Не та Роза

Прошла неделя — семь дней, которые казались бесконечным марафоном между ледяным молчанием и вспышками невысказанного напряжения. Та «шутка» Луи в моей комнате оставила во мне глубокий ожог. Я злилась на него, я презирала его за ту холодную усмешку, которой он прикрыл свое признание, но в то же время я не могла перестать искать его взгляд в коридоре.

Но сегодня все личные обиды должны были отступить на второй план. Настал день выпускного бала Зейна.

Наш дом с самого утра напоминал растревоженный улей. Изабелла взяла на себя роль верховного главнокомандующего. Она металась между комнатами, проверяя, идеально ли отглажены воротнички рубашек и достаточно ли начищена обувь.

Я закрылась в своей комнате, пытаясь справиться с дрожащими руками. Передо мной на кровати лежало платье — темно-изумрудное, шелковое, которое мама купила мне еще до... до всего. Я долго не решалась его надеть. Казалось, что облачаться в такую красоту, когда внутри всё еще черная дыра — это предательство. Но голос Изабеллы за дверью, твердый и не терпящий возражений, заставил меня действовать.

Я нанесла макияж — чуть более яркий, чем обычно, чтобы скрыть бледность и тени под глазами от бессонных ночей. Тонкая стрелка, немного золотистых теней и помада цвета засушенной розы. Глядя в зеркало, я едва узнавала себя. Из него на меня смотрела девушка, которая выглядела взрослой, загадочной и... раненой.

Когда я, наконец, надела платье, шелк холодной волной скользнул по моей коже. Я застегнула тонкий браслет на запястье, и ту  мамину цепочку с снежинкой, и глубоко вздохнула. Пора выходить.

Выйдя в коридор, я сразу наткнулась на братьев.

Эмиль выглядел до смешного мило в своем крошечном костюме-тройке и с бабочкой, которая постоянно съезжала набок. Он носился по лестнице, воображая себя секретным агентом. Давид, наш вечный оптимист, сегодня превзошел сам себя. Светло-серый костюм подчеркивал его загар и золотистые искры в глазах. Он выглядел как принц из современной сказки, но я видела, как он то и дело проверяет телефон .

А потом из своей комнаты вышел Зейн.

Я замерла. Мой старший брат, который за последние месяцы стал суровым и замкнутым, сегодня выглядел воплощением достоинства. Черный смокинг сидел на нем идеально, делая его еще выше и внушительнее. Его лицо было серьезным, но в глазах светилась тихая гордость. Он поправил запонки и кивнул мне. — Ты выглядишь чудесно, Роза, — тихо сказал он. — Мама бы... она бы гордилась тобой сегодня. У меня комок подкатил к горлу, и я просто обняла его, пряча лицо на его плече. В этот момент он не был «командиром» дома, он был просто моим братом.

Но настоящий удар ждал меня внизу.

Луи стоял у подножия лестницы, разговаривая о чем-то с матерью. Когда я начала спускаться, он замолчал на полуслове.

Если я думала, что привыкла к его идеальности, то я ошибалась. На нем был классический черный костюм, сшитый так безупречно, что казалось, будто он в нем родился. Белоснежная рубашка, туго затянутый галстук, ни одной лишней складки. Он выглядел как британский аристократ, случайно зашедший в наш хаос. Его волосы были уложены назад, открывая высокий лоб и те самые проницательные глаза, которые неделю назад смотрели на меня с такой фальшивой иронией.

Он медленно поднял взгляд, провожая меня по каждой ступеньке. Его лицо оставалось непроницаемым, но я увидела, как расширились его зрачки, и как он на мгновение сжал челюсти. В воздухе снова затрещало электричество — то самое, которое мы оба пытались игнорировать последние семь дней.

— Готовы? — бодро спросила Изабелла, поправляя прическу. Она выглядела великолепно в своем строгом синем платье. — Мы не можем опоздать. Зейн, это твой вечер!

Мы вышли к машине. Вечерний Париж встретил нас мягким теплом и ароматом цветущих каштанов. Город готовился к празднику, и огни фонарей отражались в окнах школы, превращая её в сказочный замок.

Когда мы вошли в актовый зал, я почувствовала себя так, будто попала в другой мир. Музыка, смех, шорох бальных платьев и звон бокалов. Зейна тут же окружили одноклассники, Давид испарился в сторону закусок, а Эмиль нашел себе компанию среди младших детей учителей.

Я стояла в стороне, чувствуя себя лишней в этом празднике жизни, пока не ощутила за спиной знакомое присутствие.

— Ты не танцуешь? — голос Луи раздался прямо над моим ухом.

Я обернулась. Он стоял слишком близко — так, что я чувствовала тонкий аромат его парфюма: кедр, холодная мята и что-то неуловимо мужское.

— У меня нет настроения для танцев, Луи, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо. — И не нужно пытаться меня «встряхнуть» своими психологическими приемами.

Луи чуть склонил голову набок, и прядь волос упала ему на лоб, делая его вид менее официальным и... более опасным. — Я не собирался использовать приемы, Роза. Я просто констатирую факт: ты самое красивое существо в этом зале, и то, что ты стоишь в углу, — преступление против эстетики.

Я горько усмехнулась. — Опять тренируешься в актерском мастерстве? Какую шутку ты придумал на этот раз? «Роза, ты выглядишь как богиня... ха-ха, это просто проверка твоего самомнения»?

Его взгляд мгновенно потемнел. Он сделал шаг вперед, заставляя меня отступить к колонне. Его рука легла на мраморную поверхность прямо над моим плечом, отрезая путь к бегству.

— Тебе не кажется, что для того, чтобы ненавидеть меня, ты слишком внимательно следишь за каждым моим словом? — прошептал он. — Ты так стараешься казаться равнодушной, но твои руки... они всё еще дрожат, когда я рядом.

Я посмотрела на свои пальцы, сжимающие край сумочки — он был прав. Они дрожали.

— Это от злости, — соврала я, глядя ему прямо в глаза.

— Ложь, — констатировал он со своей невыносимой уверенностью. — Это не злость. Это то же самое, что чувствую я, когда вижу, как этот зеленый шелк облегает твою талию. Это чистая, нефильтрованная химия, Роза. И никакие экзамены по истории не помогут нам её разложить на элементы.

В этот момент заиграла медленная, тягучая мелодия. Луи протянул мне руку. Его ладонь была открытой, приглашающей, но в его глазах читался вызов.

— Один танец. Без шуток. Без анализа. Только ты, я и эта музыка. Рискнешь, Роза? Или ты так боишься своих «мягких губ», что не выдержишь даже одного вальса?

Я смотрела на его протянутую руку и знала, что совершаю ошибку. Но этот вечер был слишком красивым, а Луи был слишком... Луи. Я медленно вложила свою ладонь в его, чувствуя, как его пальцы тут же властно сомкнулись вокруг моих.

Я вложила свою руку в его ладонь, и этот жест показался мне окончательной капитуляцией. Когда пальцы Луи сомкнулись на моих, мир вокруг — с его шумом, смехом и звоном бокалов — мгновенно подернулся дымкой, становясь неважным фоном. Существовал только этот пятачок паркета и тепло его руки, проникающее сквозь кожу прямо к сердцу.

Луи притянул меня к себе. Не слишком резко, но с той властностью, которая не оставляла места для возражений. Его вторая рука легла мне на талию, и я почувствовала, как под тонким изумрудным шелком платья по телу пробежала волна жара. Мы начали двигаться. Луи танцевал так же, как делал всё остальное: безупречно, расчетливо и с пугающей грацией. Он вел меня уверенно, будто я была продолжением его собственного тела.

Я подняла голову, стараясь не смотреть ему в глаза, и мой взгляд скользнул по танцующим парам. К моему удивлению, в центре зала кружились не выпускники. Это были ребята помладше — десятиклассники, ученики средних классов, чьи лица светились восторгом от причастности к большому празднику старших. Девочки в летящих платьях и мальчики, чьи пиджаки всё еще казались им великоваты, создавали живой, пульсирующий круг.

— Луи, посмотри, — тихо произнесла я, кивнув в сторону центра. — Почему танцуют они? Разве это не вечер Зейна и его класса?

Луи даже не обернулся, его взгляд был прикован исключительно к моему лицу, словно он изучал карту незнакомой территории, которую намерен покорить.

— У каждой церемонии есть своя логика, Роза, — его голос, низкий и вибрирующий, проникал под самую кожу. — Младшие открывают финал, создавая массовку и разогревая зал. Это иерархия. Выпускники выйдут в самом конце, когда свет приглушат еще сильнее. Это будет их финальный аккорд, их последний танец перед тем, как они навсегда покинут эти стены. Сейчас — время прелюдии.

«Прелюдия», — это слово отозвалось во мне странным трепетом. Наше кружение становилось всё более медленным, пространство между нами сокращалось, пока я не почувствовала пуговицы его пиджака своей грудью. Я забыла, как дышать. Его дыхание касалось моего виска, и на мгновение мне показалось, что никакой «шутки» неделю назад не было. Что всё это — по-настоящему.

Но вдруг, за плечом Луи, в пестрой толпе я увидела нечто, что заставило мое сердце пропустить удар.

Там, в тени массивной колонны, подальше от ярких софитов, танцевала пара. Парень двигался легко, почти невесомо, и в его движениях было столько жизни, что его невозможно было не узнать. Давид. Мой жизнерадостный, всегда открытый брат. Но он был не один.

В его руках кружилась хрупкая девушка с волосами цвета плавленого золота. Блондинка. На ней было нежно-голубое платье, и она смотрела на Давида так, будто он был центром её вселенной. А Давид... я никогда не видела его таким. Его привычная маска весельчака спала, обнажив нечто глубокое, серьезное и бесконечно нежное. Он что-то шептал ей на ухо, и она прижималась к нему с такой естественностью, которая бывает только у людей, связанных долгой и тайной историей.

— Давид? — выдохнула я, сбиваясь с ритма. — Кто это с ним? Луи, посмотри, он танцует с какой-то девушкой... Он никогда о ней не рассказывал! Нам нужно подойти, я должна узнать, кто она.

Я попыталась высвободить руку из захвата Луи, намереваясь направиться к брату, чтобы разрушить эту завесу тайны, которая внезапно возникла в нашей семье. Любопытство и защитный инстинкт сестры вспыхнули во мне одновременно.

Но Луи не разжал пальцев. Напротив, его рука на моей талии напряглась, превращаясь в стальной обруч, который намертво пригвоздл меня к месту.

— Стой, — коротко бросил он. В его голосе не было ни капли сомнения.

— Пусти, Луи! — я возмущенно вскинула голову. — Ты не понимаешь, Давид скрывает от нас что-то важное. Я его сестра, я имею право знать...

Луи резко дернул меня на себя, заставляя почти врезаться в него. Его лицо оказалось в считанных сантиметрах от моего, и в его глазах я увидела холодный, предупреждающий блеск, который мгновенно заставил меня замолчать.

— Оставайся на месте, Роза, — прошептал он, и его тон был таким ледяным, что по спине поползли мурашки. — Ты никуда не пойдешь.

— Почему? — мой голос дрогнул. — Ты что-то знаешь? Луи, скажи мне!

— Я знаю достаточно, чтобы понимать: сейчас не время для твоих семейных расследований, — он продолжал вести меня в танце, фактически уводя в противоположную от Давида сторону зала. — У каждого есть право на свои секреты. Твой брат защищает то, что ему дорого. Если ты сейчас ворвешься туда со своими вопросами, ты разрушишь не только его вечер, но и ту хрупкую стабильность, которую мы так долго выстраивали.

— Но он мой брат! Мы не должны лгать друг другу! — я пыталась сопротивляться, но Луи был физически сильнее. Он блокировал мои движения своим телом, создавая вокруг нас непроницаемую стену.

— Ложь иногда — это единственный способ сохранить любовь, Роза, — его голос стал еще тише, почти неразличимым в шуме музыки. — Посмотри на него. Он счастлив. Ты хочешь лишить его этого счастья прямо сейчас, под прицелом сотен глаз? Будь умнее. Будь рациональнее.

Я посмотрела через его плечо — Давид и таинственная блондинка скрылись в глубине зала, затерявшись среди других пар. Я чувствовала, что Луи что-то скрывает. В том, как он твердо удерживал меня, как его взгляд сканировал зал, была какая-то мрачная уверенность. Он знал её имя. Он знал, почему Давид молчит.

— Ты защищаешь его? Или ты защищаешь свою тайну, Луи? — я посмотрела на него с подозрением.

Он на мгновение остановился, хотя музыка продолжала играть. Его рука на моей талии чуть дрогнула, но он тут же взял себя в руки.

— Я защищаю тебя от правды, к которой ты еще не готова, — ответил он, и в его словах послышалась та самая тяжесть, которую я почувствовала неделю назад в своей комнате. — А теперь танцуй. Скоро наступит финал, и свет погаснет. Позволь этому вечеру остаться просто вечером, а не началом новой катастрофы.

Я замолчала, подавленная его напором. Мы продолжили танец, но теперь изумрудное платье казалось мне кольчугой, а объятия Луи — золотой клеткой. Я прижалась щекой к его плечу, чувствуя, как внутри меня растет ледяное предчувствие: наш дом полон теней, и Луи — единственный, кто знает, как ими управлять.

Я чувствовала, как внутри меня закипает строптивое упрямство. Луи думал, что может контролировать каждый мой вдох, каждую мысль и каждый шаг, но он забыл, что я — не историческая дата в его конспекте. Если он не пускает меня к брату силой, значит, я должна использовать то оружие, против которого его рациональный мозг еще не выработал иммунитета.

Я внезапно затихла в его руках, позволяя телу обмякнуть. Я подняла на него взгляд, стараясь сделать его туманным и нежным, как у той блондинки, что сводила с ума Давида.

— Ты прав, Луи, — прошептала я, чуть подаваясь вперед. — Я просто... я переволновалась. Наверное, этот вечер слишком сильно на меня давит.

Я видела, как в его глазах мелькнуло секундное замешательство. Он не ожидал такой быстрой капитуляции. И в этот момент я совершила то, на что никогда бы не решилась в здравом уме. Я приподнялась на носочки и коснулась губами его щеки — совсем рядом с уголком губ. Кожа Луи была горячей, и от этого мимолетного контакта по моему телу пробежал разряд, который едва не лишил меня воли. Я почувствовала, как его рука на моей талии судорожно сжалась, а дыхание перехватило.

Пока он стоял, оглушенный этой внезапной лаской, я выскользнула из его объятий. Это был мой шанс. Я нырнула в толпу, лавируя между шелковыми платьями и душными ароматами парфюма, стремясь к той самой колонне, где видела брата. Моё сердце колотилось где-то в горле. Еще пара метров, еще один поворот...

Но в этот момент музыка, эта тягучая, обволакивающая мелодия, внезапно оборвалась. Тишина, упавшая на зал, была почти физически болезненной. Все замерли. Пары рассыпались, и я потеряла ориентир.

На ярко освещенную сцену вышли ведущие и учителя в строгих мантиях.
— Дамы и господа! Просим минутку внимания! — прогремел голос в микрофоне. — Мы приглашаем директора для торжественного обращения к выпускникам!

Зал взорвался аплодисментами. Я завертела головой, пытаясь сквозь сотни голов разглядеть светло-серый костюм Давида. Директор начал свою речь — длинную, пафосную, полную слов о «будущем нации» и «новом пути». Я воспользовалась тем, что все взгляды прикованы к сцене, и начала пробираться дальше. Вот он! Я увидела затылок Давида всего в пяти метрах от себя. Он всё еще стоял рядом с той девушкой, их пальцы были переплетены.

Я сделала шаг, потом еще один. Мне казалось, я вот-вот коснусь его плеча, вот-вот загляну в лицо той, кто стала его тайной. Но судьба сегодня играла на стороне Луи.

Едва директор закончил фразу «...и пусть этот вальс станет вашим первым шагом в новую жизнь!», как зал погрузился в полумрак, и мощные аккорды оркестра сотрясли воздух. Это был он — финальный вальс выпускников. Толпа пришла в движение. Огромная масса людей хлынула вперед и назад, распределяясь по залу. Меня толкнули раз, другой, и фигура Давида окончательно растворилась в этом хаосе.

Я стояла посреди зала, дезориентированная и отчаявшаяся, пока чья-то крепкая рука не обхватила моё запястье.

— Попалась, — раздался низкий, до боли знакомый голос.

Я обернулась, ожидая увидеть торжествующего Луи, но вместо него передо мной стоял Зейн. Мой старший брат выглядел непривычно взволнованным. Он не дал мне опомниться — его рука властно легла на мою талию, а вторая подхватила мою ладонь.

— Зейн? Что ты делаешь? Где твоя напарница? — спросила я, пока он втягивал меня в самый центр круга, где танцевали только выпускники.

— Она не пришла, Роза, — коротко бросил он, и в его голосе послышалась досада, смешанная с облегчением. — Что-то случилось в последний момент. А я не собираюсь стоять у стены в свой выпускной. И мне... мне пришлось выбрать самую красивую девушку в этом зале. К счастью, она оказалась моей сестрой.

Мы закружились. Вальс выпускников был стремительным, захватывающим дух. Зейн вел меня жестко и уверенно, как подобает старшему брату. Я видела, как другие пары расступаются перед нами. Было в этом что-то горько-сладкое: мы, двое детей, потерявших опору три месяца назад, танцуем здесь, изображая триумф, которого не чувствуем.

Я подняла глаза на балкон, где стояли родители и опекуны. Там, в первом ряду, вцепившись тонкими пальцами в перила, стояла тетя Изабелла. На её лице, всегда таком строгом и непроницаемом, сейчас застыло выражение бесконечной нежности. Её глаза блестели от слез, которые она даже не пыталась смахнуть. Она смотрела на нас с Зейном — на то, как мы держимся друг за друга, как семья, которая выстояла в шторме. В её взгляде было столько любви и умиления, будто мы были её собственными детьми, её гордостью. Она видела в этом танце то, чего не видела я — нашу силу и нашу неразрывную связь.

Я снова посмотрела на Зейна. Он смотрел куда-то поверх моей головы, его челюсти были сжаты, но рука на моей спине подрагивала.

— Спасибо, Зейн, — прошептала я.

— Молчи и танцуй, мелкая, — ответил он, но я увидела, как в уголках его губ на секунду промелькнула слабая, печальная улыбка.

Я кружилась в этом безумном вихре, чувствуя на себе взгляд Изабеллы с балкона и, я была уверена, жгучий, ревнивый взгляд Луи где-то из темноты зала. Давид с его тайной блондинкой был где-то рядом, но сейчас это не имело значения. Музыка уносила нас в темноту, и на несколько минут я позволила себе забыть о шантаже, о мягких губах Луи и об отце в далеком Стамбуле. Существовал только этот танец — наш с Зейном прощальный вальс с детством.

Музыка стихла, оставив после себя лишь гулкое эхо в ушах и легкое головокружение. Зейн бережно отпустил мою руку, коротко кивнув — этот танец стал для него актом молчаливого признания нашей семейной связи, мостом над пропастью горя. Он направился к своим друзьям, а я, всё еще чувствуя шелк платья на ногах, поспешила к выходу. Мне нужно было вдохнуть прохладного ночного воздуха, чтобы остудить пылающее лицо и привести в порядок мысли, которые путались, как нитки в заброшенной корзинке.

Но я не успела сделать и десяти шагов по направлению к массивным дверям холла.

Из тени декоративных колонн, словно порождение самой ночи, выступил Луи. Он не просто преградил мне путь — он вырос передо мной стеной, неодолимой и пугающей. Его присутствие было почти осязаемым, как статическое электричество перед грозой. В приглушенном свете вестибюля его глаза казались двумя темными провалами, в которых горел холодный, расчетливый огонь.

— Нам нужно закончить наш разговор, Роза, — произнес он. Голос его был тихим, но в нем слышался скрежет стали.

Он схватил меня за локоть и мягко, но настойчиво оттеснил в сторону, в небольшую нишу за тяжелой бархатной шторой, где нас не могли видеть возвращающиеся с паркета гости. Я оказалась прижата к прохладной стене, а Луи навис надо мной, упираясь ладонью в дерево дверного косяка.

— Твой маневр был... любопытным, — он чуть склонил голову, и прядь волос упала ему на глаза. — Использовать физический контакт как отвлекающий фактор. Весьма в моем стиле, не находишь? Но ты совершила ошибку, если думала, что я забуду об этом через пять минут. Что это было, Роза? Отчаянная попытка шпионажа или нечто большее?

Я чувствовала, как внутри меня поднимается волна дерзости. Больше не было той испуганной девочки, которая дрожала в своей комнате. Сегодняшний вечер, танец с братом и даже этот таинственный образ Давида с блондинкой придали мне сил. Я посмотрела Луи прямо в глаза, наслаждаясь тем, как близко мы находимся — настолько близко, что я видела, как расширяются его зрачки.

— О, ты о том «поцелуе»? — я приподняла бровь, стараясь придать голосу максимум безразличия, хотя сердце в груди отбивало чечетку. — Неужели великий Луи, мастер контроля и логики, потерял дар речи из-за обычного касания щеки?

Я сделала паузу, наслаждаясь моментом. Затем я медленно подняла обе руки на уровень его лица. Я выставила два пальца на каждой руке — знак «V», символ кавычек.

— Это был всего лишь ответ на твою «шутку» неделю назад, — я акцентировала это слово, резко сгибая пальцы в воздухе, имитируя кавычки с такой яростью, будто хотела ущипнуть сам воздух. — Помнишь? Твои слова о любви, которые оказались просто «проверкой эмоциональной устойчивости»? Считай, что я тоже провела тест. И, судя по тому, как ты сейчас на меня смотришь, ты его завалил, Луи.

Я видела, как его челюсть напряглась. Мой жест — эти маленькие, едкие кавычки — явно ударил по его самолюбию сильнее, чем любая пощечина.

— Значит, это была месть? — его голос стал опасно низким. — Ты решила поиграть в мои игры, используя мое же оружие?

— Я просто уравняла счет, — парировала я, не опуская рук. Мои пальцы всё еще были сжаты в этом жесте, разделяя нас невидимой границей сарказма. — Ты хотел, чтобы я перестала быть впечатлительной? Пожалуйста. Теперь мы квиты. Ты солгал о своих чувствах, чтобы посмеяться, а я использовала твое замешательство, чтобы добраться до Давида. Один — один. Рационально, не правда ли?

Луи молчал. Тишина между нами стала густой, как патока. Я чувствовала запах его парфюма — этот прохладный аромат кедра, который теперь всегда будет ассоциироваться у меня с опасностью и влечением. В его взгляде промелькнуло нечто такое, что заставило мои колени на мгновение ослабеть — смесь гнева, признания и чего-то еще, чему я не смела дать название.

— Ты быстро учишься, — наконец произнес он, и в его голосе промелькнула странная, почти уважительная нотка. — Но помни, Роза: в играх, которые веду я, правила меняются на ходу. И если ты решила вступить на это поле, приготовься к тому, что следующая «кавычка» может оказаться настоящим капканом.

Он отступил на шаг, освобождая пространство, и я наконец смогла вздохнуть полной грудью. Мои руки медленно опустились, но триумф в груди всё еще горел ярким пламенем. Я прошла мимо него, задев плечом его плечо, и не оборачиваясь, бросила:

— Посмотрим, кто из нас первым попадет в этот капкан, Луи.

Я вышла в залитый светом холл, чувствуя, как его взгляд буквально прожигает мне спину. Я знала, что эта война только начинается, и теперь мы оба знали: между нами больше нет места случайностям. Каждое слово, каждое касание — теперь это был ход в партии, где на кону стояли наши сердца, как бы Луи ни пытался это отрицать.

После стычки с Луи в моей груди все еще бушевал пожар. Его взгляд, его близость, мои собственные дерзкие «кавычки» — всё это смешалось в какой-то невыносимый гул. Мне нужно было немедленно покинуть это здание, пропахшее лаком для волос, дорогим парфюмом и чужими секретами. Я поправила подол изумрудного платья и отправилась на поиски тети Изабеллы. Я была уверена, что она где-то на веранде или в холле, обсуждает с учителями успехи Зейна.

Я шла по длинному, полутемному коридору, который вел к западному выходу. Музыка здесь звучала приглушенно, превращаясь в ритмичные удары сердца самого здания. Шум праздника остался позади, и прохладный сквозняк из открытых окон ласкал мои плечи.

Я свернула за угол, надеясь увидеть синее платье Изабеллы, но вместо этого реальность со всего размаха ударила меня под дых.

В нише у окна, залитой бледным лунным светом, стояли двое. Тот самый светло-серый костюм. Тот самый наклон головы. Давид.

Но он больше не шептал на ухо своей спутнице нежности. Его руки, всегда такие ласковые и мягкие, сейчас с жадной силой прижимали блондинку к стене. Они целовались с такой ошеломляющей, почти болезненной страстью, что воздух вокруг них казался наэлектризованным. Это не было невинным увлечением. Это был поцелуй людей, которые долго прятались, долго сдерживались и наконец сорвались в бездну.