Глава 16. Булочки и пирожные.
Меня разбудил не свет, а внутренний, беспощадный огонь. Сегодня был день, который я расчертил на два идеальных акта: Триумф и Признание.
Я вскочил с кровати. Тело, как всегда перед важным матчем, было кристально чистым и готовым к борьбе. Я быстро оделся в спортивную форму. В моей голове не было места для отвлекающих факторов. Только траектории мяча, схемы игры и золотой свет, который должен был осветить Розу.
Я спустился на кухню. Было рано. Я налил себе чёрный, горький кофе — моё топливо. Я не заметил, что мама была необычайно тихой, или что она не предложила мне свой привычный анализ предстоящего матча. Я был поглощён совершенством плана.
В моей спортивной сумке, рядом с напульсниками, лежал серебряный бутон розы — не просто украшение, а мой молчаливый якорь, который я должен был вручить ей в самый торжественный момент.
Стадион был горном. Мы вышли, и шум толпы накрыл нас волной.
Я играл, как никогда прежде. Мои движения были чистым расчётом. Каждый удар был формулой, каждое падение — продуманным риском. Но в этом волейбольном безумии мой взгляд постоянно возвращался к одной точке на трибунах.
Я искал её. Искал её тёмную толстовку, её хвост, блик серебряной снежинки. Но место оставалось пустым.
Я пытался найти оправдание. Пробки. Забыла время. Помогает Эмилю. Но в глубине души, в том холодном, рациональном центре, который отвечал за мою игру, я знал, что Роза всегда держит слово. Её отсутствие было равносильно аномалии.
Наконец, матч-пойнт. Я подал. Удар. Свисток. Победа.
Зал взорвался. Ребята набросились на меня, но я вырвался из хаоса. Я подал сигнал Жюлю.
Свет погас. А потом включился Золотой Свет. Он залил центр площадки, словно сцена для единственного, решающего признания.
Я стоял в нём, как в ловушке. Я ждал. Минута. Две. Пять. Никто не появился. Ни она, ни братья.
Мои друзья, уставшие, начали подходить.
— Всё, Луи, пошли. Хватит. Уже солнце садится, — говорили они. — Она всё равно уже не приедет. Не мучай себя.
Я стоял, упрямый, как скала.
— Нет. Она обещала. Может, у неё дела. Она своё обещание всегда держит, — убеждал я их, но на самом деле убеждал себя. — Идите сами, я ещё немножко подожду.
Я звонил ей. Снова и снова. Телефон молчал.
Я мог бы признаться ей где угодно, но Золотой Свет был моим полотном. В нём были зашифрованы вся моя надежда и вся моя сила. Я не мог его просто выключить.
Я простоял там, пока зал не опустел. Золотой Свет превратился в печальный, одинокий маяк в чернильной темноте.
В восемь вечера, когда звёздное небо стало чёрным бархатом, меня прогнал охранник, недовольно бурча, что это «не гостиница, а школа». Я ушёл, чувствуя себя изгнанным.
По пути домой я подъехал к её дому. Он был тёмен и нем. Я стучал. Никто не ответил. Дверь была заперта.
В восемь пятнадцать я вошёл в наш дом. Я был эмоционально опустошён, но физически держался.
В прихожей выскочила мама. Она сидела в кресле, вся её элегантность была нарушена тревогой.
— Луи! Где ты был?! — Её голос был на грани срыва. — Я тебе тысячу раз звонила! Почему не отвечал?! Почему так поздно?! Отвечай!
Её допрос был яростным, и я понял: моя ложь — единственный способ её успокоить. Я соврал.
— Телефон был на беззвучном, — сказал я, хотя он всегда был в звучном режиме, чтобы не пропустить ни одного звонка от Розы. — Просто засиделся с друзьями после матча. Парни хотели отпраздновать победу.
Мама облегчённо выдохнула.
— А вот оно что, тогда хорошо. Но больше не оставляй свой телефон в беззвучном! Я так переживала! Ты никогда так поздно не возвращался!
— Понятно, — она улыбнулась. — Ты голодный? Будут котлеты, твои любимые, с пюрешкой.
— Нет, спасибо, мам. Я не голодный. Можно я пойду в свою комнату? Я дико устал, всё тело болит.
— Да, солнышко моё, иди спать, — сказала она.
— Мам, ну не называй меня так! Я же уже не ребенок! — Я чуть скривился, но уже без былого раздражения. — Я не голоден, просто очень хочется спать. Спокойной ночи.
Я поцеловал её в щёку и направился наверх.
Мама улыбнулась, её глаза были полны нежности:
— Ну, для меня ты всегда ребенок, мой солнышка! — И она поцеловала меня в обе щеки.
Я снова скривился, но мама опять продолжала:
— Хорошо, иди поспать и не забудь выключить свет, солнце моё.
— Маам, я же сказал, не называй меня... да забей уже, — пробормотал я на лестнице, смирившись. — Хорошо, и тебе спокойной ночи.
Я почти вошёл в комнату, когда меня пронзила мысль, острая, как стекло. Роза.
Я резко остановился и повернулся к маме, которая уже шла в гостиную.
— Мам, подожди. А ты не знаешь... что с Розой? Почему она не пришла на матч? Я ей звонил, она не отвечает.
Мама тяжело вздохнула. Её лицо моментально стало серьёзным, вся усталость и облегчение ушли, осталась только глубокая, бархатная печаль.
— Луи... Ты, конечно, был занят своей победой, — тихо начала она. — Он... Виктор уехал. В Стамбул.
Мой мир, только что восстановленный после триумфа, снова рухнул.
— Уехал? Но... так внезапно?
— Да. Сегодня. Я была там утром. Он попросил сохранить это в тайне, чтобы не делать прощание затяжным. Они все... они раздавлены, Луи. Роза, мальчики. Она не смогла бы прийти, даже если бы хотела. Вот почему она не отвечает. У неё, вероятно, нет сил даже поднять телефон.
Я сжал кулаки. Виктор. И моя Золотая Сцена была совершенно неуместной.
— Я был у них. Двери закрыты, никто не открыл. Я не знаю, где они, — сказал я, и мой голос дрогнул от вины.
Тревога мгновенно объединила нас.
— Что?!Срочно! Звони Давиду! Я звоню Зейну! — скомандовала мама.
Мы оба схватили телефоны. Я набрал Давида. Мама — Зейна.
Мой звонок гудел в пустоту. Но тут я услышал громкий, облегченный выдох мамы.
— Зейн! Слава Богу, ты взял трубку! Где вы?!
Я, не дожидаясь ответа Давида, выбросил трубку, прислушиваясь к маме.
— Зейн, где вы? — требовала она.
— ...в кафе? Что вы делаете в кафе в такое время?!
Мама нахмурилась.
— А... Голодны?
Она повернулась ко мне, её глаза горели решимостью.
— Луи. Они у круглосуточного кафе у фонтана. Они голодны.
Я кивнул. Слова были лишними. Я схватил ключи от машины.
— Поехали, мам. Немедленно.
Мы выскочили из дома. Я чувствовал, как страх и стыд заставляют меня двигаться быстрее. Я должен был не просто быть там. Я должен был привезти им еду.
Я завёл машину. В голове билась одна мысль: Я был готов ждать золотого света, а им нужен был хлеб.
Мы направились к фонтану, в ночь, где теперь я искал не триумф, а искупление.
Мамина машина рванула с места, рассекая ночной Париж. Звёздное небо, которое пару часов назад казалось мне декорацией для моего личного триумфа, теперь смотрело с осуждением. Рядом сидела мама, Изабелла, собранная и тихая, как всегда в моменты кризиса. Её присутствие было немым укором моей вчерашней слепоте.
Мы мчались к фонтану, и каждая секунда, потраченная на ожидание в пустом зале, теперь ощущалась как непростительная ошибка. Они были голодны. Это простое, базовое слово пронзило меня до самого сердца. Я, который гордился своей логикой и контролем, не смог обеспечить им самое необходимое — защиту от голода в их разрушенном доме.
— Я должен был знать, — прошептал я, сжимая руль.
— Ты был в своём мире, Луи. В мире, который ты создал, чтобы справиться с хаосом, — ответила мама. — Не вини себя. Просто исправь это сейчас.
Я кивнул. Исправить. Найти их и убедиться, что они в безопасности.
Мы подъехали к площади с фонтаном. Ночь была прохладной. Фонтан, обычно залитый неоновым светом, сегодня казался холодным и одиноким, но круглосуточное кафе "La Nuit Douce" светилось тёплым, усталым светом.
Я припарковался и, не дожидаясь мамы, рванул к стеклянным дверям.
Я замер на пороге.
Они были там. За большим, угловым столиком, который обычно занимали шумные компании студентов, сидели Роза и её братья.
Но это была не просто сцена "позднего ужина". Это был очаг, созданный из отчаяния.
На столе царил изобильный хаос: тарелки с омлетом, сложенные стопкой блины, сосиски, горы хлеба. Это была пища выживших, наспех собранная, чтобы заполнить пустоту.
Зейн и Давид выглядели неестественно крупными в мягком свете кафе, их позы были защитными, словно они готовы были отразить атаку на свою еду.
Эмиль сидел с важным видом, набивая щеки тостом, и казался слишком маленьким для всей этой драмы.
И Роза.
Она сидела напротив братьев, прислонившись спиной к окну, и выглядела невероятно уставшей. Её волосы, которые я видел идеально собранными в хвост, теперь были взъерошены, некоторые пряди выбились и прилипли к лицу.
Но больше всего меня поразили её глаза. Они были покрасневшие, не от недосыпа, а от долгих, выматывающих слёз. Её взгляд, обычно такой живой, сейчас был тяжёлым и далёким, словно она смотрела сквозь меня, сквозь кафе, сквозь этот день.
Она поднесла чашку к губам, и я увидел, как мелко дрожит её рука.
Я сделал шаг внутрь. Звон колокольчика над дверью привлек их внимание.
Первым поднял голову Зейн. Его глаза, обычно спокойные, мгновенно вспыхнули осторожной враждебностью. Он встал, его тело приняло защитную позу.
— Луи? — его голос был низким.
Следом поднял голову Давид. Он выглядел менее агрессивным, но в его взгляде читалась мгновенная настороженность — Что ты здесь делаешь?
Я подошёл к столу. Изабелла, появившаяся позади меня, подошла к Розе и тут же обняла её, нежно, как мать.
— Моя дорогая, — прошептала Изабелла, и в её голосе была такая искренняя боль, что даже Зейн опустил плечи. — Мы так волновались.
Я смотрел только на Розу. Она не отстранилась от Изабеллы, но и не ответила на объятие. Её взгляд, наконец, сфокусировался на мне. В нём не было злости, только огромное, бездонное разочарование.
Я хотел извиниться. Хотел рассказать о Золотом Свете, о своём ожидании, о своей глупости. Но слова застряли в горле. Что я мог сказать? Прости, что выбрал волейбол вместо тебя, когда твой отец уезжал?
— Роза, — мой голос был хриплым от усталости и вины.
Она медленно отстранилась от мамы и тихо, почти беззвучно, произнесла:
— Что ты здесь делаешь, Луи? Матч закончился.
Её слова были мягкими кинжалами.
— Я... Я только что узнал. От мамы. Что Виктор уехал.
— Ага, — кивнул Зейн, садясь обратно, но не сводя с меня глаз. — И мы, как видишь, в порядке. Просто голодны.
Я кивнул на еду.
— Вижу. Вы... вы не отвечали на звонки. Я очень волновался.
Роза посмотрела на меня, и в её покрасневших, измученных глазах промелькнула печальная усмешка.
— Ты волновался? Или ты беспокоился, что я нарушила обещание? — Она сделала паузу. — Луи, мой отец уехал. Вчерашний день... он не был о волейболе.
Я почувствовал, как жар стыда поднимается к моему лицу. Я опустил голову.
— Я знаю. И мне очень жаль. Я был... не здесь. Я должен был прийти.
Я достал из кармана булочку, которую дала мне мама, и положил её на стол.
— Я не знал, что вы здесь. Мама дала. Это... это для Эмиля.
Эмиль, увидев булочку, мгновенно ожил. Он схватил её и, не обращая внимания на драму, начал радостно грызть. Этот безмятежный, детский голод был красноречивее любых слов.
Мама, видя моё смятение, вмешалась, переводя внимание.
— Мальчики, мы с Луи увезём вас домой. Вы не должны сидеть здесь так поздно.
Зейн посмотрел на Давида, затем на меня.
— Мы не дети, тётя Изабелла. Мы справимся.
— Вы справитесь, но вам нужно тепло и сон, — твёрдо сказала мама. — Не спорьте.
Я смотрел на Розу. Она не ела, только пила чай. Её измождённый вид был для меня страшнее любой драки.
— Пожалуйста, — сказал я тихо, глядя на неё. — Позволь мне отвезти вас.
Она долго смотрела на меня, взвешивая мою вину и моё предложение. Затем медленно кивнула.
— Хорошо. Но только нас.
Через десять минут мы ехали в машине мамы. Зейн, Давид и Эмиль сидели сзади, уставшие, но притихшие. Роза сидела рядом со мной, впереди. Мама вела машину.
В салоне была тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим жеванием Эмиля, который всё ещё доедал булочку.
Я украдкой взглянул на Розу. Её профиль был резким в свете уличных фонарей. Её глаза были закрыты.
— Ты хоть немного поспала? — прошептал я.
Она покачала головой, не открывая глаз.
— Я не могу спать. Я закрываю глаза, и вижу чемоданы. Чемоданы, которые уносят наш дом.
Её голос был плоским, без эмоций, что было хуже любых слёз.
Я медленно, осторожно положил руку на подлокотник, не касаясь её. Мне хотелось протянуть ей серебряную розу, но я понял, что этот подарок, символ лёгкой надежды, сейчас был неуместен перед лицом её тяжелой, материальной потери.
Вместо этого я просто сказал:
— Я... я должен был быть здесь вчера. Мне очень жаль.
Она наконец открыла глаза и повернула голову. В её взгляде не было осуждения, но была безмерная усталость от необходимости быть сильной.
— Теперь ты здесь, Луи. И этого достаточно. Просто... будь здесь.
Это была не просьба, а приказ. Приказ быть не героем, не победителем, не создателем золотого света, а просто твердой, неподвижной точкой в её обрушившемся мире.
Я кивнул. Якорь. Я буду её якорем.
— Я буду, Роза. Я буду.
Мама вела машину плавно, но быстро. Свет фонарей скользил по стеклу, выхватывая напряжённые лица. Роза сидела рядом со мной, её дыхание было ровным, но мелким, словно она боялась вдохнуть слишком глубоко и снова развалиться на части.
На заднем сиденье братья молчали. Эмиль, наконец насытившись, клевал носом.
Изабелла, моя мама, нарушила тишину, её голос был мягким, но проникающим, не допускающим уклонений.
— Роза, дорогая, — начала она, глядя на дорогу. — Я не для того, чтобы ругать вас. Но почему вы не поужинали дома? Вчера вечером я привозила вам продукты, я была уверена, что этого хватит до утра.
Роза ответила не сразу. Она провела пальцем по влажному стеклу, оставляя тонкий, серебристый след.
— Там ничего не было, тётя Изабелла. Кроме кофе, варенья и мёда.
— Ничего? — Изабелла нахмурилась. — Но как же...
— Эмиль, — тихо, но с ноткой усталой обреченности пояснила Роза. — Он всё съел. Он был очень взволнован и напуган. Он просто ел, ел, чтобы... чтобы не думать, наверное. Он съел все булочки, все фрукты. А потом мы обнаружили, что в шкафах пусто, и денег на еду не осталось.
Моё сердце сжалось. Эмиль, маленький, бессознательный поглотитель горя. И Роза, которая должна была быть просто подростком, теперь несла ответственность за продовольственную безопасность целой семьи.
Зейн, сидящий за нами, вдруг резко подал голос:
— Мы справились, тётя Изабелла. Не нужно из этого делать трагедию. Мы сходили и купили еду.
— Вы молодцы, что сходили, Зейн. Но это не трагедия, это реальность, — ответила мама, и её тон стал вдруг властным и непреклонным. — У вас нет родителей, которые сейчас покупают вам продукты. За какие деньги вы купили себе этот ужин?
Наступила секунда абсолютной тишины, в которой слышался только гул двигателя.
Зейн тяжело вздохнул.
— Папа дал нам немного денег, прежде чем уйти. Положил в конверт. Сказал, что этого хватит на пару дней.
— «Немного денег»? — повторила Изабелла, и в её голосе зазвучало скрытое негодование. Она знала финансовое положение Виктора. — Зейн, этих денег едва хватит на оплату коммунальных услуг. Вы не можете тратить их на ужин в кафе.
— Но мы были голодны! — Давид, впервые за вечер, звучал оборонительно.
— Я знаю! Именно поэтому мы сейчас едем в супермаркет. Вы должны иметь дома запас, Роза. Нельзя больше доводить до такого.
Я, наконец, почувствовал, что могу говорить. Я повернулся к Розе.
— Мы заедем в большой супермаркет. Я куплю всё, что нужно. Должен быть запас, хотя бы на неделю.
Роза не успела ответить. Зейн опередил её, его голос был резким, как холодный ветер.
— Нет, Луи. Мы не примем это. Папа оставил нам деньги. Мы сами справимся. Это наш дом и наша ответственность.
Я встретил его взгляд в зеркале заднего вида. Гордость. Чистая, несломленная гордость старшего сына, который не хочет, чтобы его слабость была выставлена на показ. Он видел во мне победителя, а себя чувствовал проигравшим из-за финансового краха отца.
— Зейн, — начал я, стараясь говорить максимально мягко, без тени превосходства. — Я не предлагаю вам милостыню. Это просто продукты. Вы должны сосредоточиться на школе и на Розе, а не на том, как купить хлеб.
— А я тебе говорю, нет, — отрезал Зейн. — Мы не нуждаемся в твоей... помощи.
Изабелла снова вмешалась, её тон был теперь идеально выверенным, как всегда, когда она вела переговоры.
— Зейн, послушай меня. Это не помощь, это обязанность. Я была лучшей подругой вашей мамы. Мы с Луи сейчас — ваша семья. Ваш отец оставил вас, чтобы заработать денег для вашего будущего. Но на сегодняшний день вам нужно выживать. Мы купим продукты, которые вы будете готовить. Мы не дадим вам наличные. Это наше вложение в то, чтобы вы могли остаться в этом доме и не переживать.
Она повернулась к Розе, которая молча наблюдала за этой битвой взглядов.
— Роза, что скажешь ты? Ты теперь главная.
Роза закрыла глаза, словно ей требовалась целая вечность, чтобы принять решение. Я ждал, затаив дыхание. Я знал, что её слово окончательно.
Она открыла глаза, посмотрела на меня, а затем на Зейна.
— Зейн, ты прав, это наша ответственность. Но мы не можем заставлять Эмиля голодать из-за гордости. Мы возьмём продукты, — её голос был слабым, но твёрдым. — Но только сейчас. И мы составим список самых необходимых вещей.
Она повернулась к нам.
— Спасибо, тётя Изабелла. Спасибо, Луи.
Я почувствовал огромное облегчение. Не в том, что мне разрешили потратить деньги, а в том, что стена гордости Зейна дала трещину.
— Значит, договорились, — сказала Изабелла. — Мы заедем в "Carrefour".
Супермаркет был гигантским, сияющим лабиринтом. Мы вошли в него, и контраст между холодной, стерильной изоляцией его рядов и тёплым, хаотичным горем в наших сердцах был поразительным.
Мы взяли тележки. Зейн, скрестив руки на груди, всё ещё демонстрировал недовольство. Роза держала в руках лист бумаги — список.
— Только по списку, Луи, — предупредила она, и её глаза были строгими.
— Хорошо, — улыбнулся я. Это была её новая крепость — список.
Я шёл рядом с ней. Холодильные установки гудели. Сначала мы набрали базовые вещи: десяток яиц, свежее молоко, пачки риса и макарон. Роза работала эффективно, как солдат, собирающий пайки.
— Мы не можем обойтись без мяса, Роза. Вы должны есть белок, — сказал я, протягивая руку к лотку с курицей.
— Курица слишком дорогая, — тут же отрезала Роза. — Только фарш, для котлет.
— Забудь о цене, — мягко сказал я. Я положил самое крупное куриное филе в тележку.
Она посмотрела на меня, её покрасневшие глаза вспыхнули.
— Луи! Я сказала — только по списку!
— Я сказал — я покупаю, и я решаю. Ты не должна экономить на себе и братьях. Это не обсуждается, — мой голос стал твёрдым, как сталь. Я не собирался уступать в этом.
Она вздохнула, но впервые за вечер позволила мне победить.
Давид и Эмиль тем временем исчезли в отделе сладостей, но Зейн тут же вытащил их оттуда, как нарушителей дисциплины.
— Эмиль, нам нужно здоровое питание. Только фрукты.
Изабелла подошла к ним с тележкой, полной консервов и овощей, и тихо сказала Зейну:
— Не будь так строг, дорогой. Мы возьмём немного фруктов, и яблоки. И я возьму им шоколад. Им сейчас нужно что-то, что даёт быструю радость.
Зейн сжал челюсть, но не возразил маме.
Мы прошли к кассам. Две огромные тележки, доверху заполненные продуктами. Это был материальный залог их безопасности.
Пока Изабелла оплачивала покупки, я подошёл к Розе.
— Как ты? — спросил я, опуская голос до шёпота, чтобы братья не слышали.
Она подняла на меня свои уставшие глаза.
— Я чувствую себя... как после землетрясения. Я должна проверить, не провалился ли пол, и одновременно успокаивать тех, кто ещё плачет. Но я справлюсь.
Она вдруг коснулась моей руки — мимолетное, почти неосознанное прикосновение.
— Спасибо, Луи. За то, что не спросил, почему я не пришла. И за то, что просто... пришёл.
Её простое, искреннее «спасибо» было для меня дороже всех золотых медалей мира.
Мы загрузили пакеты в машину. Всю дорогу назад в салоне пахло свежим хлебом, а не усталостью и печалью.
Вернувшись к её дому, мы вместе подняли пакеты. Кухня, казавшаяся пустой и беспорядочной, теперь начала наполняться жизнью.
Изабелла немедленно приступила к делу: она организовала холодильник и заполнила шкафы. Это был её ритуал власти — восстановление порядка в хаосе.
Зейн и Давид, увидев полный холодильник, наконец, расслабились. Эмиль, окружённый новыми фруктами, выглядел как самый счастливый ребёнок на свете.
Я стоял в дверном проёме кухни, наблюдая, как Роза, уставшая, но уже устойчивая, раскладывает консервы.
Я сделал то, что не смог сделать вчера: обеспечил им базу.
Я тихо подошёл к Розе.
— Я пойду, — сказал я. — Но я буду рядом. Ты... ты мне позвонишь, как только сможешь?
Она кивнула.
— Позвоню. Но не сейчас. Мне нужно навести порядок.
Я притянул её к себе для быстрого, крепкого объятия. Это было не романтичное объятие, а спасательный круг.
— Отдыхай, Роза, — прошептал я.
Я ушёл, оставив их в наполненном едой и восстановленным порядком доме.
Я уже собирался уходить, когда в дверном проёме появилась Изабелла, скрестив руки на груди. В её глазах не было ни тени сомнения.
— Мы никуда не идём, Луи.