Не та Роза

                               Луи

Иногда тьма не кричит. Она просто появляется рядом.

Я чувствую её раньше, чем вижу. По воздуху. По коже. Она всегда рядом, когда Роза пытается быть слишком лёгкой для этого мира.

Она сидела впереди, в моём рюкзаке и моей куртке. И мир смотрел на неё слишком внимательно. Я заметил это по глазам — те взгляды, что задерживаются слишком долго, проникают слишком медленно.

Я сел не рядом. И это было болезненно. Но она сказала: пока рано. Я услышал. Я всегда её слышу. Поэтому я оставил ей свои конспекты, свой аккуратно переписанный почерк. Потому что если не могу быть рядом, хотя бы буду полезным.

Когда она подняла руку на уроке, я увидел её дрожь. И понял: она опять притворяется спокойной. Я тоже.

В столовой воздух стал гуще, как перед грозой. Я не знаю, как это объяснить — будто пространство перестало дышать только ради нас. Сотни голосов, звон посуды – всё это в одну секунду превратилось в далёкий, неразличимый гул. Я слышал только свой пульс.

Она потянулась за подносом, и что-то в мире в этот момент сдвинулось.

Я увидел его тень прежде, чем увидел его самого. Антуан. Его походка всегда такая, будто пол — его личная территория.

Я следил за его шеей. Слишком расслабленная. Слишком уверенная.

Он сказал что-то. Я не слышал слов. Я слышал только, как ткань моей куртки в её пальцах сжалась до боли, и чувствовал, как напряглось пространство вокруг неё.

Это был не гнев. Это было молчаливое, ледяное решение.

Хватит.

Когда он переступил невидимую границу — мир перестал быть шумным. Столовая исчезла. Внутри стало пусто и спокойно, как в центре бури.

Он наклонился. Его наглость была осязаема, как жирная, горячая ладонь, которую я чувствовал даже отсюда.

Я встал.

Я сделал то, что должен был сделать.

Я помню только, как его лицо перестало быть самоуверенным. Как в его взгляде появилась трещина. Как он перестал быть чем-то большим, чем просто пятно на моём пути.

Я притянул его к себе за воротник, чтобы Зейн не видел его лица.
— Тебе не хватило того раза, а? Урок, преподанный неделю назад, не усвоен, значит. — Я прошипел тихо, но так, чтобы он не пропустил ни звука. — Хочешь, чтобы я прямо здесь закончил то, что не успел в прошлый раз? Если твои грязные лапы хоть раз ещё коснутся Розы, я тебя убью. И никто, кроме нас, не узнает, почему.

Я оттолкнул его. Он задыхался, но не от боли, а от осознания, что получил последнее предупреждение.

Она вскрикнула.

И это вернуло мне мир.

Я накрыл её пальцы своими, не спрашивая. Осторожно. Как будто она — стекло после удара. Я не поэт, не герой, но я посмотрел ей в глаза и сказал единственную правду:

— Ты ничего не сделала.

И в этот момент понял, что готов повторять это ей всю жизнь.

Зейн злился, но сегодня я был стеной.

После школы она стала тише. Словно её лёгкость кто-то временно забрал. Штаны Зейна висели на ней смешно. И это было хорошо. Смешно — значит безопасно.

Я забрал её рюкзак. Потому что её плечи не должны были снова быть напряжёнными.

В автобусе я стоял так близко, как можно — не касаясь. Я защищу так, чтобы она не почувствовала клетку.

Когда мы вышли, воздух был холодным и ясным.

— Скажу тебе по секрету. Мне в этих штанах ты нравишься даже больше, чем в той юбке. Потому что в них ты моя.

Она попыталась скрыть улыбку, отстранилась, чтобы не показать, что моё прикосновение было важно. Я всё понял.

Я отдал ей рюкзак. И свою куртку. Потому что иногда защита — это не бороться. А оставлять свои границы на её теле.

— Твоё, — сказал я, протягивая рюкзак. — А это... — Я едва заметно коснулся куртки, завязанной у неё на талии. — Можешь оставить пока себе.

— Спасибо тебе за всё, — прошептала она.

Я кивнул, позволяя губам растянуться в едва заметной, усталой улыбке.

— До завтра, Роза.

Я ушёл быстро.

Я не говорю важное вслух. Я делаю. Я прошёл всего десять шагов, но остановился и обернулся, чтобы посмотреть ей вслед. Она шла в огромных штанах, закутанная в мою куртку. И пока она была в моей броне, я чувствовал себя целым.