из аэропорта обычно берут такси до самого порога.

Он усмехнулся, поудобнее перехватывая мой букет.
— О, меня подбросил коллега на машине. Мы ехали прямо к дому, я уже видел крышу нашего квартала... Но тут я заметил вас двоих в парке. Решил выйти раньше.

Он хитро прищурился, глядя на нас с Розой, и в его голосе промелькнула искра прежнего юмора:
— Признаться, я немного заволновался. Увидел свою дочь, стоящую в сумерках совсем одну с таким серьезным молодым человеком... Подумал, вдруг её кто-то обижает? Пришлось вмешаться.

Я почувствовал, как жар прилил к моим ушам. Если бы он знал, что именно я собирался сказать его дочери за секунду до его появления, его шутка вряд ли была бы такой беззаботной.

— Папа, ты... — Роза вытерла щеку, шмыгнув носом.
— Ты хотя бы предупредил Изабеллу? Или братьев? Давид и Зейн дома, они с ума сойдут от неожиданности.

— Изабелла знает? — добавил я, представляя, какой хаос сейчас начнется на кухне.

Виктор весело покачал головой. — Никого! Ни единой души. Я хотел сделать настоящий сюрприз. Представляю лицо Эмиля, когда он увидит меня в дверях. Изабелла, наверное, заставит меня съесть тройную порцию ужина в наказание за скрытность.

Мы шли по вечерним улицам. Я нес чемодан, Роза шла рядом с отцом, иногда опасливо касаясь его руки, будто проверяя, не исчезнет ли он снова. А я смотрел на её профиль и понимал: мой план признания полностью разрушен. Сегодняшний вечер будет посвящен Виктору, его рассказам о Стамбуле и семейному ужину. Мои розы стоят в вазе у человека, который даже не подозревает, что я претендую на сердце его дочери.

Но глядя на то, как Роза постепенно расслабляется, как в её глазах зажигается свет, которого там не было целый месяц, я понял: я подожду. Моя война подождет. Моя любовь никуда не денется. Если нужно, я буду ждать вечность, пока она снова не посмотрит на меня так, как смотрела этим утром в своей комнате.

Дом уже показался впереди, светясь окнами, за которыми нас ждала буря восторженных криков. Я сжал ручку чемодана крепче. Сюрприз действительно удался. Для всех, кроме меня.

Порог дома мы переступили под аккомпанемент оглушительной тишины, которая длилась всего секунду, прежде чем взорваться хаосом.

— Папа! — Эмиль, мой маленький «секретный агент», первым сорвался с места, едва не опрокинув вазу в прихожей. Он буквально взлетел, вцепляясь в Виктора, обвивая его шею руками с такой силой, будто боялся, что отец — лишь голограмма.

Зейн и Давид вышли следом. В глазах Зейна промелькнуло редкое выражение облегчения, он сдержанно, по-мужски обнял отца, но я видел, как сильно он сжал его плечо. Давид же просто светился, его жизнерадостность наконец-то обрела твердую почву под ногами.

— Ну вот и он, — Изабелла вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она остановилась, глядя на Виктора со смесью ворчливого недовольства и искренней нежности. — Лицо Виктора, которого я не видела почти пять месяцев. Ты хоть понимаешь, какую бурю устроил своим «сюрпризом»? Я чуть не вызвала полицию, когда услышала шаги у двери.

— Прости, Изабелла, — рассмеялся Виктор, передавая ей букет белых роз. — Луи помог мне сгладить вину этими цветами.

Мать бросила на меня быстрый, изучающий взгляд, но я уже надел свою маску непроницаемости. Ужин прошел под знаком бесконечных рассказов. Виктор открыл чемодан, и гостиная наполнилась ароматами кожи, шелка и сладостей. Он привез подарки всем: какие-то невероятные гаджеты для Зейна, редкие книги для меня и гору игрушек для Эмиля.

За столом Виктор упоительно рассказывал о Стамбуле: о том, как его бизнес пошел в гору, о шуме восточных базаров и о том, как тепло его встретили партнеры. Но мои мысли были далеко. Я сидел напротив Розы, наблюдая, как она понемногу оттаивает, как улыбка возвращается на её лицо.

— Кстати, Луи, — Изабелла вдруг подняла бровь, глядя на мои пустые руки. — А где же булочки? Ты ведь ушел именно за ними.

Я замер с вилкой в руке. — В пекарне была... огромная очередь, мама, — соврал я, даже не моргнув глазом. — А потом мы встретили Виктора, и булочки как-то отошли на второй план.

Виктор лишь понимающе усмехнулся и переключил внимание на Зейна, расспрашивая его о колледже и планах на будущее. Вечер тянулся долго. К полуночи Эмиль, не желая отпускать отца ни на секунду, уснул прямо у него в объятиях. Его маленькое лицо было абсолютно спокойным.

Когда пришло время расходиться, в доме началась «территориальная перестановка». Виктор отправился в свою старую комнату, Изабелла решила остаться с Эмилем в его спальне, чтобы присмотреть за ним. Я, как обычно, направился к Давиду, но мой «брат по несчастью» преградил мне путь у самой двери.

— Даже не думай, Луи, — шепнул Давид, его лицо светилось от экрана телефона. — Я обещал Хлое, что мы проговорим всю ночь. Нам нужно обсудить появление твоего отца. Тебе там не будет места, я буду болтать до рассвета. Иди к Зейну.

Я вздохнул и постучал к Зейну. Тот открыл дверь, обложенный чертежами и схемами. — Мест нет, Луи. Я занимаюсь. Если ты ляжешь здесь, я буду спотыкаться об тебя каждые пять минут. Иди в гостиную.

В гостиную? На этот узкий диван, где мне будет страшно от каждого шороха старого дома? Я мог бы надавить на Зейна, сказать, что если он не пустит меня, мне придется проситься к Розе, и он бы наверняка уступил, боясь скандала. Но часть меня — та самая нелогичная, безумная часть — хотела именно этого. Я хотел оказаться в её пространстве. Хотел закончить то, что начал в парке.

Я подошел к её двери. Сердце колотилось в горле. Тук-тук.

Дверь открылась через несколько секунд. Роза уже переоделась в легкую пижаму, её волосы были рассыпаны по плечам. Она выглядела такой домашней, такой... моей.

— Луи? Что случилось?
— Меня выселили, — я постарался придать голосу максимум спокойствия. — Давид на линии с Хлоей, Зейн в окружении чертежей. Гостиная занята вещами Виктора. Мне негде спать, Роза. Можно мне... переждать ночь здесь?

Она ошарашенно захлопала ресницами, переводя взгляд с меня на пустой коридор.
— Здесь? Со мной?

— На полу, разумеется. Я не стесню тебя.

Она помедлила, а потом молча отступила, пропуская меня внутрь. Она достала из шкафа запасную подушку и толстое одеяло. Я начал обустраивать свое место на полу у подножия её кровати. Тишина в комнате была такой густой, что я слышал её дыхание.

Я лег, глядя в потолок. Роза выключила свет и легла в кровать. — Спокойной ночи, Луи, — прошептала она из темноты.

— Роза... — позвал я.

— Да?

Я чувствовал, как слова любви, те самые, что я готовил в парке, снова жгут мне язык. «Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой всегда. Стань моей женой, когда всё это закончится». Я приподнялся на локте, глядя на её силуэт в лунном свете.

— Я... — мой голос дрогнул. Я вспомнил лицо Виктора. Вспомнил его радость. Если я признаюсь сейчас, в этом доме, полном людей, это создаст вихрь, который может всё разрушить. Опять страх. Опять этот проклятый анализ рисков.

— Я просто хотел сказать... спасибо, что впустила, — закончил я, ненавидя себя за малодушие.

— Не за что, Луи, — ответила она, и мне показалось, что в её голосе прозвучало легкое разочарование.

Я лег обратно, сжимая край одеяла. Я был в метре от неё, в её святилище, но всё еще в километрах от того, чтобы сказать правду. Я засыпал с одной мыслью: завтра я не дам Виктору, Изабелле или кому-то еще помешать мне. Завтра она узнает всё.

Тьма в комнате была густой, как патока, но я не спал. Я слушал тишину, которая внезапно сменилась звуком, от которого у меня внутри всё перевернулось. Это был не плач, нет. Это был тихий, надрывный стон во сне, за которым последовала череда быстрых, судорожных вдохов.

Я приподнялся на локте. В слабом свете, пробивающемся сквозь шторы, я увидел, как Роза мечется по подушке. Её лицо было искажено мукой, губы дрожали, а по вискам катились слезы, теряясь в волосах. Она снова была там, в плену своего кошмара, где мама уходила во тьму.

— Роза... — прошептал я, осторожно коснувшись её руки. — Проснись. Это только сон.

Она резко вскинулась, широко открыв глаза. Несколько секунд она просто смотрела на меня, не понимая, где находится, а её грудь тяжело вздымалась. Затем реальность вернулась к ней, и вместе с ней — тихие, горькие рыдания. Она закрыла лицо ладонями, и я почувствовал, как её отчаяние заполняет комнату, лишая меня кислорода.

В этот момент за окном раздался первый тяжелый удар грома. Небо будто сочувствовало ей. Спустя мгновение на крышу обрушился ливень — яростный, стеной, заглушающий все звуки в доме.

Роза подняла голову, прислушиваясь к шуму воды. Её глаза блестели от слез, но в них вдруг появилось какое-то странное, лихорадочное выражение. Она посмотрела на окно, потом на меня.

— Луи... — её голос был хриплым. — Пойдем туда.

— Куда? — не понял я. — На улицу? Роза, там шторм.

— Пожалуйста, — она схватила меня за руку, и её пальцы были горячими. — Я задыхаюсь здесь. Этот дом... эти стены... мне кажется, если я останусь в этой тишине еще на минуту, я просто исчезну. Я хочу почувствовать этот дождь. Я хочу, чтобы он смыл всё это.

Я не мог ей отказать. Никогда не мог.

Мы босиком, стараясь не издавать ни звука, проскользнули мимо спящих комнат Виктора и братьев. Я осторожно открыл дверь в сад, и нас обдал холодный, влажный ветер. Роза первой шагнула на мокрую траву. Её легкая пижама мгновенно пропиталась водой, облепив фигуру, но она не вздрогнула. Она раскинула руки, подставляя лицо под тяжелые струи ливня, и впервые за долгое время я увидел, как её плечи расслабились.

Я подошел к ней сзади. Моя одежда тоже стала тяжелой и холодной, но я чувствовал только её присутствие.

— Ты с ума сошла, Роза, — негромко произнес я, хотя сам чувствовал странное возбуждение от этой стихии.

Она обернулась ко мне. Капли дождя стекали по её щекам, заменяя слезы. Она выглядела такой живой, такой настоящей в этом хаосе.
— Танцуй со мной, Луи, — она протянула мне руки. — Ты ведь хотел этого на выпускном.

Я на мгновение замер, пораженный её смелостью. Моя рука легла ей на талию, другая переплелась с её тонкими пальцами. Мы начали двигаться. Это не был классический вальс в бальном зале под свет софитов. Это было нечто первобытное. Мы кружились по скользкой траве, брызги летели из-под ног, а гром служил нам ритмом.

Я притянул её ближе. Мое лицо было так близко к её уху, что я чувствовал тепло её кожи сквозь ледяные капли. И тогда я запел. Негромко, почти шепотом, но так, чтобы мой голос пробился сквозь шум воды.

— Don't cry, snowman, not in front of me... — слова песни Sia, которые всегда казались мне написанными про нас, потекли сами собой. — Who'll catch your tears if you can't catch me, darling?

Я вел её в танце, и мой голос вибрировал от всего того, что я так и не решился сказать в парке.

— If you can't catch me, darling... Don't cry, snowman, don't leave me this way... A puddle of water can't hold me in its arms, help me...

Роза замерла, её голова покоилась у меня на плече, пока мы продолжали медленно покачиваться под ливнем. Она слышала каждое слово. Я чувствовал, как её пальцы сильнее сжимают мою ладонь.

— I want you to know that I'm never leaving... 'Cause I'm Mrs. Snow and you're Mr. Snow and we're frozen... — я пел, и в этом не было ни капли иронии. Я признавался ей в том, что я тоже замерз, что я тоже сделан из льда, который боится её слез, потому что они заставляют меня таять.

Я пел о том, что мы вместе уйдем туда, где вечно падает снег, где нам не будет больно.

— I love you forever where we'll have some fun... — голос почти сорвался на последней фразе.

Я замолчал. Мы остановились в самом центре сада. Молния осветила её лицо — она смотрела на меня с такой нежностью и болью, что у меня перехватило дыхание. Я хотел продолжить, хотел наконец произнести те самые три слова, которые жгли мне горло, но слова застряли. Я просто смотрел на неё, чувствуя, как дождь соединяет нас в одно целое.

Я прижал её к себе так крепко, как только мог, укрывая от ветра и ночи. В эту секунду я не был «гением» или «холодным аналитиком». Я был просто человеком, который нашел свою единственную пристань в этом шторме. Признание было уже не нужно — оно звучало в каждом моем вдохе, в каждой строчке этой песни, в том, как я держал её, боясь отпустить.

— Луи... — выдохнула она, и в этом звуке было больше смысла, чем во всех моих книгах.

Мы стояли под проливным дождем, дрожа от холода, но внутри меня впервые за всю жизнь пылал огонь, который не смог бы потушить даже этот ливень.