Не та Роза

                              Луи

Меня разбудил не будильник, а внутренний таймер, натянутый, как струна скрипки. В окне стояло серое, парижское утро, но моё тело уже вибрировало от предвкушения и нервной энергии. Сегодня — финальная тренировка. Завтра — матч. Завтра — решающий день.

Я выскочил из постели. Мышцы, ещё вчера напряжённые после занятий с Розой и тяжёлой тренировки, требовали движения. Я принял ледяной душ. Холодная вода была единственным, что могло усмирить бешеный ритм в моих венах.

Неудобство. Это слово всплыло в голове.

Вчера в её комнате, когда я неловко столкнулся с ней, уронив рюкзак... Это было не просто "прости". Это было преодоление.

Я помнил ощущение её тела. Мягкость её груди, внезапно прижатая к моей, твёрдой от напряжения. Я не мог дышать, потому что боялся сдвинуться хотя бы на миллиметр и нарушить эту хрупкую тишину. Её запах — не духи, а что-то лёгкое, чистое, смешанное с остатками шоколадной сдобы и моим чёрным кофе.Это был идеальный, интимный коктейль, который отравил мою способность мыслить логически.

Я, Луи, который всегда контролирует каждое движение, каждый жест, каждую эмоцию, оказался в ловушке: зажатый между стеной и её телом. Моя рука, которую я упёр в стену над её плечом, была не для равновесия. Она была для границы. Я сдерживал себя, чтобы не обнять её, чтобы не прижать до конца, чтобы не вдохнуть глубже.

Моё сердце колотилось, как будто я пробежал марафон, а не просто споткнулся. И в тот момент, когда я увидел её глаза, полные смущения, но без страха, я понял: то, что он, Антуан, сделал в столовой, было грязным захватом. То, что произошло здесь, было чистой, случайной правдой.

Стоя перед зеркалом, я смотрел на своё отражение. Обычно я вижу там спортсмена, который контролирует каждую мышцу и каждый вдох. Но сегодня я видел нечто иное: юношу, чьи глаза выдавали ложь. Ложь, которую я нёс последние дни. Я знал, что Розе угрожает Антуан, знал, что её семья на грани, и я притворялся, что я просто друг и репетитор.

Я натянул спортивные брюки и толстовку. Внизу уже ждала мать, Изабелла, с неизменной чашкой чёрного кофе — единственное, что могло дать мне сосредоточенность.

Я спустился.

— Ты выглядишь слишком собранным для того, кто ещё не завтракал, — сказала мать, протягивая мне кружку.

— Сегодня важный день.

— Я знаю. Но помни, Луи, контроль над мячом не заменит контроля над сердцем, — тихо сказала она. Она всегда видела меня насквозь.

Я сделал глоток горького, горячего кофе.

— Моё сердце, мама, эластично. Оно выдержит.

Я приехал в спортивный зал рано. Свет здесь всегда казался неестественно ярким, выхватывая пыль, танцующую в лучах, и обнажая каждое движение, каждую ошибку.

Я бросил мяч в воздух. Звук, с которым он приземлился на паркет, был решающим, громким.

Тренер, ветеран с глазами, полными усталости, но и огня, наблюдал за нами.

Эта тренировка была не для мышц, а для нервов. Мы отрабатывали не подачу, а единодушие — мгновенное понимание того, куда полетит мяч, куда двинется партнёр, куда нужно приземлиться мне.

Я чувствовал, как энергия течёт между мной и парнями. Но в каждом ударе, в каждом прыжке, я видел не сетку. Я видел Розу. Я видел, как её глаза сияли, когда она поняла, как работает кривая спроса. Я видел, как она вздрагивала от тени Антуана. Я видел её заколку-розу, которая так нелепо лежала в моих пальцах, когда я её поправлял.

Моя игра была огнём. Я двигался быстрее, прыгал выше. Я не просто тренировался для победы; я тренировался, чтобы создать идеальное пространство для неё. Пространство, где ей нечего бояться.

Когда тренировка закончилась, я был мокрым от пота, но мои мысли были кристально чистыми.

В душевой я быстро восстановил дыхание. Теперь наступила самая важная часть.

Я знал, что победа сама по себе — это пустой звук. Она должна быть символом.

Я подошёл к технику по свету, пожилому мужчине, который всегда выглядел так, будто вот-вот заснёт, но знал каждый кабель в зале.

— Месье Жюль, — сказал я, понизив голос. — Завтра после финального сета. Если мы выигрываем...

Жюль поднял одну бровь, не открывая глаз.

— В этот момент вы должны погасить все прожекторы. Оставить только одну полосу тёплого, золотистого света. Я буду стоять в центре.

Жюль медленно кивнул. Золотистый свет — это был наш общий цвет, цвет её ауры.

Затем я обратился к своему лучшему другу по команде, Марку, который был невероятно хорош в организации.

— Марк, мне нужна помощь. После игры, когда мы будем праздновать, я хочу, чтобы ты проследил, чтобы Роза и я оказались в центре этого света. Никаких толп, никаких камер. Только... момент.

Марк посмотрел на меня с понимающей усмешкой.

— Ты наконец-то решил сделать что-то более героическое, чем просто спасти сет?

Я кивнул. Я хотел, чтобы она почувствовала себя звездой в мире, который так долго пытался её погасить.

Выйдя из зала, я не поехал домой. Мои ноги понесли меня в старую часть города, где под арками работали маленькие, фамильные ювелирные лавки.

Я остановился у одного из окон. Витрина была усыпана блеском, но моё внимание привлекла одна вещь: тонкая, серебряная подвеска. Она была сделана в форме распускающегося бутона розы, не совсем открытого, но полного обещания. Это была она. Не просто украшение, а символ её потенциала.

Я вошёл в лавку. Старая дама-ювелир, с лупой в глазу, посмотрела на меня с любопытством.

— Я хотел бы посмотреть ту розу, — сказал я.

Она выложила её на чёрный бархат. Серебро было холодным, но изящным. Оно не было броским или дорогим; оно было настоящим.

Я представил эту розу на её нежной шее. Это был бы мой знак, мой негласный оберег.

Пока ювелир заворачивала подвеску, мой взгляд упал на маленькие, классические кольца — тонкие золотые ободки, которые кричали о финальности и обещании.

В голове пронеслась мысль, горячая и необузданная: Почему бы не сделать это сейчас? Зачем ждать?

Я мог бы бросить все условности, весь этот лицемерный мир, в котором мы жили. Я мог бы встать на одно колено и предложить ей убежать от всего, от её сломленного дома, от всей этой боли. Предложить ей стать моей.

Но здравый смысл, тот самый, который помогал мне анализировать схемы игры, резко вернул меня к реальности.

«Мы ещё в школе. Ей нужно закончить этот год. Ей нужно построить свой дом на твёрдом фундаменте, а не на побеге,» — одёрнул я себя.

Это кольцо было бы слишком сильным словом. А сейчас ей нужно было твёрдое плечо, а не золотой обруч.

Я взял пакетик с розой. Я не мог предложить ей вечность. Я мог предложить ей только защиту и надежду.

Я вышел из лавки. В воздухе уже чувствовалась прохлада вечера.

Завтра — матч. Завтра — я подарю ей эту розу. И завтра я, наконец, смогу сказать ей всё, что я чувствовал, чтобы моё сердце перестало быть просто эластичным и стало постоянным.

                              Роза

Вечерело. За окном весенний день с его обещаниями сменился прохладным, тихим вечером. Мы собрались на кухне за большим, тяжёлым деревянным столом. Это был наш неизменный семейный ритуал: четыре стула, четыре жизни, временно сошедшиеся в точке ужина. Зейн, Давид и Эмиль уже сидели; отец задерживался, что в последнее время стало привычкой, создавая в воздухе лёгкий, едва уловимый вакуум.

Я сидела, слушая фоновый шум: Давид, как обычно, с аналитическим блеском обсуждал с Зейном спортивную статистику, а Эмиль, мой младший брат, неутомимый генератор идей, пытался вставить свои пять копеек.

На столе стояла большая тарелка с пастой, обильно приправленной соусом. Запах был домашний, знакомый, успокаивающий. Но я не чувствовала вкуса еды. Мои чувства были оцеплены, сосредоточены на одном-единственном, недавнем воспоминании, которое пульсировало под кожей, как запоздалый ожог.

Я механически накалывала на вилку спираль пасты и смотрела на неё, но видела не пасту, а стену своей комнаты.

Я видела это снова: внезапное движение Луи, тяжёлый рюкзак, соскользнувший с его плеча, и наш удар. Это было не мягкое, неловкое касание, а сильное, горячее прижимание.

Я снова ощутила его тепло. Его грудь, твёрдая, как щит, прижатая к моей. Моя голова, прислонённая к его плечу. И его рука — не агрессивная, не требующая, а остановившаяся в миллиметре над моим плечом, упирающаяся в стену, как в границу, которую он боялся пересечь. Он поставил границу даже для себя.

В моем воображении я видела его внешность, такую, какой она была вчера в этот момент: его рыжие волосы, слегка растрёпанные от учебы, лоб, покрытый тонкой плёнкой испарины от напряжения, и его глаза — обычно спокойные, цвета летнего леса, а тогда, на секунду, широко распахнутые и полные чистого смущения. Он был одет в тёмную, простую футболку, сквозь которую чувствовалась рельефная мощь его плеч — плеч, которые носили груз капитанства и, как оказалось, груз моей безопасности.

Я вспомнила звук его сердца — быстрого, как отчаянный барабан. И его хриплый шёпот: «Прости».

Я поймала себя на том, что начинаю улыбаться. Эта улыбка была глупой, внутренней, совершенно неуместной в контексте разговора Зейна. Она была вызвана абсолютной, нежной неловкостью Луи, который в ту секунду потерял весь свой контроль, став просто испуганным, но очаровательным парнем.

— ...и вот я говорю, что, если Луи не стабилизирует приём, у них будут проблемы, — закончил Зейн, отрывая взгляд от тарелки. Он взглянул на меня, и его тон, обычно грубый, смягчился. — Роза, ты слушаешь? Или уже спишь?

— Да, да. Стабилизировать. Конечно, — я постаралась стереть улыбку. — Роза улыбается тарелке, — проницательно заявил Эмиль, который всегда замечал не то, что нужно. Он перестал собирать свой конструктор, который он тайно принёс под стол. — У неё улыбка, как будто ей только что подарили маленький секрет.

— Секрет? — Давид, вечный аналитик, поднял бровь и прищурился, глядя на меня. В его взгляде не было осуждения, только тихая, братская тревога. Давид всегда первым чувствовал, когда я отстраняюсь. — Какая-то внутренняя шутка?

Я пожала плечами, чувствуя, как жар приливает к моим щекам.

— Никакой шутки, — ответила я, переводя стрелки. — Просто я тут придумала лучший способ, чтобы ты, Эмиль, наконец-то выучил таблицу умножения: привяжу его к тебе, как якорь.

— Зато я знаю, что ты похожа на банку с оранжевой краской, если сидишь под настольной лампой! — обиженно заявил Эмиль, и тут же добавил, глядя на Зейна: — Это же хороший цвет, да? Оранжевый — это тепло!

Зейн, который всегда стоял на моей стороне, даже когда не понимал причину, мягко толкнул меня локтем. Это был его способ показать любовь и защиту.

— У Розы хороший цвет. У неё всё хорошо, Эмиль. Иди лучше помоги Давиду с его уравнениями. Иди.

В этом и была суть моих братьев: они могли быть грозными стражами, но их любовь была моим фундаментом. Они знали, что я была уязвима после потери мамы, и каждое их действие, даже излишне опекающее, было попыткой удержать меня.

Как только ужин закончился, я почти сбежала наверх, в свою комнату. Я не включила яркий свет. Я включила только настольную лампу, чтобы создать знакомый уют и тепло.

Я легла на кровать, свернувшись калачиком. Теперь, когда я была одна, я могла, наконец, открыть свой сундук с сокровищами. Улыбка, которую я прятала от Зейна, расцвела на моём лице, становясь нежнее и шире.

Я почувствовала, как на меня накатывает волна умиления. Все наши моменты — это не список свиданий, это коллекция защиты и близости.

Я вспомнила, как он впервые забрался ко мне. Его тёмный силуэт, его решимость, чтобы просто убедиться, что я в порядке. Это было безрассудно, но невероятно надёжно.

Я уткнулась носом в подушку, представляя его куртку. Моя временная броня.

Самое неожиданное прикосновение. Его рука, большая, тёплая и сухая, обнимающая мою дрожащую ладонь. Якорь.

Я вспомнила, как однажды в переполненном автобусе я инстинктивно ухватилась за его талию. Тонкая ткань толстовки, твёрдость мышц под ней. Он не оттолкнул.

Как он, не говоря ни слова, стёр моё горе, поглотив булочку с именем Мадлен. И его внутренняя, добрая улыбка, которую он дарил только мне.

Я прижала ладонь к груди. Это были доказательства того, что я существую, что меня видят и защищают.

И вдруг, совершенно невольно, мысль пронзила моё сознание. Она была яркой, как вспышка, и такой же смущающей.

Мы стоим не в школьном спортзале. Он в смокинге, который подчёркивает его широкие плечи. Он держит меня за талию, крепко, как в автобусе, но теперь это не случайность, а намерение. И он смотрит на меня с той самой доброй, внутренней улыбкой, которую я видела вчера, и обещает не отпускать.

Я резко встряхнула головой, мотая ею из стороны в сторону, как будто сбрасывая с себя морок.

— Нет! Роза! Стоп! — прошептала я, чувствуя, как моё лицо горит.

Это было слишком далеко, слишком быстро. Я снова почувствовала румянец неловкости перед самой собой. Я свернулась сильнее, обнимая колени.

Нет свадьбы. Завтра только матч. Завтра только обещание. И только он на площадке, под светом прожекторов.

Я глубоко вздохнула. В комнате пахло спокойствием. Я закрыла глаза.

Он просто друг, — строго отчеканила я про себя, сжимая кулаки. — Защитник. Он просто друг.

Он принёс мне не просто шоколадную сдобу, он принёс мне самую редкую валюту — чистую, неловкую, но непоколебимую искренность.