Глава 13. Шоколадная сдоба.
Три дня прошли с того обеда, как три года. Школа плыла в призрачной тишине, нарушаемой только скрипом мела по доске. Антуан не приближался, а его свита смотрела на меня с застывшим, тупым любопытством, которое не стоило даже секунды моего внимания. Казалось, вмешательство Зейна, а главное — ледяная решимость Луи, создали вокруг меня невидимый, но прочный барьер.
Я больше не носила ту юбку. Теперь на мне были старые, но удобные джинсы. Это не было поражением. Это был прагматизм.
Вечером третьего дня Луи, как и обещал, пришёл.
Я открыла ему дверь, и он сразу же заполнил собой порог: высокий, в той самой куртке, которую я прижимала к себе в темноте, с растрёпанными волосами и огромным рюкзаком, набитым учебниками. В руках он держал белый бумажный пакет, от которого исходил чудесный, тёплый, карамельный аромат.
— Привет, — сказал он, и его голос был тихим, как обычно, но в нём не было и тени прежней настороженности. — Готов ли твой мозг к завоеванию основ экономики?
— Мой мозг готов к булочкам, — честно призналась я, отходя в сторону, чтобы пропустить его в свою комнату.
Он прошёл к моему столу, скинул рюкзак, а пакет осторожно поставил на пол рядом с ножкой стула. Я уже привыкла, что он не разваливается, как некоторые, а аккуратно располагает свои вещи в моём пространстве.
— Сначала работа, потом награда. Это основа капитализма, Роза. А ты должна это знать.
Я усмехнулась и села за стол. Он сел напротив. Солнце уже зашло, и я включила настольную лампу. Её мягкий жёлтый свет создавал уютный, замкнутый мир, в котором не было места ни столовой, ни Антуану. Были только мы двое, учебники, и невидимое обещание, висящее между нами, как сладкий запах сдобы.
Мы начали. Экономика оказалась сложнее, чем я думала, но Луи был терпелив. Он не просто указывал на ошибки, он рисовал схемы, использовал странные, но запоминающиеся метафоры.
— Смотри, — говорил он, чертя кривую спроса, — это ты. Если булочка стоит слишком дорого, ты не хочешь её покупать. Но если она твоя любимая, ты всё равно её купишь. Это неэластичный спрос.
Он взглянул на меня, и в его глазах промелькнула что-то вроде нежности. Это не было флиртом, это было просто принятие меня такой, какая я есть — человеком, для которого булочка важнее кривой.
Через час мозг отказывался работать.
— Перерыв, — объявил Луи, откидываясь на спинку стула. — Неэластичный спрос должен быть вознаграждён.
Он достал из пакета четыре большие, золотистые булочки с шоколадом. Они были тёплые и блестящие. Но особенными их делало то, что на каждой из них, прямо на сахарной глазури, были аккуратно нарисованы шоколадным кремом имена.
— Это моя пекарня внизу, — пояснил он. — У них акция: персонализированные булочки. Чтобы никто не съел твою.
На первой было написано «Зейн» — большими, размашистыми буквами. На второй — «ЛУИ». На третьей — «РОЗА».
А на четвёртой, той, что он протянул мне, было написано «МАДЛЕН».
Свет настольной лампы, уют и запах шоколада — всё рухнуло.
Мадлен.
Имя моей мамы, которую я потеряла всего три месяца назад.
Я не смогла взять булочку. Рука застыла на полпути. Это было так неожиданно, так сильно, что у меня перехватило дыхание. Имя. Такое простое, но в то же время единственное слово, которое я избегала произносить вслух, чтобы не дать ему веса, не дать ему боли. Оно лежало передо мной, написанное на праздничной, радостной сдобе.
Сердце сделало какой-то странный, болезненный кульбит. В голове не было никаких мыслей, только она. Её смех. Её запах — не булочек, а сирени и свежего дождя. Вся пустота, которую я пыталась заполнить запахом его куртки, нахлынула обратно, и глаза защипало.
Я уставилась на глазурь. Это должно было быть случайностью. Он не знал.
Но Луи знал. Он не отводил глаз.
Он, должно быть, увидел, как изменилось моё лицо: как застыла улыбка, как напряглись губы. Он не задавал вопросов. Не спрашивал: "Что случилось?" или "Всё в порядке?".
Вместо этого он сделал то, что я не ожидала. Резко, но без паники, он выхватил булочку «МАДЛЕН» из моего поля зрения.
— Это булочка с ошибкой, — сказал он, и его голос был хриплым, низким. — Они перепутали имя.
Он поднёс её к своему рту и, не отрывая взгляда от моего лица, быстро съел половину. За один большой укус, как будто уничтожая доказательство. Он слизал глазурь с шоколадным именем, стирая его полностью, до крошки.
— Слишком сладкая.
Потом он аккуратно взял булочку «ЛУИ» и положил её мне в ладонь. Его пальцы коснулись моих, и я почувствовала знакомое тепло, которое всегда отгоняло холод.
— Держи. Твою булочку, Роза.
Это был не акт утешения, а защита. Он не дал мне произнести имя, не дал мне заплакать, не дал мне утонуть в памяти прямо здесь, в моём уютном мире под настольной лампой. Он взял мою боль на себя и съел её. Съел булочку с именем моей мамы, чтобы это имя больше не ранило меня в этот момент.
Я смотрела на него, сжимая в руке тёплую булочку «ЛУИ». Во рту у меня пересохло.
— Спасибо, — прошептала я, но это было больше, чем благодарность за сдобу. Это было спасибо за границу, которую он постоянно выстраивал вокруг меня, за то, что он видел больше, чем я показывала.
Он откусил от своей булочки «ЗЕЙН» — той, которую он оставил себе, — и слегка улыбнулся, его глаза были всё так же спокойны.
— Что ж, теперь, когда мы разобрались с персонализированными сладостями, вернёмся к ВВП. Роза, неэластичный спрос на шоколад не покроет твои ошибки в тесте.
Я кивнула, откусила от «ЛУИ» и почувствовала, как сладость и тепло, наконец, снова заполняют пустоту. Я вернулась к учебникам, но теперь я знала: у меня есть не только якорь в критический момент, но и тот, кто тихо убирает мины на моём пути.
Я откусила ещё раз от булочки с именем Луи. Шоколад был идеальным, и вместе с тёплой, сдобной текстурой он прогнал последний отголосок внезапной боли.
— Итак, ВВП, — повторила я, возвращаясь к схеме на странице. — Валовый Внутренний Продукт.
— Отлично. Мы закончили с базовыми понятиями. Теперь смотри сюда, — Луи наклонился над столом.
Его рука скользнула по странице, и я почувствовала, как тепло его тела излучается прямо рядом с моим. Мы сидели слишком близко. Не так, как в столовой, где близость была защитой. Здесь это была просто близость, которую создаёт общее дело.
Он объяснял что-то о циклах, о том, как экономика то растёт, то падает, как живой организм, но я с трудом воспринимала слова. Моё внимание было приковано к другой детали: к его предплечью, которое лежало всего в паре сантиметров от моего. Сквозь рукав футболки я чувствовала напряжённые мышцы, которые, казалось, были твёрдыми, как скала.
Когда он повернул голову, чтобы посмотреть на меня, наши глаза встретились на секунду дольше, чем нужно. Я увидела в его взгляде, что он тоже это чувствует: эту маленькую, уютную, электрическую тесноту, которая нас окружает.
— Поняла? — спросил он, и его голос был тихим, как шёпот над учебником.
— Да, — солгала я, потому что на самом деле я поняла только то, что мне невероятно комфортно рядом с ним.
Он, кажется, прочёл мою ложь. Улыбнулся. Это была не широкая, а скорее внутренняя, добрая улыбка, которая осветила только его глаза.
— Тогда повтори мне, что такое рецессия.
Я послушно начала пересказывать, чувствуя, как моё лицо краснеет от концентрации и близости.
Мы проработали ещё полчаса. Я чувствовала, что моё обещание пойти на его матч по волейболу превращается из тягостной необходимости в приятное предвкушение. Если я пойду, это будет не просто выполнение долга. Это будет возможность увидеть его в его стихии, сильного, уверенного.
Луи захлопнул учебник с удовлетворённым звуком.
— Всё. На сегодня твой мозг перегружен. Ты готова к тесту. А я завтра выбью победу.
— Ты не сомневаешься в этом, да? — усмехнулась я.
— Сомнения — роскошь, которую я не могу себе позволить. Особенно перед экзаменами.
Он поднялся и потянулся. Спина выгнулась, и я невольно задержала дыхание. Он был не просто высокий, он был сильный, как натянутый канат.
— Мне нужно что-то, чтобы прийти в себя, — сказал он, повернувшись ко мне. — Ты не могла бы сварить мне кофе? Твой отец покупает хороший, я помню. Крепкий и чёрный, чтобы взбодрить чемпиона.
Я встала, почувствовав небольшое разочарование. Пришло время разрывать этот уютный кокон.
— Могу, — сказала я. — Но это не будет честно. Ты только что накормил меня булками и выучил экономике. Чемпион должен быть вознаграждён.
Я сложила руки на груди.
— Я сварю тебе кофе, если ты приготовишь мне мой.
Он поднял бровь.
— Твой?
— Да. Своеобразный. Кофе с мёдом. Он не очень бодрит, зато успокаивает.
Луи рассмеялся, но это был не насмешливый, а тёплый, глубокий смех.
— Договорились, Роза. Бартер. Ты мне — крепкую опору, я тебе — сладкое утешение. Вниз?
Я кивнула. Это был наш первый совместный спуск на кухню. Впервые, когда он не просто ждал меня внизу, а мы шли вместе, плечом к плечу, переходя из моего личного пространства в общее.
Мы спустились по лестнице и зашли на кухню. Она была светлой, с большим деревянным столом. Луи сразу же нашёл отцовскую турку, а я достала мёд. Он занялся помолом зёрен, и воздух наполнился густым, терпким ароматом свежемолотого кофе. Я смотрела, как он двигается: уверенно, хозяйственно, будто готовил здесь всю жизнь.
— Я держу свои обещания, Роза, — сказал он, не отрываясь от плиты. — Ты идёшь на мой матч, я гарантирую тебе пятёрку за этот тест.
— Я знаю, — тихо ответила я.
Он повернулся и протянул мне чашку. Тёмный, почти чёрный, дымящийся кофе.
— Твоя очередь.
Я взяла чашку, насыпала в неё мёд и размешала. Когда я протянула ему его чашку, я заметила, что мои руки уже не дрожат. Они были стабильными.
В этот самый момент дверь на кухню распахнулась.
Их было трое.
Зейн, грозный и огромный, шёл первым, с недовольным видом, будто только что приехал с тренировки. За ним — Давид, средний брат, с вечной широкой улыбкой на лице, его взгляд был более аналитическим, чем у Зейна. И, наконец, Эмиль, который, несмотря на свой юный возраст, был самым проницательным из троих.
Они остановились на пороге. Трое моих братьев, которые всегда были моими стражами, моими судьями и моими защитниками.
Зейн остановил взгляд на Луи, потом на мне, и, наконец, на двух чашках. Нас застали на месте преступления: два подростка, две чашки, один интимный ритуал.
— О, Луи, — прорычал Зейн. — Ты до сих пор здесь?
Давид, не меняя выражения лица, заметил:
— Я вижу, вы готовите кофе. Это какой-то новый метод изучения экономики? Через кофеин?
Эмиль, молча, просто уставился на булочки, оставшиеся на столе. Его взгляд был не на еде, а на имени, написанном на них. Он чувствовал напряжение в комнате.
Луи, однако, не дрогнул. Он спокойно отхлебнул свой чёрный кофе, совершенно невозмутимый их внезапным появлением.
— Привет, Зейн. Привет, Давид, Эмиль. Да, мы закончили с теорией. Я вознаграждаю Розу кофе с мёдом за её усердие.
Он протянул свою чашку, как будто предлагая тост.
— За отличные оценки.
Зейн нахмурился, но его взгляд смягчился. Мои братья были сложными, но они знали, что Луи — не Антуан. Он был из их круга, их друг. Но это не отменяло того, что он сейчас в моей кухне, один на один со мной, в почти интимной обстановке.
Я держала свою чашку с мёдовым кофе, чувствуя, как тепло перетекает из рук в тело. Я знала, что сейчас начнётся допрос, но я была готова. Я была спокойна.
Луи, не дожидаясь, пока Зейн придумает, что ответить на его тост, сделал ещё один глоток кофе и поставил чашку на столешницу. Он сохранял идеальное спокойствие, словно ежедневные вечерние посиделки с моей младшей сестрой и внезапное появление трёх её грозных старших братьев — это обыденность.
— Что ж, я пойду, — объявил он. — Главы пройдены. Мне нужно подготовиться к завтрашнему разгрому.
Зейн слегка кивнул, его массивное тело немного расслабилось. Давид вернулся к своей книге, но держал её нечитающим взглядом, а Эмиль всё так же молча изучал нас.
— До завтра, Роза. Не забудь про обещание.
— Не забуду, — ответила я, чувствуя, как моё сердце стучит чуть быстрее. Было странно, что наш маленький, секретный мир под настольной лампой должен разрушиться прямо сейчас, на глазах у моих братьев.
— Пойдём. Твой рюкзак наверху, — сказала я, ведя его обратно к лестнице. Это был шанс сбежать из-под всевидящего ока Зейна и Давида.
Мы поднялись наверх. Моя комната, в которую пять минут назад мы заходили как в крепость, теперь казалась просто комнатой. Он быстро собрал свои учебники и тетради, запихивая их в рюкзак, который, казалось, был тяжелее камня.
Он застегнул молнию. Готов уйти.
Мы стояли у двери, разделяемые не более чем воздушной прослойкой. Вечерний полумрак снова окутал комнату, и свет от фонаря на улице рисовал тени на стенах, делая обстановку интимно-смутной.
— Спасибо, Луи, — прошептала я, подходя к нему. — За сегодня. За булочку. За... всё.
Он поднял взгляд, и я увидела, что его глаза не такие спокойные, как на кухне. Они были глубокими и немного взволнованными.
— Не благодари. Мы в одной лодке, Роза. Ты помогаешь мне, я помогаю тебе, — сказал он, но это прозвучало слишком сухо для момента, который мы только что пережили.
Я потянулась к его куртке, которая лежала на стуле, той самой, которую я обнимала в темноте.
— Держи, — сказала я, протягивая ему тёплый, чуть помятый материал.
Он взял куртку одной рукой. Тяжелый рюкзак висел у него на одном плече, а в другой руке он держал эту куртку. В этот момент, когда он был так обременён вещами, он выглядел внезапно уязвимым, не таким несокрушимым, как казался внизу.
Он сделал полшага к двери. И тут это случилось.
Моя комната была маленькая, и он, не рассчитав, повернулся слишком резко. Его рюкзак, тяжёлый и громоздкий, соскользнул с плеча, и чтобы предотвратить его падение, Луи инстинктивно подался в сторону, прямо на меня.
Бум.
Мы столкнулись. Это было не мягкое, неловкое касание, а внезапное, сильное прижимание.
Рюкзак упал на пол, создав небольшой глухой стук, но это было неважно. Важно было то, что теперь между нами не было воздуха. Моя грудь прижалась к его твёрдой, горячей груди. Его свободная рука, которая держала куртку, невольно поднялась, и его ладонь, та самая тёплая и сухая ладонь, уперлась в стену прямо над моим плечом, чтобы не упасть полностью на меня. Другое плечо, то, с которого соскользнул рюкзак, оказалось прижато к моей голове.
Я оказалась в западне. Его тело было, как стена. Я чувствовала его запах — не одеколона, а чистую, немного пряную мужественность, смешанную с запахом свежемолотого кофе, который остался на его коже.
Мы оба замерли. Время остановилось, растягиваясь в бесконечный, смущающий момент.
Я могла чувствовать биение его сердца — быстрое, тяжёлое, оно отдавалось прямо в моей груди. Оно стучало с такой же бешеной скоростью, как моё. Он был так же смущён, так же напуган, как и я.
Моя голова была наклонена, и я видела только его подбородок и напряжённую линию шеи. Его дыхание было прерывистым и горячим, оно щекотало мои волосы.
— Прости, — прошептал он. Слово было едва слышно, хрипло, как будто он забыл, как дышать.
Я не могла ответить. Моё горло было сухое, как пустыня. В голове звенел один вопрос: насколько сильно ты чувствуешь меня?
Это было не то прикосновение, которое ждёшь от друга. Это было слишком интимно, слишком близко. Это была физическая граница, которую мы не должны были пересекать. В его неловкости не было триумфа Антуана; было только чистое, невинное смущение. Он не хотел этого. Он просто... оказался здесь.
Я подняла взгляд. Его глаза, обычно такие спокойные и аналитические, были широко раскрыты и полны неловкости. Он смотрел на меня, и в его глазах, на мгновение, промелькнуло что-то, что заставило меня забыть о Зейне, об экономике и о Мадлен.
Это было чистое, неподдельное желание отстраниться, смешанное с... чем-то ещё. Слишком тёплым, слишком глубоким.
Он, наконец, опомнился. Его рука над моим плечом вздрогнула, и он резко оттолкнулся от стены, делая шаг назад. Рюкзак остался на полу, и этот внезапный шаг создал между нами огромное, звенящее пустотой пространство.
Луи быстро поднял рюкзак. Его щёки были залиты румянцем. Это было так мило, так неожиданно. Несокрушимый Луи смущался.
— Мне... мне пора, — пробормотал он, избегая моего взгляда. Он быстро накинул куртку.
— Да, — смогла выговорить я, и мой голос был не моим.
Он пошёл к двери, остановился на мгновение, чтобы посмотреть на меня через плечо. Его взгляд задержался на моих губах, потом на глазах.
— До завтра.
— До завтра, Луи.
Он вышел, закрыв за собой дверь с мягким щелчком, который, тем не менее, прозвучал, как выстрел в тишине.
Я прислонилась к стене, к тому самому месту, где только что была его рука. Стена казалась холодной, но моё тело горело. Это не был стыд. Это было... возбуждение.
Я прикоснулась пальцами к тому месту на груди, где только что ощущала его сердцебиение. Я вдохнула воздух, и он всё ещё пах кофе и им.
Вот как выглядит настоящая близость. Не насильственное вторжение, а случайное, смущающее, но абсолютно настоящее столкновение.
Я спустилась на кухню. Братьев там уже не было. Только две чашки на столешнице. Я взяла свою, с остатками сладкого мёдового кофе, и поняла: его обещание принести мне утешение было исполнено. И не только кофе.
Я посмотрела на чашку, которую держал Луи — чёрную, крепкую, без единой капли мёда. И тут я поняла, что же я должна была сказать ему, когда мы стояли так близко, в ловушке между стеной и его рюкзаком.
Иногда самая большая защита — это не оттолкнуть, а неловко притянуть.