Глава 21. Малиновый леденец.
Я замерла, не в силах пошевелиться. Мой жизнерадостный, «прозрачный» брат Давид сейчас выглядел чужим. В этом жесте было столько отчаяния и обладания, что я почувствовала себя случайным свидетелем чего-то запретного.
Гнев, копившийся во мне всю неделю, вспыхнул с новой силой. Значит, пока я мучилась от одиночества, пока я пыталась склеить осколки нашей семьи, пока я терпела издевательства Луи... Давид находил утешение в этих тайных объятиях? И Луи знал это!
Я не стала прятаться. Я не стала уходить тихо. Громко стуча каблуками по паркету, я резко свернула к ним, нарушая их интимное уединение.
— Значит, вот как выглядит твоя «подготовка к экзаменам», Давид? — мой голос прозвучал как удар хлыста.
Они отпрянули друг от друга так резко, будто их ударило током. Лицо Давида в мгновение ока превратилось из страстного в смертельно бледное. Его глаза округлились от ужаса, а дыхание всё еще было сбитым. Блондинка, — прижала ладонь к губам, её голубые глаза лихорадочно блестели.
— Роза... — Давид сделал шаг ко мне, протягивая руку, но я отшатнулась. — Роза, послушай, я всё объясню...
— Что ты объяснишь? — я почти кричала, и слезы обиды жгли глаза. — Что ты лгал мне три месяца? Что ты притворялся, будто тебе так же тяжело, как и мне, а сам сбегал к ней? А Луи? Он ведь тоже знал, верно? Вы двое заключили пакт за моей спиной! Вы сделали из меня дуру!
Из тени позади меня бесшумно выступил Луи. Я не видела его, но почувствовала его присутствие по тому, как изменился воздух. Он подошел и встал рядом с Давидом, создавая единый фронт. Его лицо было непроницаемым, но в глубине зрачков я увидела редкое для него чувство — сожаление.
— Роза, — тихо произнес Луи, и в его голосе не было привычного сарказма. — Это не было заговором против тебя. Давид просто хотел сохранить хоть один островок покоя, который не был бы разрушен трауром.
— Островок покоя? — я горько рассмеялась. — Ложь — это не покой, Луи. Это предательство.
Давид опустил голову, его плечи обмякли. — Прости меня, Роза. Пожалуйста. Я... я боялся, что ты не поймешь. Боялся, что моя радость покажется тебе оскорблением памяти мамы. Я видел, как тебе больно, и не мог признаться, что я... что я нашел в Хлое спасение.
— Мы оба сожалеем, что скрывали это от тебя, — добавил Луи, и его признание прозвучало весомо. — Я должен был сказать тебе раньше, но дал Давиду слово.
Я смотрела на них — двух самых близких мне людей, которые решили, что я слишком слаба, чтобы вынести правду. Но прежде чем я успела высказать всё, что думаю об их «защите», вперед сделала шаг Хлоя.
Она была удивительно красивой — не той холодной красотой, как у Луи, а какой-то теплой, земной. Она посмотрела на меня не с испугом, а с глубоким, искренним уважением.
— Роза, — её голос был мягким, как шелк. — Пожалуйста, не вини его. Давид говорил о тебе каждый день.
Она подошла чуть ближе, и я увидела, что её глаза светятся восхищением. — Всё это время, пока мы виделись украдкой, я только и слышала: «Роза такая сильная», «Роза справляется лучше всех нас». Я... я искренне восхищаюсь тобой. Твоей стойкостью, тем, как ты держишь на своих плечах весь этот дом. Твоя красота — это не только платье, это та сила, которая горит в тебе. Я всегда хотела познакомиться с тобой, но мы боялись разрушить ту хрупкую тишину, в которой вы жили.
Я замерла. Её слова были такими искренними, что мой гнев начал медленно оседать, оставляя после себя лишь пустоту и усталость. Она не была врагом. Она была просто девушкой, которая любила моего брата и уважала меня, даже не зная лично.
Я посмотрела на Давида — он смотрел на меня с мольбой. Посмотрела на Луи — он ждал моего решения, и в его взгляде я видела готовность принять любой мой удар.
— На сегодня... — я сглотнула комок в горле, — на сегодня лжи достаточно.
Я развернулась, не в силах больше находиться в этом коридоре. — Пойдемте домой. Тетя Изабелла заждалась.
Я шла к выходу, чувствуя, как шелк платья шуршит при каждом шаге. Правда вышла наружу. Давид был влюблен, Луи был соучастником, а я... я больше не была той девочкой, которую нужно защищать от реальности.
Я понимала, что этот вечер изменил всё. И когда мы вышли на ночную улицу Парижа, я знала: за эти «мягкие губы», за этот шантаж и за эту тайную любовь нам всем еще придется заплатить свою цену.
Машина Изабеллы плыла по ночному Парижу, как капсула, изолированная от всего остального мира. Огни фонарей ритмично разрезали темноту салона, на мгновение выхватывая наши лица и тут же погружая их обратно в густую, липкую тень. Мы сидели на заднем сиденье втроем: я, Луи и Давид. Это пространство, рассчитанное на троих, сейчас казалось тесным, как спичечный коробок, в который запихнули целую бурю.
Я прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на пролетающие мимо витрины бутиков и сонные набережные Сены. Воздух в машине был пропитан запахом дорогой кожи, маминых духов Изабеллы и тем самым невысказанным электричеством, которое осталось после нашего столкновения в коридоре школы.
— Значит, три месяца... — произнесла я в пустоту, обращаясь скорее к мелькающим огням за окном, чем к брату. Мой голос звучал глухо, отражаясь от стекла.
Давид, сидевший с другого края, не повернул головы. Он смотрел прямо перед собой, на спинку водительского сиденья, и его пальцы нервно перебирали край пиджака. — Это не было планом, Роза. Это просто... случилось. Она была там, когда мне казалось, что я задыхаюсь.
Луи, сидевший между нами, замер, как статуя. Его присутствие ощущалось как ледяной барьер, но я видела, как он едва заметно сжал челюсти. Он тоже не смотрел на нас. Его взгляд был прикован к приборной панели, к прыгающим цифрам спидометра. — Рациональность — это не только логика, — подал он голос, и его низкий тембр заставил меня вздрогнуть. — Иногда рационально промолчать, чтобы не обрушить то, что и так едва держится. Ты бы не вынесла этого тогда, Роза. Ты была слишком... хрупкой.
— Хрупкой? — я горько усмехнулась, всё еще не отрывая взгляда от окна. — А сейчас я, по-твоему, из стали? Или ты просто решил, что имеешь право дозировать правду, как лекарство больному?
— Я лишь соблюдал условия сделки, — бросил Луи. Я чувствовала, как его плечо касается моего, и этот контакт обжигал, несмотря на его холодный тон. — Сделки, которая защищала твой покой.
Мы говорили друг с другом, но не друг с другом. Это был странный треугольник слов, которые сталкивались в воздухе, не находя адресата. Каждый из нас боялся встретиться взглядом, боясь увидеть в чужих глазах отражение собственного чувства вины или боли.
Внезапно Изабелла, которая до этого молча и уверенно вела машину, взглянула в зеркало заднего вида. — Вы сегодня подозрительно тихие, — заметила она, и в её голосе послышалась легкая тревога. — Зейн уснул впереди, Эмиль тоже клюет носом... А вы трое будто на похоронах, хотя сегодня праздник.
Я глубоко вздохнула. Пора было покончить с этой тишиной, которая душила меня больше, чем сама ложь. — Тетя Изабелла, — начала я, наконец отлепившись от стекла и садясь прямо. — У Давида есть девушка. Её зовут Хлоя. Мы только что с ней познакомились... случайно.
В машине повисла секундная пауза. Я видела, как Давид вжал голову в плечи, ожидая бури или упреков. Но реакция Изабеллы была совсем не такой, какую я рисовала в своей голове.
Её лицо осветилось мягкой, почти сияющей улыбкой. — О, Давид! — воскликнула она, и в её голосе было столько искренней радости, что напряжение в салоне начало медленно таять. — Милый, почему же ты молчал? Это же чудесная новость! В наше время любовь — это единственное, что помогает стоять на ногах. Я так рада, что у тебя появился кто-то, кто дарит тебе свет.
Давид наконец поднял глаза, и на его лице отразилось такое облегчение, что мне стало почти стыдно за свою недавнюю злость. — Правда, тетя Изабелла? Вы... вы не сердитесь? — пробормотал он.
— Сержусь? — она рассмеялась коротким, теплым смехом. — Единственное, за что я могу сердиться — это за то, что ты не пригласил её на ужин. Виктор будет в восторге, когда узнает. Ему так важно знать, что вы не закрылись в своей скорби.
В этот момент Эмиль, который, как оказалось, совсем не спал, а внимательно впитывал каждое слово, резко выпрямился в своем кресле. Его бабочка окончательно перекосилась, а глаза горели азартом. — Девушка? — переспросил он громким шепотом. — У Давида есть невеста? А мне тоже можно?
Мы все невольно улыбнулись, даже Луи едва заметно дернул уголком губ. — Тебе еще рановато о невестах думать, герой, — отозвался Зейн, приоткрыв один глаз.
— Ничего не рановато! — возмутился Эмиль, забавно надув щеки. — Мне сегодня на вечеринке понравилась одна девочка. У неё были розовые банты и она очень быстро ела пирожные. Я хочу, чтобы она была моей девушкой! Тетя Изабелла, когда мы снова пойдем на бал? Мне нужно подарить ей мой лучший кубик лего!
Общий смех, начавшийся с Давида и подхваченный даже сонной Изабеллой, окончательно разрушил ту ледяную стену, которую мы выстроили за вечер. Эмиль продолжал рассуждать о достоинствах «девочки с бантами», и этот детский, чистый лепет стал тем самым спасением, в котором мы нуждались.
Когда машина наконец свернула на нашу улицу и остановилась у дома, Париж вокруг нас уже спал. Мы вышли из машины, и ночной воздух, пахнущий сыростью и пылью, показался мне самым сладким на свете.
Я шла к крыльцу, чувствуя, как тяжелый подол платья шуршит по асфальту. Луи шел чуть позади. Когда мы оказались на ступенях, он на мгновение задержал меня, положив руку на перила рядом с моей. — Ты рассказала, — тихо произнес он, глядя на то, как Изабелла заводит сонного Эмиля в дом. — Это был... смелый шаг, Роза. Ты разрушила тайну, которую я охранял, как цербер.
Я посмотрела на него. В лунном свете его лицо снова казалось непроницаемым, но я видела в его глазах уважение. — Тайны не лечат, Луи. Они просто гноятся, — ответила я. — Теперь мне не нужно делать «кавычки», когда я говорю о доверии.
Мы вошли в прихожую. Дом встретил нас привычным запахом дерева и старых книг. Каждый разошелся по своим комнатам. Я поднималась по лестнице, чувствуя невероятную усталость, которая навалилась на меня, как только адреналин схлынул.
Я зашла в свою комнату, скинула туфли и подошла к зеркалу. Изумрудное платье всё еще сияло, но в отражении я видела уже не ту девочку, что выходила из дома вечером. Я видела девушку, которая узнала, что её идеальный брат умеет лгать ради любви, что её враг-Луи умеет хранить чужие секреты, и что она сама способна прощать.
Я легла в кровать, не раздеваясь, и долго смотрела в потолок. В соседней комнате было тихо, но я знала, что Луи тоже не спит. Между нами всё еще оставалось слишком много невысказанного — тот поцелуй в щеку, его «шутка», признание Хлои...
Мы дошли до дома. Но наш путь друг к другу, кажется, только начинался.