Не та Роза

Это всего лишь сон... — прошептала я, но голос дрожал.
Я попыталась успокоиться, закрыв глаза, но слёзы всё равно тихо скатились по щеке, пропитывая подушку. Сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди. В груди жгло — не от страха, а от пустоты, что осталась после мамы.

Я медленно перевернулась на бок и прижала подушку к себе, как будто в ней могла спрятаться от воспоминаний. Но они всё равно пришли — одно за другим, как волны, которых нельзя остановить.

Я помню тот день, когда всё началось.
Мама тогда ещё улыбалась… просто немного чаще уставала. «Наверное, просто переутомление», — говорила она, отмахиваясь. Но потом — боль. Всё чаще. Всё сильнее. И я помню, как впервые увидела, как сильная, красивая, любимая всеми женщина держится за бок и пытается не показать, как ей тяжело.

Папа тогда сразу настоял, чтобы она пошла к врачу.
Мы все поехали вместе, как будто это была обычная поездка. Мама тогда даже смеялась, шутила в машине. Никто и подумать не мог, что эти минуты счастья — последние такие беззаботные.

Потом врач вышел с серьёзным лицом. Я помню этот взгляд — холодный, строгий, будто приговор уже был написан. Рак. Третья стадия.
Слово, которое я тогда даже не поняла, но по глазам папы всё прочитала.
Он стоял неподвижно, стиснув кулаки. Я впервые видела, как он плачет. Не громко — просто глаза наполнились слезами, а он отвернулся, чтобы никто не видел.

С того дня всё изменилось.
Мама стала ходить в больницу почти каждый день. В комнате появился запах лекарств, который я ненавидела. Мы все старались улыбаться при ней, делали вид, что всё хорошо, но в каждом нашем взгляде было столько боли, что стены дома, кажется, тоже начали плакать.

Она пыталась быть прежней — готовила, пела, обнимала нас перед школой, — но тело её сдавалось с каждым днём.
А потом… тот день.
Я помню телефонный звонок.
Папа выбежал из комнаты, схватив ключи. Я побежала за ним, не зная почему, просто чувствуя, что что-то не так.
Она попала в аварию.
Машина, больница, сирена, люди в белом — всё слилось в один кошмар, который, как оказалось, был реальностью.

Папа стоял в коридоре, сжимая руку в кулак, пока из палаты выходил врач.« Надежда была, но.. болезнь ослабила её тело. Мы сделали всё возможное».
Эти слова я помню навсегда.
Я не закричала. Не плакала. Просто стояла и смотрела в пустоту.
А потом, когда папа упал на колени и закрыл лицо руками, я поняла, что мама действительно ушла.

Похороны.
Я не помню лиц, не помню слов.
Помню только белые лилии и звук дождя по зонтам.
Помню, как папа стоял у гроба и шептал:
— Я тебе обещал, что не оставлю их.
И как Зейн сдерживал слёзы, Девид стоял будто ничего не чувствовал, а Эмиль просто прижимался ко мне, не говоря ни слова.

Наш дом после этого будто вымер.
Папа перестал есть, перестал выходить, перестал улыбаться, даже с работы уволился, перестал быть самим собой.
Прошло уже 3 месяца, с того дня. Но..
Он сидел в своей комнате, глядя в одну точку, как будто вместе с мамой из него ушла душа.
Мы с братьями пытались достучаться до него, приносили чай, еду, звали гулять — но он будто не слышал.

А я… я пыталась быть сильной. Для братьев.

Я тогда часто просыпалась по ночам и слышала, как он тихо говорит сам с собой, обращаясь к маме, словно она всё ещё рядом.
«Я не могу без тебя…» — эти слова резались в сердце, как нож.

И теперь, когда я закрываю глаза, я снова вижу тот день — светлое утро, мама улыбается, папа шутит, братья спорят из-за завтрака…
А потом дверь, чёрная тьма и крик, который до сих пор звучит во мне.

— Мама… — шепчу я, сжимая подушку, — я так скучаю по тебе…

И пока слёзы тихо скатываются по щеке, я понимаю — этот сон не просто сон. Это память, которая не хочет уходить.
И, наверное, никогда не уйдёт.

Тишина отвечает мне. Только лёгкий ветер колышет занавеску, и утренний свет начинает робко пробиваться сквозь окно. Ночь отступает, а вместе с ней — боль становится тише, но не исчезает.
Я лежу, уставившись в потолок, пытаясь заставить себя встать, но тело будто налилось свинцом.

Тот сон был слишком реальным, слишком добрым, чтобы не ранить.

Внизу слышатся шаги. Потом — знакомые голоса. Девид и Зейн что-то спорят. Улыбка невольно мелькает на губах. Эти звуки — единственное, что возвращает меня к жизни.

— Роза! — раздаётся голос Зейна снизу. — Роза, ты не спишь?

— Что? — откликаюсь я хрипло.

— Иди сюда, — кричит Девид, — открой дверь, пожалуйста, у нас руки заняты!

— Сами откройте! — бурчу я, но уже сажусь на кровати.

— Мы не можем, — с лёгким раздражением отвечает Зейн. — Ну давай, милая, помоги хоть раз!

—Ну вот, даже утром покоя нет, — пробормотала я, вставая.

Я вздыхаю. Сил спорить нет.
Быстро умывшись, я надеваю халат и спускаюсь вниз по лестнице. На полу холодно, под ногами скрипят доски.

— Иду, иду, не кричите, — ворчу я, подходя к двери.

Снаружи кто-то стучит — настойчиво, но не грубо.
Я машинально приглаживаю волосы, прежде чем повернуть ручку.

— Кто там? — спрашиваю, не сразу открывая.

— Просто открой, — снова голос Зейна, но в нём слышится лёгкая улыбка.

Я глубоко вздыхаю и открываю дверь.

— Сейчас, секунду, — сказала я, щёлкнув замком.

Дверь открылась — и на пороге стояли Изабелла и Луи.