Глава 19. Зефирное сердце.
Роза
Вечер в нашем доме перестал быть временем покоя. Теперь он напоминал натянутую струну, которая вибрировала от каждого движения, каждого вздоха. Кухня, когда-то наполненная маминым смехом и запахом домашней выпечки, теперь превратилась в штаб-квартиру Изабеллы. Она расставила тарелки с такой точностью, будто это были фигуры на шахматной доске, и мы все — я, мои братья и Луи — были частью её большой игры.
Я сидела, уставившись в свою тарелку с ризотто, и чувствовала, как по коже пробегает мороз. Рядом со мной сидел Луи. Его присутствие ощущалось как раскалённый металл, хотя он не шевелился и не издавал ни звука.
Господи, заберите у меня право говорить. Навсегда.
Слова, которые я обронила по дороге домой, всё ещё звенели в моих ушах, как позорный набат. «У тебя были мягкие губы...» Как я могла это сказать? Мой мозг, очевидно, окончательно расплавился под тяжестью Наполеона III и французской истории. Я чувствовала, как мои щёки горят, и этот жар не проходил, сколько бы холодной воды я ни выпила.
Я рискнула бросить мимолётный взгляд на Луи. Его профиль был безупречен, как статуя, но я заметила нечто странное. Его пальцы, обычно уверенно сжимающие вилку, чуть заметно подрагивали, а на скулах проступил едва уловимый розовый оттенок. Луи, человек-робот, человек-логика, был смущён. И это пугало меня ещё больше, чем его холодность. Мы оба были заперты в этой ловушке из неловкости, связанной невидимой нитью того случайного — или не совсем случайного? — касания.
— Ну что, мои воины, — голос Изабеллы разрезал тишину, заставив меня вздрогнуть. Она обвела нас своим проницательным взглядом. — Сражение окончено. Как прошли экзамены?
— Это было... приемлемо, — сухо отозвался Зейн, не поднимая глаз. Его плечи всё ещё были напряжены, он до сих пор не до конца принял присутствие Изабеллы на «своей» территории.
— О, это было легендарно! — вклинился Давид, стараясь придать голосу привычную бодрость, но я заметила, как он быстро отвел взгляд от Луи. В его жизнерадостности сквозила странная фальшь, будто он играл роль. — Я исписал пять листов! Думаю, мадам Дюбуа будет в шоке.
— Я просто рад, что это закончилось, — подал голос Эмиль, который умудрялся одновременно есть и раскачиваться на стуле. — Теперь я могу сосредоточиться на строительстве своего лего-города? Тётя Изабелла, вы обещали помочь с чертежами!
— Обязательно, Эмиль, — она улыбнулась ему, а затем её взгляд переместился на меня и Луи. — А что скажете вы, отличники?
— Роза справилась, — ответил за меня Луи. Его голос был ниже обычного, с какой-то новой, бархатистой хрипотцой. — У неё была отличная структура эссе. Она... — он на секунду запнулся, и я почувствовала, как он быстро взглянул на меня, — ...она очень способная ученица.
Я едва не подавилась воздухом. — Да... Луи очень помог, — пробормотала я, обращаясь исключительно к своей порции ризотто. — Без его конспектов я бы не вспомнила и половины дат.
Тишина снова начала сгущаться, становясь почти осязаемой. Я чувствовала, как Луи слегка отодвинул свою тарелку, и наши локти на мгновение соприкоснулись. Этот крошечный контакт отозвался во мне электрическим разрядом. Я тут же отпрянула, едва не задев стакан.
И в этот момент, разбивая гнетущую атмосферу, зазвонил телефон Изабеллы. Мелодия была громкой и резкой. Она взглянула на экран, и её лицо мгновенно осветилось мягкой, понимающей улыбкой.
— О, — выдохнула она, глядя на нас. — Это Виктор. Звонит из Стамбула.
Сердце внутри меня совершило болезненный кувырок. Папа.
— Папа! — Эмиль чуть не свалился со стула, подпрыгивая от радости. — Дай мне, дай мне поговорить! — Виктор! — радостно воскликнул Давид, его лицо на мгновение стало по-настоящему светлым. Даже строгий Зейн заметно расслабился, в его глазах мелькнул интерес.
Изабелла нажала на кнопку громкой связи. — Привет, Виктор! Мы как раз ужинаем всем твоим огромным семейством.
— Привет, Изабелла, — донёсся из динамика далёкий, немного искажённый помехами голос отца. — Как вы там? Как дети? Я ужасно соскучился. Здесь, в Стамбуле, сейчас закат, но всё, о чём я думаю — это Париж.
Эмиль начал наперебой рассказывать про школу, Давид шутил о том, что Изабелла установила в доме военную диктатуру, а Зейн коротко отчитывался о делах. Все они тянулись к этому голосу, как растения к солнцу.
А я... я чувствовала, как внутри меня закипает горькая, колючая обида. Он там, любуется закатами в Стамбуле. Он уехал. Он оставил нас в этом пустом доме, когда тишина в комнатах стала слишком громкой. Он доверил нас чужим рукам, потому что сам не справился.
— Роза? — голос отца в телефоне стал тише, нежнее. — Розочка, ты здесь? Как твой экзамен, милая?
Я сжала вилку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Все за столом замолчали, глядя на меня. Я чувствовала на себе взгляд Луи — внимательный, изучающий, будто он пытался прочитать мою боль между строк.
— Я здесь, — холодно ответила я, не глядя на телефон. — Экзамен прошёл нормально.
— Только «нормально»? — в голосе папы послышалась грустная улыбка. — Я уверен, ты была лучшей. Я скоро пришлю вам посылку с восточными сладостями, Эмиль просил...
— Нам не нужны сладости, пап, — перебила я, и мой голос дрогнул, несмотря на все усилия. — Нам нужно было, чтобы ты был здесь.
В трубке повисла тяжёлая пауза. Я встала из-за стола, не в силах больше выносить этот сеанс «счастливой семьи». Мой стул скрежетнул по полу, нарушая тишину.
— Извините, я устала. Спасибо за ужин, тётя Изабелла.
Я развернулась и почти выбежала из кухни, чувствуя спиной сверлящий взгляд Луи. Я знала, что он всё понял. Он видел мою слабость, видел мою обиду, и от этого мне хотелось бежать ещё быстрее. Я захлопнула дверь своей комнаты и прислонилась к ней лбом, пытаясь унять бешеное сердцебиение.
Внизу всё ещё слышались голоса, смех Эмиля и спокойный тон Изабеллы. Но здесь, в темноте, я снова осталась один на один со своими воспоминаниями и тем странным, пугающим чувством, которое пробудил во мне холодный парень по имени Луи.
Я стояла посреди комнаты, не зажигая света. Сумерки вползали в окна, окрашивая стены в мертвенно-серый цвет, и в этой тишине эхо папиного голоса казалось физической болью. Я чувствовала себя покинутым кораблем, который бросили в открытом океане, едва он начал тонуть.
Тихий, едва слышный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Я не успела ответить, как ручка повернулась, и в комнату скользнула высокая, стройная тень. Я знала этот силуэт. Я знала этот ритм шагов.
— Уходи, Луи, — прошептала я, отворачиваясь к окну, чтобы он не видел влажного блеска в моих глазах. — Я не хочу заниматься историей. Я не хочу обсуждать даты. Я вообще ничего не хочу.
Он не ушел. Напротив, я услышала, как дверь мягко закрылась на защелку. Луи подошел ближе. Он остановился не слишком близко, чтобы не спугнуть меня, но достаточно, чтобы я почувствовала тепло, исходящее от него.
— Я пришел не за этим, Роза, — его голос в полумраке звучал как глубокий бархат. — Ты дрожишь.
Он осторожно положил руку мне на плечо. Его пальцы были длинными и прохладными, но через ткань моей кофты они казались обжигающими. Я хотела сбросить его руку, хотела закричать, чтобы он перестал меня контролировать, но вместо этого... я просто обмякла. Весь мой гнев на отца, весь стресс от экзаменов, всё это вылилось в один тяжелый, судорожный вздох.
— Он просто уехал, Луи, — сорвалось с моих губ. — Как будто мы — это просто багаж, который можно оставить в камере хранения.
Луи медленно развернул меня к себе. В слабом свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из слоновой кости. Его глаза, обычно такие аналитические и холодные, сейчас светились странным, почти болезненным сочувствием. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки, стирая одинокую слезу.
— Иногда люди уезжают, потому что не могут вынести тишину в доме, который когда-то был полон звуков, — тихо произнес он. — Это не оправдывает его, Роза. Но это делает его человеком. А ты... ты сильнее, чем ты думаешь. Ты сегодня сдала экзамен, когда у тебя внутри всё рушилось. Это и есть настоящая победа.
Я смотрела на него и не могла дышать. В этот момент Луи казался мне каким-то неземным существом. В нем сочеталось всё: ледяной интеллект, способный навести порядок в моем хаосе, и эта неожиданная, почти пугающая нежность. Он был идеален. Каждая его линия, каждое слово, даже его прямолинейная честность — всё это было тем якорем, в котором я так отчаянно нуждалась.
«Какой же он хороший», — пронеслось в моей голове. — «Боже, он просто идеальный. Как я раньше видела в нем только заносчивого отличника?»
Я вдруг поймала себя на мысли, что хочу прижаться к его груди, спрятаться в его запахе чистоты и свежести. Сердце предательски пропустило удар, а затем забилось в сумасшедшем ритме. Это было оно. То самое чувство, которого я боялась больше всего на свете. Я влюблялась. Влюблялась в парня, который читал мне лекции по истории Франции, в парня, который шантажировал моего брата, в парня, чьи губы вчера оказались «удивительно мягкими».
Луи продолжал смотреть на меня, и его взгляд стал невыносимо тяжелым. Он не убирал руку с моей щеки. Его большой палец медленно очертил линию моей нижней губы, и я почувствовала, как между нами снова вспыхнуло то самое электричество, от которого искрился воздух на экзамене.
— Роза, — выдохнул он, и его голос сорвался. — Я должен тебе сказать... Я не могу больше притворяться, что всё это — просто мой план по установлению порядка.
Я замерла, боясь пошевелиться.
— Я чувствую к тебе... — он замолчал на секунду, глядя мне прямо в душу. — Я чувствую к тебе то, что не поддается никакой логике. Я думаю о тебе каждую секунду, даже когда пишу формулы. Кажется, я... я люблю тебя.
Мир вокруг меня перестал существовать. Стены комнаты растворились, остались только его слова, повисшие в воздухе. Любит? Луи? Меня? Мои глаза расширились, я уже готова была податься вперед, чтобы ответить, чтобы выплеснуть всё то, что теснилось в моей груди...
И тут Луи вдруг усмехнулся. Но это была не его обычная холодная усмешка, а какая-то странная, нервная. Он резко убрал руку и отступил на два шага назад.
— ...Именно так должна была бы звучать твоя любимая мелодрама, верно? — его голос мгновенно изменился, вернув свою привычную ироничную интонацию. — Ты видела свое лицо? Роза, ты слишком впечатлительна. Твой мозг после экзамена превратился в кашу, если ты готова поверить в такие сентиментальные речи от меня.
Он коротко рассмеялся, засовывая руки в карманы брюк, но я видела — его плечи всё еще были напряжены.
— Это была просто проверка на твою эмоциональную устойчивость. Ты провалила её, — он покачал головой, пряча взгляд. — Завтра мы продолжим занятия. Твой отец позвонит снова, и ты должна будешь говорить с ним спокойно. Поняла?
Я стояла, как оплеванная. Обида, стыд и недоумение смешались в один жгучий коктейль. Он пошутил? Он действительно превратил это признание, от которого у меня едва не остановилось сердце, в глупую шутку?
— Ты... ты придурок, Луи, — выдохнула я, чувствуя, как лицо снова заливает краска — на этот раз от гнева.
— Возможно, — он подошел к двери и открыл её. — Но я придурок, который помог тебе сдать историю. Спи, Роза. Тебе нужно проветрить голову от этих глупых фантазий.
Он вышел, не оборачиваясь. А я осталась стоять в темноте, прижимая ладонь к тому месту на щеке, где еще мгновение назад была его рука. Мои губы всё еще горели.
Я не знала, верить ему или нет. Но я точно знала одно: та искра, которую он зажег своей «шуткой», теперь превращалась в настоящий лесной пожар внутри меня. И я уже не была уверена, что хочу его тушить.