Глава 17. Клубничный Чупа-чупс.
— Мы никуда не идём, Луи — объявила она, и её голос был звонким и окончательным, словно звук судебного молотка.
Я обернулся. Роза и её братья вопросительно посмотрели на мою маму.
— Вы голодны, вы не спали, ваш дом в беспорядке. Я не могу оставить вас в этом состоянии. Мы с Луи останемся и поможем вам привести всё в порядок. — Она сделала паузу. — Отрицания не принимаются.
Моё сердце радостно подпрыгнуло. Я чувствовал, как тёплая волна счастья накрывает меня. Не просто помочь, а остаться!
Изабелла немедленно перешла к военному планированию.
— Чтобы всё сделать быстро, мы работаем парами.
Она указала пальцем:
— Я и Эмиль. Мы будем раскладывать фрукты и консервы. Эмиль, ты отвечаешь за то, чтобы всё было по цвету. — Зейн и Давид. Вы отвечаете за гостиную и кабинет Виктора. Соберите все бумаги и создайте видимость порядка. — И наконец, — Изабелла посмотрела на нас, — Луи и Роза. Ваша задача — кухня и посуда. Всё должно быть вымыто, протёрто, расставлено.
Я почувствовал огромное облегчение. Роза и я. Единственная пара, работающая в непосредственной близости.
Мы приступили к делу. На кухне стоял сдержанный, рабочий шум. Я мыл горы посуды, а Роза протирала шкафы и раскладывала только что купленные продукты. Наши движения были синхронными и молчаливыми.
— Знаешь, — начал я, не отрываясь от тарелки. — Ты должна была видеть вчера.
— Что? — Роза посмотрела на меня, её глаза всё ещё были слегка припухшими.
— Когда я понял, что ты не пришла... я попросил Жюля оставить Золотой Свет. Только для тебя. Я стоял в нём час.
Она печально улыбнулась.
— Ты всегда такой, Луи. Максималист.
— Я создавал его для единственного человека, который должен был его увидеть. Это было... больно. Триумф пуст без тебя.
Я повернулся, чтобы поставить чистую тарелку, и оказался слишком близко к ней. Аромат чёрного кофе и мокрого хлопка — запах её усталости — окутал меня.
— Я не о свете. Я о присутствии.
— Ты пришёл, — сказала она.
— Но опоздал. Я должен был быть здесь утром, когда он уезжал.
Она вздохнула.
— А я должна была быть на твоём матче. Мы оба виноваты. Но сейчас... сейчас мы здесь, и это главное.
Через полтора часа кухня сияла. В доме воцарился новый, искусственный, но желанный порядок.
— Отлично, — сказала Изабелла, оглядывая нас. — А теперь — спать. Все.
Она снова взяла на себя роль командира.
— Роза, ты спишь одна, в своей комнате. Сегодня тебе нужна абсолютная тишина. — Я и Эмиль, мы ляжем в комнате Виктора.
И тут наступил мой черёд.
— А Луи... Луи, ты можешь лечь в комнате Зейна.
Я, зная, что Зейн всё ещё держит крепость гордости и будет молчалив, а Давид мягче, тут же вмешался, ловя возможность негласного сближения.
— Мама, — сказал я, стараясь придать голосу максимально усталый и просящий тон. — Можно я лучше с Давидом посплю? Он тише спит. Зейн, знаешь, он же как медведь. У меня завтра школа, мне нужен спокойный сон.
Мама, Изабелла, взглянула на меня, и в её глазах мелькнула понимающая искра.
— Хорошо, Луи. Умная мысль. Давид, ты не против?
Давид, выглядевший физически измотанным, только пожал плечами:
— Нет, конечно. У меня есть запасное одеяло.
Я коротко обнял Розу на пороге её комнаты.
— Спи.
Я зашёл в комнату Давида. Это была комната упорядоченного интеллекта. Давид достал толстое, мягкое одеяло и упругую подушку.
— Держи. Ты можешь лечь там, на полу.
Я соорудил себе ложе у стены. Давид устроился на своей кровати.
— Спокойной ночи, — сказал он и щёлкнул выключателем.
Комната погрузилась в бархатную, звёздную темноту.
Прошло, наверное, десять минут. Я лежал, чувствуя пульсацию вины и усталости, но сон не шёл.
Вдруг я почувствовал движение. Давид заворочался. Я услышал мягкий, едва слышный скрип пружин.
Затем я услышал жужжание — телефонный звонок на минимальной вибрации.
Давид замер. Я почувствовал, что его внимание приковано ко мне. Он ждал. Он пытался понять, сплю ли я.
Я притворился спящим. Моё дыхание стало ровным, глубоким.
Через долгую паузу, Давид осторожно выдохнул. Я услышал, как он очень медленно взял телефон.
— Алло? — произнёс он, его голос был едва слышным шёпотом, сдавленным.
Я напряг слух.
— Да, да, это я. ... Нет, я просто уже почти спал. ... Конечно, я помню, котик.
Слово «котик» прозвучало так неестественно нежно в этой мрачной тишине, что я чуть не задохнулся от удивления.
— Нет, нет, не буди её. ... Она в порядке. Просто... устала. Да, она очень сильно плакала. ... Мне жаль, что ты не смогла прийти. Я знаю, как ты хотела...
Он делал длинные паузы, слушая ответ.
— Нет, я не могу говорить громче. ... Ты чего? Они же здесь. ... Да, вся семья. И Луи. Он... он спит на полу.
При этих словах я почувствовал, как острый, изучающий взгляд Давида пронзает темноту, проверяя, не зашевелился ли я. Я держал дыхание.
— Да, тот самый Луи. Он просто помогает. ... Нет, он не знает о нас. И он не должен знать. Ты же знаешь, моя принцесса, это пока только наше.
Он назвал её «моя принцесса». Это было уже второе кодовое слово.
— Завтра? Я не знаю. Роза очень переживает. Я не могу оставить их. Но я обязательно тебе позвоню, как только смогу уйти. ... Да, скучаю. Безумно.
Он прижал телефон к губам, издал мягкий поцелуй в трубку.
— Ты самая лучшая. Спи спокойно, любовь моя.
Он отключил звонок и тяжело вздохнул — вздох облегчения, смешанного с тяжестью тайны.
Я продолжал лежать, притворяясь спящим, но в моём сознании был настоящий взрыв. Давид! Мой рациональный, сдержанный Давид, вёл тайную, романтическую жизнь!
Я проснулся не от будильника, а от внутреннего напряжения — усталость тяжёлым, свинцовым одеялом лежала на теле, но разум отказывался отдыхать. Я лежал на импровизированном ложе у стены, в тишине комнаты Давида. Первое, что я вспомнил, был бархатный шёпот и слово «котик».
Я медленно поднялся с пола, стараясь не выдать себя тяжёлым вздохом. Мышцы гудели.
Давид уже не спал. Он сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. Его поза была спокойной, сосредоточенной, с учебником в руках. Идеальная маска рациональности, ни единого следа ночного разговора, ни капли смятения. Он выглядел как образцовый студент, который даже в разгар семейного кризиса не позволяет себе роскоши отвлечься.
— Доброе утро, — сказал я, стараясь придать голосу максимально нейтральный тон.
— О, Луи. Доброе, — Давид поднял глаза. Его взгляд был спокойным, почти скучающим. — Как спалось? Удобно на полу?
— Отлично, — соврал я. Я начал сворачивать своё одеяло.
Я собирался начать издалека, с намёков, но тут завибрировал телефон Давида.
Давид резко дёрнулся, словно его ударили током. Его спокойный фасад рухнул за долю секунды. Он схватил телефон, и я увидел, как на его щеках вспыхнул лихорадочный румянец. На экране, видимо, светилось имя, которое было главным секретом в этом доме.
Он посмотрел на меня. Его глаза были встревожены и умоляющи. Это был крик о помощи, завёрнутый в панику. Он тут же сбросил звонок.
— Это... это просто... одногруппник, — пробормотал он, и его ложь была неубедительна, голос дрожал от напряжения. — Забыл, что сегодня рано утром семинар.
Я прекратил наводить порядок. Я сел на край его кровати, сокращая расстояние. Мой взгляд был твёрдым и прямым.
— Давид, — сказал я, моё терпение закончилось. — Я ценю твою попытку создать иллюзию нормальности. Но мне нужна правда. Прямо сейчас.
Он нахмурился, пытаясь включить «режим защиты».
— О чём ты, Луи? Я не понимаю...
— Ты прекрасно понимаешь, — перебил я его, и мой голос стал тише, но острее. — Вчера ночью, когда я притворялся спящим после того, как мы час мыли тарелки, тебе позвонили. Твой «одногруппник» назвал тебя «котиком» и «моей любовью». Ты был крайне обеспокоен, что Луи (который я) не должен знать об этом. А потом ты, Давид, который никогда не показывает эмоций, страстно поцеловал трубку.
Давид побледнел. Цвет ушёл с его лица, оставив на скулах только красный отпечаток стыда и страха. Он смотрел на меня, словно я обнажил перед ним его скелет.
— Ты... ты слышал? — выдохнул он.
— Я всё слышал. И я хочу знать, кто эта девушка? И почему ты так рискуешь, пряча её, пока твоя семья разваливается?
Давид тяжело опустил голову, его длинные волосы упали на лоб. Я видел, что битва проиграна.
— Это... это Хлоя.
— Хлоя, — повторил я, чтобы зафиксировать имя. — Твоя девушка.
— Да. Моя девушка. Мы вместе уже полгода.
— Пол-года? И Роза не знает? Никто в вашей семье не знает?
Он отрицательно покачал головой.
— Никто. Ни Зейн, ни Роза. Никто.
— Но почему, Давид? Что в этом такого секретного?
Он поднял на меня мучительный взгляд.
— Потому что это неправильно. Для нас.
— Что именно неправильно? Она из другой страны? Она плохой человек?
— Нет! Хлоя... она идеальная. Она самая добрая, самая умная. Но... Роза.
— Что Роза? — Я ждал объяснений.
— Роза... она сейчас единственное, что у нас осталось. Она держит нас. Она старается быть идеальной, и она очень уязвима. Если она узнает, что у меня есть... счастье... она подумает, что я отвлекаюсь. Что я готовлю себе запасной аэродром, пока она здесь разгребает руины. Роза видит меня как опору. Как рационального, спокойного брата. Она не видит во мне парня, который хочет встречаться с девушками. А мне нужно, чтобы она видела во мне брата, полностью преданного ей.
— Поэтому ты принёс свою личную жизнь в жертву её спокойствию?
— Это не жертва. Это долг, — твёрдо сказал Давид. — Сейчас. Мы не можем все сразу уйти в свою жизнь. Я должен быть здесь. А если Роза узнает о Хлое, она будет думать, что я передаю ей свою ношу.
— Хорошо, Давид, — сказал я, поднимаясь. — Я понимаю. Я не скажу Розе. Твоя тайна в безопасности.
— Спасибо, Луи, — он выдохнул, и я увидел, как с его плеч упал огромный, невидимый вес.
Мы спустились на кухню. Наша семейная пара (Изабелла и я) уже была в сборе. Эмиль сидел за столом и мирно ел хлопья. Роза уже снова была на ногах, её усталый, но упрямый дух требовал действий.
Завтрак прошёл в неестественной тишине. Изабелла наблюдала за всеми, её взгляд был сочетанием заботы и строгого патронажа.
— Итак, — сказала мама, отставляя свою чашку с кофе. — Я отвезу вас в школу. Никаких споров.
— Тётя Изабелла, мы можем дойти, — тут же запротестовал Зейн, чья гордость всё ещё была изранена вчерашней ситуацией.
— Нет, Зейн, — отрезала мама, не терпя возражений. — У вас в доме сейчас хаос, вы едва выспались, а сегодня у вас важные уроки. Я вас отвезу.
Зейн сжал челюсть, но Давид, который был слишком поглощён своими мыслями о Хлое, промолчал.
Машина мамы была простором, контрастирующим с теснотой их старой машины.
Мама, умышленно решив поставить Зейна на место главного мужчины, посадила его впереди.
Я, Роза и Давид сели сзади.
Я хотел сесть рядом с Розой, чтобы обеспечить ей невидимую защиту, но Давид был быстрее — он устроился прямо возле неё, у окна. Я оказался посередине.
В салоне стояла тяжёлая тишина. Зейн впереди выглядел замученным, но твёрдым. Давид рядом со мной был погружён в себя, его глаза блуждали, словно он искал кого-то на улицах, хотя до школы было далеко.
Роза сидела, прислонившись головой к стеклу. Её профиль был неподвижным и хрупким. Я чувствовал, что она находится на грани, и любая мелочь может её сломить.
Изабелла тихо вела машину. Она, кажется, чувствовала, что сейчас лучшее средство — это молчаливое присутствие.
Мы прибыли в школу. Зейн и Давид тут же отдалились от нас, словно опасаясь, что моя «помощь» заразная.
Я шёл рядом с Розой. Мой внешний фасад был, как всегда, непроницаем. Я игнорировал косые взгляды и шепотки о моей вчерашней победе.
Наш первый урок был литературой. Мы с Розой сели рядом.
Учительница, мадам Дюбуа, вошла в класс с важным, но уставшим видом.
— Дети, тишина! — Её голос был резким. — Начиная с завтрашнего дня, мы переходим к финальным экзаменам по всем основным предметам.
Слова мадам Дюбуа обрушились на класс как ледяной дождь. Коллективная паника.
Я взглянул на Розу. Её реакция была абсолютно никакой. Она просто смотрела перед собой. Она была настолько перегружена личной трагедией, что новость об экзаменах не произвела на неё никакого впечатления.
Я же почувствовал мгновенную панику. Я должен был её спасти.
На первой же перемене класс взорвался потоком учеников, несущихся прочь от парт, но я остался на месте, твёрдо сидя рядом с Розой. Она сидела, бессмысленно перелистывая страницу учебника, и вся её энергия, казалось, была направлена лишь на то, чтобы не рассыпаться прямо сейчас.
Я должен был начать ей помогать, но мой аналитический ум требовал полноты информации. Тайна Давида, эта неучтённая переменная в уравнении Розы, была недопустимой роскошью. Я должен был увидеть Хлою. Увидеть масштаб этого «счастья», чтобы оценить риск для Розы.
Я дождался, пока Давид незаметно выскользнет из класса. Я встал, моё движение было плавным, почти незаметным.
— Мне нужно кое-что забрать из шкафчика, — бросил я Розе.
Она кивнула, не поднимая глаз. Я отступил в тень, позволяя потоку школьников скрыть моё перемещение.
Я вычислил его маршрут мгновенно. Давид всегда выбирал самые тихие, самые нелюдимые пути. Он не пошёл в главный холл, а свернул к длинному, тёмному коридору, ведущему к запасным выходам. Я следовал за ним, сохраняя идеальное расстояние — не слишком близко, чтобы не быть замеченным, но достаточно близко, чтобы его спокойная спина всегда была в поле моего зрения.
Он не оглядывался, его весьма нервный шаг говорил о предвкушении и страхе.
Давид остановился у старой, металлической двери с надписью «Запасный выход». Я прижался к стене за углом. Я видел, как Давид бросил нервный взгляд на свои часы, затем глубоко вдохнул и быстро выскользнул наружу.
Я подошёл к двери. За небольшим, грязным окном виднелся задний двор школы — забытое, заросшее место, огороженное высоким кирпичным забором. Идеальное место для тайных свиданий.
Я открыл дверь лишь на минимальную щель, чтобы не выдать себя скрипом, и просунул голову.
Сцена, которую я увидел, пронзила меня острой, аналитической болью.
У серой кирпичной стены, в единственном пятне осеннего солнца, стояла девушка.
Она была блондинка, с густыми, длинными волосами, которые падали на плечи, покрытые стильной, простой кожаной курткой. Она была безусловно красива, но её красота была иной, чем у Розы. Роза была открытым огнём — стихийная, яркая, всегда на грани эмоций. Эта девушка, Хлоя, была точёной скульптурой — совершенной, с идеальными чертами и спокойной уверенностью.
Она сидела на углу стены, но в тот момент, когда Давид вышел, она соскочила с неё с мгновенной грацией.
— Давид! — Её голос был звонким, полным облегчения и радости.
Давид попятился на шаг назад, словно шокированный её присутствием (или моим возможным присутствием, которое он ощущал).
Но Хлоя не дала ему времени на раздумья. Она устремилась к нему, и в этом движении не было ни тени сомнения или школьной неловкости. Это было движение женщины, которая соскучилась по своему мужчине.
Она прижалась к нему всем телом, обхватив его шею двумя руками. Это было жадное, искреннее объятие. Давид, который в школе всегда держит людей на идеальной дистанции, ответил ей, пряча лицо в её волосах.
Я наблюдал эту тайную, интимную сцену из темноты дверного проёма. Я видел Давида, которого не видел никто. Давида, способного на откровенное, нежное чувство.
Хлоя подняла голову, её глаза сияли вопреки серой атмосфере двора. Она что-то горячо прошептала ему, её губы были почти прижаты к его уху.
И затем, не дав ему шанса ответить, она впилась в его губы.
Это был долгий, страстный поцелуй. Не наивный, не школьный, а глубокий, интимный акт, полный настоящего, взрослого желания. Она держала его за шею, а Давид отвечал ей с такой силой, что я видел, как его плечи напряглись от скрытого напряжения. Они потерялись в этом поцелуе, забыв о школе, об экзаменах, о Розе.
Когда они, наконец, оторвались друг от друга, оба были запыхавшиеся, с влажными губами, а глаза Хлои были полны обожания.
— Ты хоть представляешь, как я волновалась? — прошептала она, прижимаясь головой к его груди. — Ты не звонил весь день!
— Я не мог, Хлоя, — его голос был тихим, полным извинений. — Ты же знаешь, что Роза...
Он остановился. Я почувствовал, как его инстинкты включились. Он ощутил моё присутствие.
Давид резко поднял голову и посмотрел прямо в мою сторону. Его глаза, только что затуманенные страстью, мгновенно прояснились и побелели от ужаса. Он увидел меня.
Хлоя, почувствовав его мгновенное оцепенение, обернулась. Она увидела меня и отшатнулась, её прекрасное лицо исказилось от испуга.
Сцена была взорвана.
— Луи! — выдохнул Давид. Это был стонущий, молящий звук.
Я вышел из тени дверного проёма. Я посмотрел на Хлою, затем на след помады на губах Давида.
— Извини, Давид, — мой голос был ровным, без осуждения, но наполненным знанием. — Я не хотел шпионить. Я просто... искал тебя, чтобы обсудить экзамены.
— Хлоя, это Луи. Луи, это Хлоя, — Давид представил нас срывающимся голосом.
Я кивнул девушке.
— Приятно познакомиться, Хлоя. Тот самый «одногруппник», — сказал я с горькой усмешкой, указывая на его вчерашнюю ложь.
Звонок на урок пронзительно разрезал воздух. Время было на исходе.
— Нам пора, Давид, — сказал я, и мой тон был властным, непререкаемым. Я подошёл и взял его за локоть, ведя к двери.
Но Хлоя не отпустила. Она схватила его за вторую руку, её пальцы вцепились в его запястье.
— Нет, Давид, постой! — Её голос был полным мольбы. — Я так соскучилась! Просто ещё пять минут... Ты же знаешь, как важно мне тебя видеть!
Она смотрела на Давида, затем на меня, и в её взгляде читалось отчаяние от того, что её минуты счастья прерываются.
— Я понимаю, Хлоя, — сказал я, перехватывая её взгляд. — Но ему нужно идти. Сейчас не время. В школе только что объявили экзамены, и Роза сейчас на грани. Он не может опоздать на урок.
Мои слова подействовали. Упоминание Розы укололо Давида. Он дёрнулся в моём захвате.
— Я верну его тебе, — пообещал я ей. — На следующей перемене.
Хлоя дрогнула, но отпустила его руку. Однако, прежде чем я успел утащить Давида, она притянула его к себе для быстрого, но требовательного прощального поцелуя.
— Звони мне, — прошептала Хлоя, её глаза взволнованно сияли.
— Обязательно, принцесса, — пробормотал Давид, и я почувствовал, как тяжело ему даётся это расставание.
Я увёл Давида с заднего двора, конвоируя беглеца.
Мы шли по пустому коридору. Я остановил его у поворота.
— Вытри это, — сказал я, кивая на его рот.
Давид испуганно протёр губы. Он выглядел смущённым, виноватым, но в то же время... сияющим. От него исходил тонкий, цветочный аромат чужой, но сладкой жизни.
— Чего ты любишь в ней, Давид? — спросил я, и в моём голосе, возможно, прозвучало пренебрежение. Я смотрел на след розовой помады на его рукаве. — Она... она хороша, но в ней нет ничего привлекательного, что стоило бы такой лжи. В ней нет той внутренней силы, того огня, что есть у Розы.
Давид резко остановился. Он посмотрел на меня, и впервые в его взгляде не было страха, а была уверенность человека, защищающего свою единственную слабость.
— Ты не понимаешь, Луи, — его голос был тихим, но твёрдым. — Ты видишь только внешнюю форму. А я вижу то, что ты не видишь в Розе, потому что ты смотришь на её силу.
Он сделал паузу, собирая мысли.
— Хлоя... Она единственная, кто видит меня. Не только как «брата Розы», не как «хорошего мальчика, который отлично знает математику». Ты говоришь, в ней нет огня? В ней есть тихий, согревающий свет. Она — антипод всего этого хаоса. С ней я могу расслабиться и просто быть... Давидом.
Его голос стал тёплым, как расплавленный воск.
— Она не требовательна. Когда я сказал ей, что не могу быть рядом из-за Розы, она поняла. Она сказала, что семья важнее, но что она будет ждать. Она терпеливая. И она умная. И она... она просто заставляет меня смеяться.
Он посмотрел на меня, и в его глазах было абсолютное обожание.
— Её звонок, её сообщение... это единственный островок спокойствия и нормальности в моей жизни, Луи. Она не требует, чтобы я был героем.
— Она хорошая, Давид, — признал я, опуская взгляд. Мой холодный анализ проиграл его горячему чувству.
— Но ты не должен проболтаться, Луи.
— Я дал тебе слово.
Мы остановились перед дверью класса.
— Иди, — сказал я. — И надень свою маску рациональности.
Я прошёл мимо него, к своему месту, рядом с Розой. Я опустился на стул.
Я наклонился к Розе, уменьшая дистанцию.
— Роза, — позвал я. — Ты слышала? Экзамены начинаются завтра.
— Я знаю, — её голос был безжизненным.
— Ты не готова. И я не позволю тебе провалиться. Ты уже слишком много пережила.
Я достал из рюкзака свою идеально организованную крепость — толстую папку с конспектами.
— Не нужно беспокоиться. Я написал конспекты за тебя. По всем ключевым предметам. Всю ночь. — Я немного приврал про ночь, но преувеличение было необходимо. — Они максимально сокращены и структурированы. Ты выучишь только их.
Она посмотрела на конспект, затем на меня. В её глазах промелькнула смесь вины и огромной благодарности.
— Ты... ты сделал это?
— Я провалил вчерашнее присутствие. Я не совершу эту ошибку снова. Я буду твоей броней.
Я отодвинул её учебник и положил на его место папку.
— Приказ. Сразу после школы, в моей машине. И никаких споров.
Она кивнула.
После школы мы вышли из машины мамы у дома Розы. Зейн и Давид поспешили вперёд.
Изабелла остановила нас у двери. Роза повернулась, чтобы сказать «спасибо».
— Роза, дорогая, — начала Изабелла, и её голос был очень мягким, но абсолютно не терпящим возражений. — Мы с Луи только что переговорили. И приняли решение.
Роза нахмурилась.
— Какое решение?
— Пока Виктор не вернётся, мы с Луи будем жить здесь.
Я замер. Это было даже для меня неожиданно. Я знал, что мама хотела помочь, но жить здесь?
— Что? Нет, тётя Изабелла, это... это невозможно.
— Это необходимо, Роза, — перебила мама. — У вас нет взрослых. Вы подростки, и вы на грани срыва. Я не могу позволить вам провалиться. Я буду здесь, чтобы контролировать еду, чистоту и, что самое главное, обеспечить ваше эмоциональное спокойствие. Луи будет помогать мне, и он будет твоим репетитором.
Она посмотрела на Розу, и в её взгляде была искренняя материнская любовь.
— Это не благотворительность. Это наш долг перед твоей мамой. Я буду здесь, чтобы ты могла снова стать подростком, который должен думать только об экзаменах.
Я стоял, внутренне ликуя, но внешне сохраняя серьёзность. Жить с Розой? Моя мечта обрела форму.
Роза смотрела на Изабеллу, и я видел, как в её глазах борьба сменяется огромным, болезненным облегчением. С неё спадал непосильный груз ответственности.
— Но... куда вы поставите вещи? — спросила Роза, её голос дрогнул.
— Мы временно займём вашу старую комнату на чердаке. Это не обсуждается, — Изабелла взяла её руку и мягко сжала. — Мы твой якорь. И теперь мы живём здесь. Иди, зови братьев. Ужин будет в семь.