Не та Роза

Когда мама, Изабелла, объявила о нашем переезде, я почувствовал двойную реакцию: рациональное удовлетворение от установления контроля над бытом Розы и неуправляемое волнение от физической близости к ней.

Я стоял у двери, наблюдая за столкновением Зейна и мамы.

Зейн был образцом разбитой гордости. Его тело было напряжено, как пружина, готовая сломаться. Он видел в маме интервента, а в её помощи — доказательство собственной неполноценности.

— Это исключено, тётя Изабелла! — Голос Зейна был резким, как скрежет металла. — Мы не нуждаемся в постоянной опеке!

Я мог бы вмешаться, но знал, что мама лучше знает, как разрушить его сопротивление.

Она стояла, непреклонная, как гранит. Она использовала логику и долг — единственное, что Зейн мог уважать.

— Гордость не накормит Эмиля, Зейн, — спокойно парировала мама, её взгляд пробивал его оборону. — Твоя мать была моей лучшей подругой. И я не позволю её детям развалиться.

Наконец, мама нанесла финальный удар, используя самую слабую точку Зейна — Розу.

— Роза выглядит так, словно не спала трое суток. Она должна сосредоточиться на экзаменах.

Я увидел, как Зейн посмотрел на Розу — его последний союзник. Роза ответила ему взглядом, полным измученной мольбы. Она была слишком слаба, чтобы продолжать эту войну.

Зейн сломался. Его плечи обмякли.

— Хорошо. Но ничего не трогайте в комнате отца.

Победа была зафиксирована. Моё участие в жизни Розы стало официальным.

Я последовал за Розой наверх. Комната, которую я знал как святилище её приватности, теперь была нашим учебным штабом.

Я разложил свои идеально структурированные конспекты на полу, чтобы создать пространство для работы. Каждая страница была оружием против её тревоги.

— Итак, История Франции, XX век, — начал я, стараясь вернуть себе абсолютный контроль над ситуацией. — Ты должна выучить только эти даты и эти имена.

Я видел, как она пытается. Я видел, как её глаза скользят по тексту, но слова не задерживаются в сознании. Она была ментально отравлена.

— Роза, — мой голос был твёрдым, как сталь. — Сфокусируйся. Ты не здесь.

— Я не могу, Луи! — Она резко захлопнула конспект, и этот звук был криком отчаяния. — Я читаю, а в голове только тишина внизу, и воспоминания о том, что папа ушёл!

— Нет, — сказал я, мои глаза впились в её. Я знал, что должен пробить эту стену вины и горя. — Ты думаешь о том, что ты не справишься. Но ты справишься.

Я взял её за руки. Мой контакт был холодным, сильным, призванным заземлить её в реальности.

— Дыши. Ты здесь. Сосредоточься на моей руке. На её весе. А теперь — на тексте.

Мы продолжили. Я диктовал, ходя по комнате, ключевые даты и формулировки.

— Революция 1848 года... — диктовал я.

— 1848... — повторяла она, и её голос был усталым, но покорным.

— Дальше! Сосредоточься!

Я подошёл, чтобы проверить её тетрадь. Я наклонился слишком низко, чтобы увидеть её почерк. Моё холодное дыхание коснулось её уха. Это было ошибка в расчётах дистанции.

Она резко дёрнулась назад от этой близости.

Её резкое движение выбило меня из равновесия. Мой собственный контроль над телом подвёл меня. Я споткнулся о край кресла и потерял опору.

Я рухнул с силой, инерция понесла меня прямо на неё.

Мы оказались на полу в невероятном, интимном положении: Роза лежала, застигнутая врасплох, а я нависал над ней, мои локти упирались в ковёр по обе стороны её головы. Я чувствовал тепло её тела сквозь ткань, биение её сердца, которое было учащённым.

Я поднял взгляд. Её глаза, широко раскрытые от шока, были всего в паре дюймов от моих. Мой рациональный мозг просто выключился. Я видел только золотистые искры в её зрачках.

Тишина была густой, обжигающей. Мы оба не смели дышать.

И тут наши губы случайно соприкоснулись.

Это было мимолетное, нежное касание — случайная искра, которая зажгла пожар. Это было сладко, мягко, незапланированно, и нарушило все правила, которые я установил для себя.

Я резко отшатнулся, словно обжёгся. Я оттолкнулся от пола и вскочил на ноги. Моё лицо, я чувствовал, было бледным — предательский знак потрясения.

— Я... я... — Я пытался говорить, но слова сгорели. — Прости. Я споткнулся.

Роза сидела на полу, её щёки горели. Она прижимала руки к губам.

— Ничего... ничего страшного, — её шёпот был как приговор.

Именно в этот катастрофический, электрический момент дверь резко распахнулась.

На пороге стоял Давид. Он пришёл проверить, не слишком ли тихо у нас, и увидел всё.

Давид замер, его глаза округлились от увиденного. Я видел, как праведный гнев начинает формироваться в его взгляде.

Абсолютная тишина.

Давид подошёл. Он не верил в падение.

— Я застал тебя в комнате моей сестры, которая находится в трауре, в компрометирующем положении, Луи.

Я знал, что объяснения бесполезны. Его инстинкт защиты был слишком силён.

Я сделал шаг навстречу Давиду. Я остановился вплотную к нему и опустил голос до угрожающего шёпота, который был предназначен только для него.

— Котик. — Я произнёс это слово медленно, с насмешкой. — Ты забыл, как зовут твою принцессу?

Это было мгновенное оружие. Давид пошатнулся, его лицо побелело от ужаса. Гнев исчез, сменившись чистым страхом разоблачения.

— Я не скажу Розе о Хлое, — продолжил я, моё лицо было непроницаемым. — Я не скажу, что ты посвятил свою личную жизнь ради того, чтобы казаться опорой. Я дал тебе слово вчера утром.

Я улыбнулся — холодной, расчётливой улыбкой.

— А ты, Давид, дашь мне слово, что забудешь о том, что ты только что увидел. Мы оба в ловушке. Но я готов молчать о твоей, если ты будешь молчать о моей.

Давид смотрел на меня, и я видел, как вся его рациональность сгорела в этом выборе. Семья или Хлоя. Но его главный страх был, что Роза сломается, узнав о его лжи.

Он тяжело вздохнул.

— Хорошо, Луи, — пробормотал Давид, его поражение было полным. — Я понял. Это было падение. И мы забудем об этом. Обещаю.

Давид быстро отвернулся и выскользнул из комнаты.

Я смотрел на Розу. Её глаза были широко раскрыты от того, что она только что подслушала. Она знала, что я только что заключил грязный пакт ради нашей безопасности.

— Я думаю, на сегодня достаточно Истории Франции, — сказал я, пытаясь вернуть в свой голос нормальный ритм.

Я подошёл к двери.

— Я пойду, помогу маме. Тебе нужно отдохнуть перед ужином.

Я вышел, оставив Розу одну. Я был на шаг ближе к ней, но цена этого шага была высока: доверие Давида было уничтожено, а мои губы предательски горели от случайного прикосновения.

Я проснулся раньше всех. Это была профессиональная привычка — мой внутренний будильник всегда требовал контроля над началом дня. Тело было напряжено после первой ночи на чужой, но теперь моей территории.

Я быстро и бесшумно оделся. Спустился вниз. Мама, Изабелла, уже хозяйничала на кухне, а запах свежих тостов прогонял из дома тяжелый аромат тревоги.

Изабелла обернулась. Она выглядела свежей и неумолимой, как главнокомандующий перед битвой.

— Отлично, Луи. Ты — мой первый помощник, — сказала она, кивнув на лестницу. — Теперь разбуди своих воинов. Зейн и Давид должны быть в ванной через десять минут. Роза... осторожнее с ней. Сегодня её ключевой день.

— Понял, мам.

Я поднялся наверх. Мой путь лежал мимо комнаты Розы.

Я остановился у её двери. Стены были тонкими, и я чувствовал её присутствие — тягучий, невидимый магнит. Я всё сильнее день за днём проваливался в неё. Не просто влюблялся, а терял себя в её стихийной, сломанной красоте. Моя рациональность кормилась её хаосом.

Я открыл дверь и бесшумно вошёл.

Комната была залита мягким светом раннего утра. Роза спала. Она лежала, свернувшись клубком на боку, волосы рассыпались по подушке. Её лицо было умиротворённым, свободным от бремени семьи и экзаменов. Она была абсолютно беззащитна.

Я подошёл к кровати. Моё сердце билось тяжело, заглушая все звуки.

Я наклонился. Мой взгляд был прикован к её мягким, полным губам, которые я нечаянно коснулся накануне. Я хотел снова почувствовать это мимолетное, сладкое касание. Я хотел украсть этот момент, забрать его себе, как последнюю, интимную победу в этой войне. Я хотел снова ощутить мягкость, которая опровергала все мои холодные формулы.

Я опустился ниже, моя рука дрожала. Я был так близко, что чувствовал её тёплое, ровное дыхание. Моё сердце взрывалось в груди.

Нет.

Железный прут моей совести и рациональности ударил меня. Это было неправильно. Это было ужасно. Она находится в трауре, она полагается на меня, а я веду себя как вор. Я не могу нарушить это доверие. Я не могу начать наш день с воровства её невинности.

Я резко отпрянул, моё тело напряглось от подавленного желания.

Я положил руку ей на плечо, и это было чрезмерно сильно.

— Роза, — мой голос был хриплым и неловким. — Просыпайся.

Роза резко дёрнулась, но не от страха, а от сна, который был слишком глубоким. Она медленно, сонно открыла глаза.

Её взгляд был расфокусирован, она не видела меня — она видела образ.

— М-м-м, — пробормотала она, её голос был низким, сонным и удивительно мягким. — Что за красавчик стоит передо мной?

Слова ударили меня с силой молнии.

Я замер. Её сонное признание было чистым, нефильтрованным чувством. Я был обездвижен. Я, который контролировал каждое слово и каждый взгляд, не знал, что делать с таким откровением.

Мои щеки вспыхнули.

— Роза, это Луи, — сказал я, стараясь говорить как можно более сухо. — Тебе нужно вставать. Экзамен.

Она моргнула несколько раз. Сонное очарование мгновенно ушло, сменившись усталостью и неловкостью. Она вспомнила падение.

— Ох, — выдохнула она, отворачиваясь к стене. — Да. Экзамен. Извини, Луи.

Я развернулся и вышел. Я чувствовал, как сердце стучит в моих рёбрах. Она назвала меня красавчиком. Сонно. Я запретил себе думать об этом.

Я быстро разбудил Давида (который просто кивнул и не смел посмотреть на меня) и Зейна (который прорычал что-то нечленораздельное).

Я спустился. Роза уже была внизу, собранная и снова отстранённая. Между нами висела тяжёлая, ощутимая неловкость, усиленная её сонным комплиментом. Она не могла смотреть на меня.

Мы сидели за столом. Давид и Зейн игнорировали меня с той же тщательностью, что и друг друга.

— Завтракайте, мои воины! — объявила Изабелла.

Мама объявила: она отвезёт нас всех. Мы вышли.

Зейн сел впереди с мамой. Я, Давид и Роза — сзади. Роза села у окна, я посередине, Давид с другой стороны.

Внезапно, когда мы отъехали всего на пару кварталов, Изабелла резко ударила по тормозам.

— О, моя память! — воскликнула она, хлопнув себя по лбу. — Эмиль! Я абсолютно забыла Эмиля!

Я почувствовал волну возмущения от братьев, но логика мамы была непоколебима.

— Я знаю! Невероятная оплошность! Но не волнуйтесь, — Изабелла быстро включила заднюю передачу. — Я вернусь, заберу его и отвезу в начальную школу. Вы четверо должны ехать немедленно! Вы не можете опоздать на экзамен!

Она мгновенно высадила нас у ближайшей автобусной остановки.

— Автобус придёт через пять минут! Никаких опозданий! Луи, ты отвечаешь за их своевременное прибытие!

Машина Изабеллы резко развернулась и умчалась обратно, оставив нас четверых, ошарашенных и брошенных на остановке.

— Это невероятно! — прорычал Зейн. — Она даже не может собрать всех!

— Это доказывает её тезис, Зейн, — сухо ответил я, чтобы усилить своё положение. — Хаос не пощадит никого. Теперь мы едем.

Я сел рядом с Розой в автобусе.

— Роза, — сказал я, максимально смягчая тон. — Забудь о маме, забудь о Давиде. Ты и экзамен. Больше ничего не существует. Ты всё знаешь.

Она кивнула, не поднимая головы, и её пальцы крепко сжали лямку рюкзака. Я чувствовал её дрожь.

Мы прибыли в школу. Мы с Розой направились в наш общий кабинет.

Мадам Дюбуа, наш строгий преподаватель, распределяла места.

— Роза, — произнесла она. — Сядь за вторую парту, Луи сядет с тобой. Вам нельзя разговаривать! Это контроль!

Я почувствовал мгновенное торжество. Судьба работала на меня.

Роза замерла. Я видел её страх — страх близости после нашего падения.

Я плавно проследовал к парте, сел и разложил свои ручки, создавая невидимую границу на столе.

— Успокойся, — прошептал я Розе, когда она садилась рядом.

Начался экзамен. Я мгновенно приступил к работе. Мой почерк был ровным, быстрым, логичным. Я чувствовал, как моя рациональность помогает мне.

Роза сидела неподвижно. Я чувствовал её страх, как физический холод.

Я нарушил правила. Я осторожно передвинул свою руку, чтобы незаметно прикоснуться к её запястью.

Наше прикосновение было мимолетным. Я нежно коснулся её кожи кончиком своего мизинца.

Роза резко дёрнулась, словно вспыхнула электрическая искра. Она схватила ручку и начала писать.

Я убрал руку. Я знал, что запустил механизм.

Я сосредоточился на своём эссе, но сознавал каждый её вдох. Я чувствовал, как она пишет, как она работает. В голове я прокручивал конспекты, которые написал для неё. Я посылал ей мысленные формулы через невидимую границу парты.

Через час она успела. Она сдала работу. В её глазах появилась искра — искра победы.

Экзамены затянулись. Мы провели в школе целый день, измотанные интеллектуальным напряжением и ментальным стрессом. Когда мы, наконец, вышли из здания, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в лиловые, приглушённые тона.

Давида и Зейна уже не было. Они сбежали домой, как только получили разрешение, избегая любого контакта со мной и своей сестрой.

Мы остались вдвоём.

— Нам нужно идти, — сказал я, закидывая рюкзак на плечо. Мой голос был ровным, но я чувствовал, как напряжение подступает к горлу.

— Да, — тихо ответила Роза.

Мы пошли. Улицы были пустынны. Неловкость между нами была физической сущностью, она сгущалась в воздухе, заполняя пространство между нашими плечами. Мы шли вместе, но на расстоянии, словно две планеты, внезапно сбившиеся с идеальных орбит.

Роза не смотрела на меня. Её взгляд был прикован к тротуару, а щёки сохраняли бледный, но жгучий румянец.

Я знал, что эта тишина убьёт нас. Я должен был прорвать её.

Я вздохнул.

— Роза, — начал я, и мой голос был неожиданно тихим и хриплым. Я запретил себе использовать рациональный, аналитический тон.

Она вздрогнула и остановилась.

— Нам нужно... нам нужно поговорить о вчерашнем. О... о падении.

Она сжала губы, но подняла глаза. В её взгляде было смущение, смешанное с болью.

— Ох, Луи, — прошептала она, и её голос был едва слышен. — Не нужно. Это была случайность. Это... это неважно.

— Нет, Роза, — сказал я, утверждая важность момента. Я подошёл на шаг ближе. — Это важно. Это не было просто падением. Было... было прикосновение.

Я не мог произнести слово "поцелуй".

Она нервно сглотнула.

— Я... я извиняюсь за это, Луи. Я резко дёрнулась, я потеряла равновесие, и... и ты...

— Я извиняюсь, Роза, — перебил я. — Я нарушил дистанцию. Я не должен был наклоняться так низко. Я должен был быть аккуратнее, особенно... особенно сейчас.

Я почувствовал, как жар поднимается к моему лицу. Я извинялся не за неловкость, а за собственное, неконтролируемое желание.

— Я просто хотел, чтобы ты начала писать, — моё объяснение было жалким.

— Я знаю, — Роза отвела взгляд, но не надолго. Она снова посмотрела мне в глаза. — Я понимаю. Ты хотел... ты хотел встряхнуть меня.

Она сделала глубокий вдох.

— Прости меня, Луи. Я повела себя по-детски. Это не должно было... так сильно меня шокировать.

— И я прошу прощения за то, что не отреагировал мгновенно, — сказал я, чувствуя, как эта откровенность сжигает меня. — Я должен был оттолкнуться быстрее.

Мы стояли, обмениваясь извинениями за случайный акт, который взорвал наше хрупкое равновесие. Наконец-то, напряжение ослабло.

Роза слабо улыбнулась.

— Ну, теперь, когда мы похоронили этот момент, — сказала она, — можем идти?

— Можем, — кивнул я.

Мы возобновили движение. Неловкость была меньше, но ощущение близости осталось.

Мы шли ещё несколько минут в относительной тишине, но расслабленной. Напряжение уступило место усталости после экзамена.

Роза шла, глядя себе под ноги, словно всё ещё переваривая наши неуклюжие извинения.

Я решил вернуть разговор к рациональной теме, чтобы закрепить нейтралитет.

— Как ты думаешь, что скажет мадам Дюбуа о твоём эссе? — спросил я. — Ты хорошо структурировала часть о Наполеоне III?

— Думаю, да, — Роза потерла висок. — Мне кажется, я перестаралась с метафорами о кризисе. Я просто... я была в замешательстве вчера.

Она вздохнула, и это был искренний, усталый звук.

— Это всё из-за ужасного стресса, Луи. И... и, наверное, из-за того, что ты так близко.

Я насторожился. Опасная территория.

— Я понимаю, Роза. Моё присутствие... мешает тебе сосредоточиться.

— Нет, не то чтобы мешает... — она махнула рукой, пытаясь найти правильное слово. Она всё ещё была утомлена и невнимательна.

— Это просто... это было неожиданно. И я так удивилась, — пробормотала она, не глядя на меня. Она говорила скорее себе, чем мне.

И тут её усталый, нефильтрованный мозг выдал факт, который уничтожил все мои попытки самоконтроля.

— Хотя... — она понизила голос, касаясь губ кончиками пальцев. — У тебя были мягкие губы. Удивительно мягкие. Учитывая, какой ты холодный и строгий...

Она осознала, что только что сказала, только через секунду после того, как слова вырвались на свободу.

Роза замерла на месте. Её глаза расширились от чистого, невыносимого ужаса.

Я остановился. Я стоял, оглушённый. Красавчик утром. Мягкие губы вечером.

Я не мог говорить. Моё лицо, я чувствовал, полыхало.

Роза покраснела так сильно, что казалось, её кожа вот-вот лопнет.

— Луи! Я... я не... Я не это хотела сказать! Я имела в виду, что... что... — она закрыла лицо руками. — Это стресс! Это усталость! Прости!

Я сделал шаг к ней. Я аккуратно взял её руки и опустил их.

— Роза, — сказал я. Мой голос был неожиданно глубоким, и он дрожал от подавленных чувств. — Ты очень устала. Давай просто дойдём до дома.

Я не стал ни отрицать, ни комментировать её слова. Я принял их — как запрещённый дар.

Мы продолжили путь. Теперь напряжение было не неловкостью, а чистым, невысказанным электричеством. Роза шла, склонив голову, а я чувствовал каждую клеточку её тела рядом с собой.

Её случайное, неконтролируемое признание подтвердило моё растущее, иррациональное чувство. Она была в курсе. Она заметила. Она почувствовала.

И я был рад, что не поцеловал её утром. Тогда бы это было мошенничеством. Теперь это была судьба.

Я не мог дождаться завтрашнего дня.