Глава.7. Шоколадные булочки.
Прошла неделя после того случая в столовой. Неделя после того, как из-за меня началась та глупая драка. И после того вечера на крыше, который всё внутри перевернул.
Луи сдержал своё слово.
Каждый день, без исключения, он помогал мне готовиться к экзаменам. И, как будто между прочим, каждый день напоминал о матче.
— В конце недели. Не забудь, Роза. — Я не забуду.
— Ты сказала так уже шесть раз.
— Ну вот видишь, значит, точно не забуду.
На самом деле я не собиралась забывать. Даже если бы очень захотела — всё равно не смогла бы. Потому что, когда он говорил об этом, у него в глазах появлялся какой-то особый блеск, и мне хотелось, чтобы он снова так посмотрел.
Конечно, я пойду. Даже если ненавижу спортивные игры. Даже если не понимаю, зачем люди прыгают за мячом, будто от этого зависит их жизнь. Я всё равно пойду. Потому что я не нарушаю обещания. Что бы ни случилось.
---
Рано утром к нам пришли Изабелла и Луи. Уже привычно — без звонка, без стука. Изабелла, элегантная, как всегда, в лёгком струящемся платье пастельного оттенка, держала в руках плетеную корзинку с завтраком. Её волосы были аккуратно уложены в мягкие волны, а на лице играла лёгкая, но немного усталая улыбка. Луи, в тёмных джинсах и свободной футболке, выглядел более расслабленно. Его волосы были чуть растрёпаны, а в глазах ещё читалась остатки утренней сонливости. Он нес большой пакет из пекарни, источающий волшебный аромат свежей выпечки.
Запах шоколадных булочек разлился по дому, как будто кто-то открыл окно в кондитерскую. С тех пор как Луи впервые принёс их, они стали чем-то вроде традиции. Теперь без них завтрак казался неполным.
Изабелла, едва переступив порог, направилась к отцу. Она всегда к нему заходила первой: то поговорить, то убедить поесть, то просто посидеть рядом и сделать вид, что ничего не изменилось. Иногда я думаю, что ей больнее всех, ведь она не перестала верить, что он ещё станет прежним.
А мы остались на кухне. Я, Зейн, Девид, Эмиль и Луи. На мне была старая, но любимая толстовка, чуть великоватая, и простые джинсы, а волосы были собраны в небрежный пучок. Зейн, как всегда, выглядел собранным и строгим в своей тёмной рубашке и брюках, его густые тёмные волосы были аккуратно зачёсаны. Девид и Эмиль, близнецы, были в похожих спортивных костюмах, их лица сияли утренней энергией, а светлые волосы стояли торчком. Завтрак прошёл на удивление спокойно.
Луи сел напротив меня, привычно налил себе кофе и, как будто не замечая, что я смотрю, разрезал одну булочку пополам и подвинул половину ко мне.
— Это тебе, — сказал он просто. — Ты же сам их принёс. — И что? Я приношу — ты ешь. Так работает наша система.
Я покачала головой, но всё равно взяла. Булочка была тёплая, шоколад мягко таял на губах, и почему-то от этого утро показалось ещё теплее.
Дэвид рассказывал что-то о школе, Эмиль смеялся, а Зейн, как всегда, выглядел так, будто всё вокруг его раздражает. Луи не обращал внимания, просто слушал — иногда кивал, иногда что-то шутил.
Когда завтрак закончился, Изабелла предложила отвезти нас в школу на машине. — Быстрее будет, — сказала она, поправляя волосы. Её рука скользнула по гладкой причёске, словно она пыталась скрыть легкое волнение. Но Зейн тут же отрезал: — Мы на автобусе пойдём. Изабелла подняла брови, но спорить не стала: — Как хотите.
И вот мы стояли на остановке — все впятером. Солнце уже поднималось, воздух был свежим, пахло весной и чем-то сладким, может быть, теми самыми булочками, что мы не доели.
Луи стоял рядом, держал рюкзак на одном плече, а я смотрела на отражение в окне автобуса, который приближался к нам. В его глазах, обычно полных озорства, сегодня читалась какая-то задумчивость, а на лице застыла лёгкая полуулыбка. Моё же отражение в стекле казалось бледным и немного растерянным, как будто я была не до конца уверена в происходящем. Иногда наши взгляды случайно пересекались — и каждый раз я делала вид, что ничего не заметила.
Хотя внутри всё замирало.
Изабелла
Я вошла с подносом в комнату Виктора. Тихо, как обычно — чтобы не напугать и не нарушить то хрупкое спокойствие, которое всегда висело в этом доме с тех пор, как не стало Мадлен.
— Доброе утро, — сказала я, поставив поднос на тумбочку. На подносе дымился свежий кофе и лежали хрустящие круассаны, присыпанные сахарной пудрой.
Он тоже ответил мне тихо, глухо, но — ответил. К моему удивлению, Виктор убирался в своей комнате. Пыльная тряпка в его руке, аккуратно сложенные книги, убранные старые бумаги — всё это выглядело так непривычно, что я не удержалась от улыбки. Его лицо, обычно уставшее и измождённое, сегодня казалось чуть менее бледным, а глаза, хоть и опухшие от недосыпа, смотрели с большей ясностью. Он был в старом, но чистом домашнем халате, который висел на нём свободно, подчеркивая, как сильно он похудел.
— Как я рада, что ты наконец прибираешься тут, — сказала я.
Он коротко кивнул.
— Ага.
Я подошла ближе и сказала мягко, но прямо:
— Ты ведь знаешь, почему я пришла.
Виктор кивнул, отложил тряпку и сел. Жестом показал, чтобы я тоже присела рядом. Я села напротив него, сложив руки на коленях. Я чувствовала легкое напряжение, но также и надежду, глядя на его изменившееся, более живое выражение лица.
Он посмотрел в окно, потом снова на меня.
— Изабелла... я всё обдумал. И... я согласен пойти в Стамбул. Только ради детей. Ради их будущего.
Моё сердце дрогнуло. Глаза засияли, будто солнце внезапно вошло в комнату. Я не смогла удержать улыбку, просто наклонилась и крепко его обняла. Его тело было худым, но в ответном объятии чувствовалась неожиданная сила, будто часть его прежней решимости вернулась.
— О, Виктор! Я знала, что ты не оставишь своих детей просто так. Я горжусь тобой, — сказала я и сквозь слёзы добавила: — и Мадлен тоже очень гордилась бы тобой.
Мне показалось, что его глаза тоже слегка увлажнились. Он шмыгнул носом и ответил:
— Большое спасибо... за всё, что ты сделала. За то, что поддерживала нас все эти месяцы. И за то, что нашла для меня работу.
Я улыбнулась.
— Да не за что. Как-никак, это мой долг перед моей подругой.
— Спасибо за всё, — тихо повторил он. Потом сделал паузу, вздохнул и сказал:
— Но... понимаешь... я вернусь обратно во Францию. Готовым, чтобы открыть свой бизнес здесь. Я не хочу жить вдали от своих детей. Даже если заберу их с собой — я не хочу жить вдали от... Мадлен.
Мы отстранились от объятия. Я быстро стёрла слёзы и понимающе кивнула.
— Конечно, — сказала я. — Делай, как хочешь. Главное, чтобы ты вернулся к жизни. И не волнуйся насчёт детей: когда ты будешь в Стамбуле, я присмотрю за ними. И надеюсь, ты приедешь навестить их.
— Обязательно, — ответил он твёрдо. — Я понял, что мои дети не должны быть лишены отцовской любви. Им не лучше, чем мне. Я буду сильным ради них. И ради неё.
Я увидела: его глаза действительно ожили. Может, не так, как прежде, но в них снова появилась жизнь. На его лице, наконец, промелькнула тень той волевой решимости, которую я знала раньше, до трагедии.
— Ну что ж, — сказала я, улыбаясь. — Когда собираешься уезжать?
— Даже не знаю... Думаю, чем скорее, тем лучше.
— Отлично, — я кивнула. — Хорошо, что я купила билет на конец этой недели. В воскресенье.
Он удивлённо поднял брови:
— Ты уже купила? А если бы я не согласился?
Я улыбнулась:
— Сделала бы всё, чтобы ты согласился.
Мы оба тихо рассмеялись. Этот звук, смех, был так редок в стенах этого дома, что казался почти чудом.
— Это в твоём духе, — сказал он с лёгкой улыбкой. Но вдруг нахмурился. — А как объясним детям?
Я вздохнула.
— Не беспокойся. Я всё улажу. Но вот с Розой будет непросто.
— Вот именно. Как ей объяснить, что сказать? — спросил он, потирая лоб. Его ладонь медленно прошлась по вискам, словно он пытался снять физическую боль от этих мыслей.
— Думаю, тебе с ней не стоит говорить. Я сама постараюсь объяснить. Главное — рассказать им в день твоего отъезда, чтобы они не могли помешать тебе уйти.
Виктор тяжело вздохнул и опустил голову.
— Думаю, так правильно будет.
Я кивнула, улыбнулась и мягко похлопала его по плечу. Он ответил мне такой же тёплой улыбкой. В его глазах, несмотря на грусть, читалась новая решимость.
— Ну хорошо, — сказала я. — Теперь позавтракай.
Он одобрительно кивнул.
Я уже собиралась уходить, когда услышала голоса детей в коридоре. Они готовились к выходу. Я вышла, предложила подвезти их в школу. Но, как обычно, Зейн ответил серьёзно, почти по-взрослому:
— Мы сами поедем на автобусе. Вы и так нам много помогаете.
Я не стала спорить, просто улыбнулась.
— Как хотите, — ответила я, провожая их взглядом.
Когда дверь за ними закрылась, я вернулась к Виктору. Он сидел в кресле, пил кофе с круассаном. Заметив меня, поставил чашку, но я махнула рукой:
— Ешь, ешь, — сказала я, садясь рядом.
Он послушно кивнул и продолжил есть.
Я вздохнула.
— Как же быстро растут дети... Особенно твой Зейн.
— Да, — кивнул Виктор, не поднимая глаз.
— Вчера только в первый класс пошёл, а теперь уже заканчивает школу. Он ведь выпускник?
— Да. В этом году заканчивает. Думаю, потом поступит в колледж. — В какой?
— Э-э... я не знаю. Не поговорил ещё с ним.
Я посмотрела на него укоризненно. — Конечно, не поговорил. Ты же, как ребёнок, заперся в комнате и плевать хотел на всё вокруг.
Он виновато опустил голову.
— Прости. Но я не мог иначе. Даже сейчас — еле нашёл в себе силы, чтобы покинуть Францию... детей... и жену.
— Ты не должен просить прощения у меня, Виктор, — сказала я тихо. — А у своих детей. Я понимаю тебя как никто другой. Я потеряла лучшую подругу. Они — мать. Ты — жену.
Слёзы сами скатились по щекам. Я чувствовала, как горечь снова поднимается в горле, но старалась сохранять спокойствие ради него. — Но ты должен был сперва думать о них, а не о себе. Бог знает, что они чувствовали, когда потеряли и мать, и, по сути, отца. Я думаю, они чувствовали себя сиротками. Мамы нет. А отец будто ушёл с ней.
Виктор шмыгнул носом. Я посмотрела: его глаза были красные, полные слёз. Он вытирал их, но они всё текли и текли. Его плечи заметно дрожали, а весь его вид выражал глубокое раскаяние и боль.
— Но теперь уже поздно о чём-либо жалеть, — сказала я тихо. — Всё прошло. Что прошло — то прошло.
Он поднял голову, глубоко вздохнул.
— Понял тебя, Изабелла. И... до своего отъезда я буду с детьми. Максимально дам им знать, что я их люблю, что я рядом. Не дам им скучать по маме, даже если мне самому будет тяжело. Я постараюсь вернуть себя прежнего.
— Так мило, что ты стараешься, Виктор, — ответила я мягко. — Но помни: до твоего отъезда меньше недели. Если ты сейчас начнёшь показывать всю любовь, заботу, конечно, они будут счастливы. Может, даже на время забудут о своей боли. Но... Они привыкнут. А потом, когда ты уедешь, снова почувствуют потерю. Это будет новый удар, Виктор. Что если они не смогут выдержать твоего отсутствия? Что если уйдут в стресс... в депрессию... или просто закроются в себе? Ты подумал об этом?
Он слушал молча. Когда я закончила, тихо кивнул.
— Ты права, Изабелла. Им будет очень трудно.
— Конечно, трудно, — ответила я. — И больно. Постарайся быть чуть отдалённым, чтобы после твоего отъезда они не чувствовали пустоту так остро. Но не забывай есть.
Он кивнул.
— Постараюсь.
Я улыбнулась и обняла его.
— Однажды, Виктор, однажды все проблемы пройдут. И вы будете жить счастливо.
Он ответил тихо:
— И ты тоже.
Я кивнула, слабо улыбнулась:
— Все вместе.