Не та Роза

Я провалилась в сон глубоко и без сновидений, словно упала в мягкую, тёплую вату, наполненную запахом чёрного кофе и далёкой шоколадной сдобы. Именно в этой успокаивающей тишине меня и настигло утро.

Меня вырвали из этой неги не будильник, а звуки дома — гулкие шаги Зейна по коридору, приглушённый смех Эмиля из гостиной и шипение кофеварки. Воскресенье всегда было шумным.

Я чувствовала, как солнечный свет, яркий и упрямый, пробивается сквозь занавески, рисуя ослепительно-жёлтые полосы на моей стене. В этот свет внезапно вторглась тень.

Я почувствовала прикосновение к своему плечу — не сильное, но настойчивое.

— Роза, подъём. Уже почти полдень.

Голос был низкий, мелодичный, окутанный утренней тишиной моей комнаты. Я чуть приоткрыла глаза, позволяя золотистому свету проникнуть под веки.

И тут же я совершила ошибку.

В полусне, в этом мягком, искривлённом свете, я увидела перед собой склонившееся лицо: идеально очерченный подбородок, тёмные, как уголь, волосы, которые всегда падают ему на лоб, и яркий блеск в глазах. Сон, который я так настойчиво выстраивала из воспоминаний о Луи, наложился на реальность.

На мгновение, на одну блаженную, затянутую секунду, я увидела парня своей мечты: воплощение силы и нежности, того, кто прижимался ко мне вчера у стены.

Он.

Я почувствовала, как моё сердце делает лёгкий, радостный взрыв. Я невольно чуть подалась вперёд, почти улыбаясь этой прекрасной, утренней галлюцинации.

— Роза! — окликнул он ещё раз, на этот раз чуть громче и с лёгким смешком в голосе.

Голос, и это настойчивое, реальное имя, словно резкий толчок, вырвали меня из сна. Мои глаза распахнулись до конца. Фокус сновидения мгновенно исчез.

Передо мной был Давид.

Мой средний брат.

Я осознала, что золотой свет и моя собственная усталость просто наложили знакомые, красивые черты моего брата на желаемый образ. Давид действительно красив — его классические, правильные черты лица, его неизменная доброжелательность, которая читается во взгляде.

Я почувствовала, как по моим щекам разливается лёгкий жар — не от сна, а от этого глупого, секундного предательства моего подсознания.

— Давид? — прохрипела я, садясь в кровати.

— Да, Роза. Я. Я должен был убедиться, что ты не проспишь свой звёздный час на трибунах, — он усмехнулся. — Ну же, вставай. Я приготовил чай.

Я спустила ноги на пол, а он протянул мне руку. Это было чистое, братское движение — помощь. Я приняла его ладонь, и он легко потянул меня вверх. Но даже этот невинный, сильный захват вызвал у меня лёгкую неловкость. Вчера я чувствовала другую руку, держащую меня, другую ладонь, более сухую и... более ответственную.

Давид отпустил мою руку и, вместо того чтобы сразу выйти, посмотрел на мою голову.

— О, Боже. Твой утренний взрыв. Подожди.

Он подошёл, взял с комода мою любимую резинку для волос и, стоя за моей спиной, начал собирать мои непослушные волосы в высокий, тугой хвост. Он делал это всегда, потому что знал, что я ненавижу, когда волосы лезут в глаза, но утром сама не могу их усмирить.

Его пальцы нежно, но уверенно касались моей головы, заплетая пряди. Я чувствовала его ровное дыхание у себя на макушке. Это была знакомая, братская близость, но после вчерашнего столкновения с Луи, эта физическая опека, исходящая от другого парня, пусть и брата, вызвала во мне смущение. Я почувствовала, как мочки моих ушей краснеют. Я старалась дышать ровно.

— Вот, — сказал он, заканчивая. — Идеальный хвост для поддержки чемпиона. А теперь иди, умойся, и спускайся. Зейн уже закончил тренировку и голоден, как волк.

Я кивнула, поспешила в ванную, чтобы смыть с себя остатки сна и неловкости. Холодная вода помогла, но жар на щеках не проходил.

Через двадцать минут я спустилась на кухню. Зейн, уже в свежей одежде, сидел за столом и поглощал порцию тостов. Давид наливал чай. Эмиль сидел на полу, строя из кубиков невероятно сложную башню, которая, по его словам, была "центром управления полётами".

На столе ждал омлет, и я, увидев его, почувствовала облегчение: мне не пришлось готовить.

— Завтрак! — объявил Зейн, поднимаясь. Он выглядел массивным, готовым к любым подвигам. Он взял поднос с тарелкой омлета и крепким, чёрным кофе. Это была его очередь. Он нёс завтрак Виктору — нашему отцу, который продолжал опять не выходить на завтрак.

Зейн ушёл, а мы сели завтракать. Давид рассказывал о своих планах по волонтёрству, а Эмиль вещал о необходимости срочно изобрести телепортацию.

Я смотрела на своего брата, Давида. На то, как солнечный свет ложится на его чёткий профиль, на его сосредоточенный взгляд, когда он слушает Эмиля, на грацию, с которой он держит чашку. Он был красив. Красив, как классическая скульптура, в то время как Луи был красив, как гроза — дикая сила, удерживаемая контролем.

Я, не сама осознав, как слова вырвались, тихо проговорила, глядя на него:

— Знаешь, Давид, ты растёшь настоящим красавцем. Скоро девчонки будут с ума сходить.

Внезапно воцарилась тишина. Давид вздрогнул, его бровь дёрнулась. Он посмотрел на меня с мягким удивлением.

Эмиль, единственный, кто не почувствовал смущения, радостно воскликнул:

— Конечно! Он же мой брат! Значит, мы все будем красавцами! Роза, ты тоже?

Я почувствовала, что моё лицо, только что спасённое от утреннего смущения, снова горит.

Давид, однако, отреагировал с мягкой усталостью, присущей только старшим братьям.

— Спасибо, Роза. Это... мило. Но я бы предпочёл, чтобы меня ценили за мои мозги, а не за мои... ресницы.

Вернувшийся Зейн, услышав последнюю фразу, усмехнулся.

— Мы ценим твои мозги. Иди лучше помоги Эмилю с его центром управления полётами. Так, Роза. Одевайся. Мы едем скоро. Время приготовиться к тому, чтобы видеть, как Луи выигрывает.

Я кивнула, благодарная, что они быстро переключили внимание. Я встала, чтобы отнести тарелку.

Комплимент, сказанный брату вслух, был лишь глупым эхом той тихой, неуместной нежности, которую я прятала внутри для другого.

Я поднялась к себе, чувствуя в теле приятную лёгкость и нервное предвкушение. Сегодня не просто воскресенье. Сегодня я еду выполнять своё обещание. Я еду видеть его в его стихии.

Я подошла к шкафу. Выбор одежды сегодня был критически важен. Я должна была выглядеть непринуждённо, но при этом достойно, без намёка на ту юбку, которая привлекла внимание Антуана. Я остановилась на тёмных, комфортных джинсах и свободной, мягкой светло-серой толстовке. Она была уютной, как тёплое объятие, и достаточно закрытой, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Я быстро собрала волосы в хвост, но оставила несколько прядей свободными, обрамляющими лицо.

Теперь — аксессуары. Это были не украшения, а скорее обереги, каждый из которых нёс в себе вес памяти или недавнего, обжигающего прикосновения.

Я подошла к своей небольшой шкатулке. В ней, на бархатной подложке, лежал серебряный предмет: цепочка моей мамы. Я осторожно подняла её. Подвеска представляла собой крошечную, изящную снежинку. Мама всегда говорила, что снежинки уникальны и сильны, потому что могут выдерживать огромную тяжесть, если соберутся вместе.

Я застегнула цепочку на шее. Холод серебра прикоснулся к моей коже, как тихое, утешающее обещание. Теперь мама была со мной, не только в памяти, но и ощутимо, на моей груди.

Следующий предмет был менее древним, но не менее важным. Я нашла его в маленькой вазочке на комоде: это была простая заколка для волос в форме маленькой розы, которую Луи недавно, небрежно зацепил мои волосы, чтобы пряди не лезли мне в глаза. Его рука тогда была близко, и его пальцы быстро и уверенно навели порядок в моём хаосе.

Я вколола заколку у основания хвоста. Это был маленький, но символичный жест: я беру его след с собой. Это не просто роза, это печать его неловкой заботы.

Я села перед зеркалом, чтобы нанести макияж. Это был мой боевой раскрас, предназначенный не для красоты, а для уверенности. Я нанесла немного туши, чтобы подчеркнуть глаза, и лёгкий блеск для губ, чтобы они выглядели живыми. Я хотела, чтобы мои глаза, которые так часто отражали тревогу, сегодня отражали обещание — то, что я смотрю вперёд.

Я посмотрела на своё отражение: джинсы, толстовка, серебряная снежинка, крошечная роза в волосах. Я была готова. Готова к тому, чтобы сидеть на трибунах и держать своё слово.

Я взяла свой рюкзак, проверила, что внутри есть бутылка воды и платок (на всякий случай).

Я сделала глубокий вдох. Я была Роза. Защищённая, устойчивая. И да, Луи был только друг. Очень важный, очень красивый, очень... защищающий друг.

Я услышала, как внизу за дверью заговорили братья. Пора.

Я спустилась на первый этаж. Зейн и Давид уже стояли в коридоре, надевая куртки. Эмиль, который уже успел переодеться в свою любимую толстовку с динозавром, нетерпеливо прыгал у двери.

— Ну, вот и ты, — сказал Зейн, окидывая меня взглядом. Его глаза задержались на моей толстовке и на моих волосах, но он ничего не сказал. Довольно.

— Идём, Роза, иначе пропустим разминку, — поторопил меня Давид, открывая входную дверь.

Давид распахнул дверь. Солнечный свет залил прихожую. Но вместо пустого порога нас ждал силуэт на ступеньках.

Там стояла женщина. Элегантная, с безупречной осанкой. У неё были глаза, невероятно похожие на Луи, но в них не было его вчерашнего смущения; была только решимость, смешанная с нежной, почти бархатной печалью.

Она улыбнулась, и эта улыбка была безупречной, но несла в себе вес срочности.

— Здравствуйте, мальчики. Роза, дорогая, — сказала она, и её голос был низким и мелодичным, как дорогая, обволакивающая музыка.

Зейн и Давид тут же напряглись. Визиты тёти Изабеллы (мамы Луи) без Луи были крайне редки и всегда означали нечто важное.

— Тётя Изабелла, — произнёс Зейн, сдержанно. — Доброе утро. Мы как раз собирались. Что-то случилось?

Изабелла сделала небольшой, грациозный шаг вперёд, ступив на наш порог, но не пройдя дальше. Она была в тёмном, строго силуэта пальто, словно принесла с собой прохладу и серьёзность, контрастирующие с апрельским солнцем.

— Ничего, что требует спешки, дорогие. Просто... я хотела вас всех поприветствовать. И я здесь, чтобы передать важное сообщение.

Она посмотрела на Зейна и Давида, затем на Эмиля.

— Мне нужно кое-что сказать вам, мальчики, но это лучше сделает он. Ваш отец. А вот с Розой... мне нужно поговорить сейчас. Если ты не против, дорогая?

Её взгляд был прямой, проникающий, и я почувствовала, как серебряная снежинка на моей груди внезапно стала холодной. Это был не вопрос, а мягкое, но непреклонное приглашение. Это было что-то, что не могло ждать матча.

Зейн и Давид обменялись быстрыми, напряжёнными взглядами. Они знали, что если Изабелла пришла одна, это касается не только Луи, но и их семьи.

— Конечно, тётя Изабелла, — ответила я, хотя моё сердце провалилось куда-то в живот.

Изабелла кивнула и протянула мне руку:

— Пойдём в гостиную. Здесь слишком много сквозняков и нетерпеливых чемпионов.

Я, как во сне, прошла за Изабеллой. Она была женщиной редкой, мягкой красоты. Её волосы, как и у Луи, были рыжевато-каштановыми, красиво подстриженными до плеч. Глаза, того же глубокого зелёного цвета, что и у её сына, смотрели на меня с нежной, но решительной печалью.

Она остановилась у массивной дубовой двери кабинета отца и постучала.

— Виктор, — сказала она тихо, но властно. — Выходи. Поговори с сыновьями.

Мы вошли в гостиную. Изабелла начала говорить, и её голос был невероятно мягок, словно она пыталась обернуть острые края слов в хлопок.

— Роза, дорогая. Твой отец... он уезжает сегодня. В Стамбул.

Слова не были резкими, они были абсолютными. Они вызвали физический шок. Моё тело мгновенно стало холодным и тяжёлым, словно свинцовым. В ушах звенела оглушающая тишина.

— В Стамбул? Но... зачем? — Мой голос был плоским, лишённым всяких эмоций.

— Работать. Он метром больше не работает здесь, в Париже. У него кризис. Он нашёл огромный проект в Турции. Он должен был поехать, чтобы сохранить вас здесь.

— Сохранить? — Я отшатнулась, слёзы начали жечь глаза. — Но как уехать — это сохранить нас? Он нас бросает, а вы называете это спасением?

Изабелла пересела, обняв меня.

— Он не бросает, дорогая. Он жертвует. Он жертвует собой, чтобы обеспечить вам возможность остаться в вашем доме. И это временно.

— Почему сегодня? Почему так резко?!

— Ваш отец очень ранимый. Если бы он готовился неделю, он бы вернулся к жизни, вы бы привыкли к нему, а потом он бы снова ушёл. Это был бы двойной удар. Он хочет, чтобы вы не чувствовали пустоту так остро.

Я отпрянула от неё, словно от холода.

— Это самая жестокая вещь, которую я слышала. Вы хотите, чтобы мы его забыли до того, как он уедет?! Это не забота! Это отчуждение!

Я встала. Теперь я чувствовала только холодную решимость. Я должна была увидеть его, прежде чем он станет призраком на другом континенте.

— Когда... когда он уезжает?

— Через несколько часов.

Я оставила Изабеллу сидеть и пошла к кабинету.

Я вошла в дверной проём кабинета. Моё дыхание замерло.

У стены стояли два чемодана — твёрдые, тёмно-синие, с аккуратно прикреплёнными багажными бирками. Они были окончательны.

Рядом стоял отец. Он был собран. На нём были тёмные брюки, тонкий кашемировый джемпер цвета мокрого асфальта. Он выглядел почти как до трагедии, но в его зелёно-карих глазах была бездонная усталость.

Эмиль был прижат к ногам отца, его маленькое тело дрожало от удушающих всхлипов. Зейн и Давид стояли рядом, их плечи были поникшими.

Эта сцена, пропитанная финальностью, разорвала моё оцепенение. Шок мгновенно трансформировался в огненную ярость.

— НЕТ! — Выкрик вырвался из моей груди. — Ты сказал что тебе тяжело! Ты заперся! А теперь, когда мы начали дышать, ты просто уходишь?! Это предательство!

Отец не защищался. Он прошептал «Прости... Роза» и, выпустив Эмиля, сделал тяжёлый шаг ко мне.

Я рухнула в его объятия, как обломок. Я обхватила его тонкую талию.

— Папа! Не уходи! Не уходи! — выкрикивала я, задыхаясь между рыданиями. Мой голос был детским, умоляющим.

Братья подошли. Мы обняли его все вчетвером. Это было наше последнее, четырёхстороннее прощание, наш последний шанс почувствовать, что мы — единое целое.

Папа медленно, нежно отстранил меня.

— Я вернусь. Я обещаю, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза.

Его обещание взорвало остатки моей самообладания.

— НЕТ! Ты не вернешься! Это ложь! Вы лжец! — Я вырвалась из круга, как птица из клетки.

Я повернулась и побежала наверх, к единственному месту, где могла спрятаться от этой катастрофы. Ворвавшись в свою комнату, я захлопнула дверь и рухнула на кровать, издавая высокие, прерывистые крики, похожие на крики раненого животного.

                             Зейн

Мы стояли в кабинете, оглушённые криками Розы. Я слышал, как она рыдает в своей комнате. Давид двинулся было к двери, но мы оба замерли, когда в проёме появилась Изабелла.

— Мальчики, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я понимаю. Но времени больше нет. Виктору пора уходить.

Её слова были неумолимы. Она знала, что затягивать прощание — значит причинять ещё большую боль.

Я взглянул на чемоданы. Пришлось выбрать ответственность вместо утешения.

— Эмиль, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Поедешь с нами?

Эмиль обнял мою ногу, мотая головой.

— Нет! Я не хочу! Я останусь с Розой!

— Хорошо, — кивнул я, не споря.

Я взял один чемодан. Давид взял второй. Виктор подошёл к нам, сгорбленный, его лицо было покрыто следами слёз. Он не посмотрел на лестницу, откуда доносились крики Розы. Он не мог.

Мы вышли из дома. Изабелла села за руль своего тёмного, элегантного автомобиля.

Мы с Давидом сели назад, рядом с нашими отцовскими чемоданами. Виктор сел спереди. Двигатель бесшумно завёлся, и мы отъехали.

Мы ехали по солнечному воскресному Парижу, но в машине царила такая неподвижная, ледяная тишина, что она казалась самым громким звуком в мире. Я знал, что рейс папы был чуть позднее, но мы оба с Давидом просто хотели подольше провести время с ним.

Мы пробыли в аэропорту до самого конца, пока не увидели, как отец прошёл контроль. Мы не знали, когда он вернётся, и это было нашим единственным оправданием.

                              Роза

Я каталась по кровати, пока не вымоталась до такой степени, что сознание покинуло меня. Сон был мгновенным и тяжёлым, словно я провалилась в колодец.

Я проснулась внезапно, вынырнув из сна от тихих звуков дома — шагов, скрипа пола, голосов братьев. Я сразу поняла, что утро ещё не наступило, потому что в окнах стояла чернильная темнота.

Спина дико болела. Я попыталась встать и обнаружила, что спала на полу, и Эмиль лежит, обнимая меня, тоже на полу.

Я осторожно убрала его руку с моей талии и попыталась поднять его, но не смогла: он был слишком тяжёлым в этом детском, безмятежном сне. Я взяла с кровати одеяло и накинула на него. Эмиль крепко схватил ткань, и я поняла, что ему было очень холодно.

На одну горькую секунду я почувствовала нас двоих как бедолаг — двух сирот, спящих на полу из-за внезапного горя.

Мне нужно было найти братьев, чтобы они подняли Эмиля.

Я не дошла до кухни. Зейн и Давид сидели прямо на ступеньках лестницы.

— Почему так поздно? — спросила я тихо.

— Рейс папы был чуть позднее, поэтому так поздно возвращались, — ответил Зейн.

Мой голос снова стал резким.

— Вы что, не могли сразу возвращаться, а не подождать вместе с ним его ухода?

— Просто хотели подольше провести время с папой, — тихо ответил Давид. — Мы же не знаем, когда отец возвращается обратно.

— Он же сказал, возвращается, накопив достаточно денег, чтобы начать бизнес здесь, во Франции.

Братья переглянулись. Зейн вздохнул.

— Чтобы накопить достаточно денег на бизнес здесь, надо работать минимум три-пять лет там, в Стамбуле, на работе, где очень хорошо платят.

— Значит, он соврал, — сказала я, и это было констатацией новой, страшной истины.

Братья обняли меня с двух сторон, стискивая в тиски.

— Роза, не переживай. Папа не соврал. Если его дела процветают там, то он очень скоро вернётся.

— А если не процветают? А если он навсегда останется там? Что же нам делать? Мы теперь можем себя назвать полноценными сиротами! — Я плакала, уткнувшись в их плечи.

— Боже, Роза, не говори так, — сказал Давид, стирая слёзы с моих щёк. — Папа обязательно приедет. Он обещал навещать нас каждые каникулы и каждый день созваниваться.

— Ты у нас единственная, что осталось после мамы, — продолжил Зейн, глядя в мои заплаканные глаза. — Ты очень похожа на нее, как две капли. Мы всегда тебя защитим от всего плохого. Только нужно немножко подождать и верить, поняла?

Я ничего не ответила. Просто обняла их крепко.

— Спасибо, что вы есть, — прошептала я.

Немножко успокоившись, я вспомнила о голоде.

— Вы не голодны?

— Очень, — ответили они хором.

Мы направились на кухню. В холодильнике, кроме напитков, толком не было ни единой нормальной еды. В шкафах — только мёд и варенье, но ни хлеба, ни вчерашних булочек. Эмиль, конечно, сожрал до единого всё, что приносила Изабелла.

Тяжело вздохнув, я повернулась к братьям.

— Надо в магазин пойти.

— Уже магазины закрыли и пекарни тоже, — ахнул Давид. — Может, в круглосуточную кафешку около фонтана?

— Ну, ок, тогда туда пойдем, — согласилась я. — А завтра что-то купим.

— Давайте собирайтесь. И Эмиля позовите. Он тоже ничего не ел. — сказал Зейн, обратно одевая куртку. — А где он?

Я ударилась ладонью по лбу.

— О Боже. Эмиль в моей комнате спит... на полу.

— На полу? Почему? — удивились братья.

— После вашего ухода мы с Эмилем плакали и уснули на полу. Я хотела вас попросить его уложить, но забыла.

— Ну, ничего страшного, — сказал Зейн, с лёгкой усмешкой. — Он же мужчина, пусть научится и на полу спать.

Мы зашли в мою комнату. Эмиль спал так сладко и мило, прижимая одеяло.

Братья хотели его поднять.

— Может, разбудим его? — спросил Давид. — Пусть пойдёт с нами.

— Сперва разбудим, — сказала я.

Зейн легко поднял Эмиля и уложил его в кровать. Эмиль медленно, сонно открыл глаза, даже не пришлось его будить.

— Что вы делаете? И где это я? — сонно спросил он.

— Ты в комнате Розы. Мы идём ужинать в круглосуточную кафешку около фонтана.

— Аха, да, знаю. — Его глаза загорелись. — Я тоже пойду! Я голоден как волк!

— Мы тоже! — рассмеялись мы.

Я удивилась: Эмиль даже не спросил о папе. Будто он уже привык к его отсутствию.

Будто прочтя мои мысли, он спросил:

— А где папа? Он уже улетел в Стамбул?

— Ага, улетел, — ответили мы.

— Знаете что, — сказал Эмиль, надув губы и изобразив большого мальчика. — Я уже давно привык к его отсутствию. После мамы. Поэтому думаю, больше не буду плакать до его прихода.

Все рассмеялись.

— А кто был утром, который прижимаясь ко мне, рыдал и уснул на полу? — поддразнила я его.

Эмиль натянул улыбку.

— Ну... я же сказал, что уже привык.

Мы все снова рассмеялись, и этот смех стал нашим первым семейным звуком после ухода отца. Мы, собравшись, отправились ужинать к этому круглосуточному кафе у фонтана.

Мы были сиротами по собственному выбору отца: четверо детей, бредущих в ночи за ужином. Но в этом вынужденном взрослении и в этом голоде заключалась наша новая, нерушимая крепость.