Пролог.
Утро начиналось, как всегда.
Солнечные лучи тихо пробивались сквозь белые занавески, оставляя на стенах тонкие золотые полосы. В воздухе витал аромат свежих круассанов, растаявшего масла и клубничного варенья. На фоне звучали старые французские песни — нежные, с лёгкой хрипотцой, те самые, которые мама любила включать по утрам, когда хлопотала на кухне.
— Роза, вставай! Будильник уже пятнадцать минут звонит, ты опоздаешь в школу! — позвала мама с кухни. Её голос был мягкий, певучий, но в нём всегда проскальзывала та интонация, против которой невозможно спорить.
— Ещё пять минут, мама… — сонно пробормотала я, натянув одеяло до подбородка и уткнувшись носом в подушку, пахнущую лавандой.
Шаги заскрипели по лестнице. Силуэт мамы появился в дверях.
Она стояла, как всегда — светлая, утончённая, с лёгкими движениями, будто всё делала под музыку. Её волосы цвета горького шоколада, густые и блестящие, как полночный кофе, были собраны в пучок, несколько прядей падали на щёки, а глаза — тёплые, тёмно-карие, — смотрели с доброй усталостью и любовью.
На ней был лёгкий халат цвета топлёного молока, и от неё пахло свежим тестом и жасмином.
— Пять минут — это пять опозданий! — засмеялась мама и, легко как ветер, сорвала с меня одеяло.
— Маам, у меня голова болит, можно я сегодня не пойду в эту проклятую школу! — простонала я, театрально прикрывая лоб рукой.
— Вчера у тебя болела нога, позавчера живот, а сегодня голова? Ну уж нет! — мама фыркнула, потянула меня за руку и добавила с хитрым блеском в глазах: — Давай вставай, а то Эмиль вот-вот твой кофе с мёдом унесёт.
Стоило ей это сказать — я подскочила как ужаленная.
Мама рассмеялась и, покачав головой, спустилась вниз.
От моего волшебного мира сна только она умела вернуть в реальность.
Спускаясь по скрипучим деревянным лестницам, я ощущала запах свежей выпечки, кофе и чего-то родного, уютного — запах дома.
Внизу уже царила привычная утренняя суета.
Братья, как всегда, спорили, кто первый займёт ванную.
Старший — Зейн, всегда серьёзен, сдержан, словно взрослый, хотя ему всего семнадцать. Его густые тёмные волосы были аккуратно приглажены, рубашка застёгнута до последней пуговицы — в нём чувствовалась ответственность. Он унаследовал отца — тот же высокий рост, чёткая линия подбородка, внимательный взгляд, будто он всегда что-то обдумывает.
Девид, наоборот, был громким и весёлым. Его тёмно-каштановые волосы торчали в разные стороны, а на лице сияла вечная улыбка. Он умел шутить в любую секунду и даже спор превращал в игру. Его глаза — карие, живые, будто всё время искали приключения.
А Эмиль, самый младший, но далеко не самый тихий, бегал по кухне, звеня ложками и комментируя всё подряд. Ему чуть больше десяти лет, но энергии в нём хватало на троих. Он мог говорить, смеяться и спорить одновременно. Его глаза — ярко-голубые, живые, как утреннее небо, — сверкали от любопытства, а тёмно-коричневые волосы всё время падали на лоб, мешая видеть. От него пахло шоколадом и детством.
— Если через десять минут не выйдешь, я ворвусь! — прокричал Девид, когда я зашла в ванную.
— Ой, я так испугалась, — издевательски ответила я и громко засмеялась.
Он что-то буркнул в ответ, но я уже захлопнула дверь.
Из зеркала на меня глянула та же я — сонная, с растрёпанными волосами, но глаза блестели. Я умылась холодной водой, запах мятной зубной пасты заполнил пространство, а потом, пшикнув духами с ароматом жасмина, вышла наружу.
За столом все уже сидели.
Зейн, с привычной серьёзностью, отпивая кофе, произнёс:
— Девочки всегда дольше всех собираются.
— Ага, зато потом плачут, что опаздывают! — добавил Девид и подмигнул.
— Бебебе, — пробормотала я и села на свой стул.
Мама, улыбаясь, ставила на стол тарелки с блинами. Они были золотистые, горячие, и от них тянулся аромат ванили и клубники. Кофе стоял у каждого свой: крепкий для папы, сладкий для мамы, и мой — с мёдом, в любимой розовой кружке.
Папа сидел напротив.
Он выглядел так, будто только сошёл со страниц старого романа: высокий, подтянутый, с лёгкой щетиной, серо-белыми волосами и глубокими голубыми глазами, спокойными и внимательными. На нём был идеально выглаженный костюм, но рукава рубашки закатаны — мама всегда ругалась за это, а он только улыбался.
Он часто смотрел на маму так, словно видел её впервые. Когда она проходила мимо, он касался её руки, а она, будто стесняясь, улыбалась. Их отношения были простыми, но полными нежности — в каждом взгляде, в каждом слове, даже в короткой паузе между фразами.
Они были теми, что грели дом: тихая забота, доброта, шутки, взаимопонимание в каждом взгляде.
Когда мама что-то говорила, он слушал, как будто всё остальное переставало существовать.
— Если вы не съедите всё, что приготовила мама, я съем сам! — сказал папа с притворной строгостью.
Все засмеялись.
Я обожала эти утренние сцены — шум, смех, запах кофе, солнечные полосы на полу. Всё казалось таким живым, тёплым, родным.
Папа, сделав последний глоток кофе, встал, поправляя галстук:
— Быстрее, иначе поедете пешком!
— Неет, только не пешком! — закричали все сразу.
Мама, смеясь, поцеловала каждого по щеке. Подошла к папе, прижалась к его плечу, тихо рассмеялась:
— Только не забудь, сегодня родительское собрание.
— Помню, мадам, — подмигнул он и поцеловал её.
— Фу, папа, хватит целоваться, — закатил глаза Зейн.
— Да, сейчас стошнит! — подхватил Эмиль, и все снова расхохотались.
Мама пригрозила им деревянной ложкой, но глаза её смеялись.
Я смотрела на них и думала: вот она, любовь, которую я хочу. Такая, где даже спустя годы они смотрят друг на друга с тем же теплом, как в первый день.
Это было идеальное утро.
То самое, о котором мечтаешь, когда всё рушится.
Так, дети, не забудьте свои рюкзаки, — сказала мама, поправляя на отце воротник. Её голос звучал мягко, как утренний свет.
Папа, высокий, с коротко подстриженными тёмными волосами и добрыми глазами, усмехнулся:
— Без тебя я бы давно забыл, где мои ключи.
Он наклонился и поцеловал её в лоб.
— Возвращайся пораньше, ладно? — тихо сказала мама, чуть прижимаясь к нему.
— Обещаю, мадам, — ответил он, подмигнув.
— Фу, опять начинаете! — простонал Эмиль, закатывая глаза.
— Любовь слепа, брат, — усмехнулся Дэвид.
Зейн фыркнул:
— Просто привыкни. Они всегда такие.
Мама засмеялась, глядя на нас, — и в тот момент мир казался таким тёплым, спокойным.
Таким настоящим.
Но вдруг... ветер ударил в окна.
Сначала тихо — как будто кто-то прошёлся мимо дома.
Потом сильнее. Стёкла задрожали. Шторы вспыхнули в движении, будто ожили.
С полки упала ложка и со звоном ударилась о пол.
— Что это? — удивлённо сказала мама, обернувшись.
Папа шагнул к двери кухни и потянулся к ручке.
— Наверное, сквозняк... — произнёс он, но не успел договорить.
Как только он приоткрыл дверь, из-за неё вырвался вихрь.
Чёрный, густой, с гулом, будто рев тысячи голосов.
Воздух мгновенно похолодел.
Огромная сила влетела в кухню, сбивая посуду, роняя стулья.
Пламя на плите погасло.
— Закрой дверь! — крикнула мама.
Папа попытался, но ветер словно удерживал ручку.
Мама подбежала к нему, помогая — и в тот момент вихрь ожил.
Он схватил её.
Её платье закружилось, волосы разлетелись в воздухе, а глаза расширились от страха.
— Виктор! — крикнула мама, протягивая руку к отцу.
Он успел схватить её — но тьма потянула сильнее.
Кухня гудела, кружилась, как в кошмаре.
Кофейные чашки разлетелись, мёд растёкся по столу, солнечный свет исчез.
— МАМА! — закричала я, подбегая ближе.
Дэвид удерживал Эмиля, который плакал и звал её.
Зейн, побледнев, пытался подойти, но ветер был слишком сильный.
Мамины пальцы соскользнули с руки папы.
Она исчезла — унесённая в черноту, прямо за дверью кухни.
— НЕТ! — закричала я, не чувствуя ни страха, ни тела.
И прежде чем кто-то успел меня удержать, я бросилась вперёд.
Последнее, что я услышала — крик братьев и отца,
и как разбилась чашка о пол.
Ветер обжёг лицо. Всё исчезло.
Холод. Крики. Пустота.
Я проснулась с криком.
Грудь сжимала боль, сердце бешено колотилось.
На подушке — слёзы.
Я провела рукой по лицу, не сразу понимая, где я.
Это была моя комната. Маленькая, тусклая, с занавесками, пахнущими пылью и прошлым.
Это всего лишь сон... — прошептала я, но голос дрожал.