Моя вина: Скорость чувств.

После их напряжённой близости в гостиной, когда Шарль прижал её к себе, а затем резко оттолкнул, Элизабет поняла: их игра достигла опасной черты. Она не могла больше просто реагировать на его агрессию и его притяжение. Ей нужно было понять корень проблемы. Шарль постоянно говорил о вине и долге, о том, что его мать вышла замуж за Алекса не по любви, а по необходимости. Эта финансовая или эмоциональная зависимость была ключом к его ярости, и Элизабет решила найти его.

Её цель — кабинет Алекса Франклина.
Элизабет, обладая острым умом и знанием отцовских привычек, начала действовать.

Она выбрала время, когда Алекс и Изабель уехали на благотворительный приём, а Шарль, как обычно, был на симуляторе. Особняк погрузился в тишину, и Элизабет почувствовала себя детективом в собственном доме.

Кабинет Алекса представлял собой храм финансовой власти: полированный дуб, кожаные кресла и запертые шкафы.

Элизабет знала, что её отец, будучи человеком старой закалки, доверял бумаге больше, чем облачным сервисам. Самой большой преградой был массивный сейф, спрятанный за картиной. Она знала, что отец часто забывал, что она с детства подглядывала, как он набирал код — это была комбинация из важных для него дат.

Её сердце бешено колотилось не от страха, что её поймают, а от волнения, что она вот-вот разгадает загадку, разрушившую её семью и создавшую её странную связь с Шарлем.

— Первая попытка: День рождения её матери. Неверно.

— Вторая попытка: День основания его первой компании. Неверно.

Элизабет вдруг вспомнила: день, когда он получил первый крупный заказ, тот самый день, когда он женился на её матери. Элизабет набрала старую дату, которая значила начало его успеха и конец её матери. Щёлк. Сейф открылся с тихим, механическим вздохом.

Внутри лежали папки. Большинство — скучные финансовые отчёты. Но одна, тонкая, с пометкой «Изабель. Личное», привлекла её внимание.

Элизабет достала папку, села за стол отца и открыла её. Внутри были документы, которые подтверждали худшие подозрения:

* Договор займа: Огромная сумма, выданная Алексом Франклином гоночному предприятию, принадлежавшему отцу Шарля, за несколько месяцев до его смерти. Этот заём был обеспечен недвижимостью Изабель и частью будущих доходов Шарля.

Вот откуда его долг и его груз.

* Брачный контракт: Документ был составлен с циничной точностью. Он гарантировал, что все долги Изабель будут аннулированы сразу после свадьбы, а Шарль получит полное финансирование своей гоночной карьеры, но Алекс получал полный контроль над активами Изабель и имел право голоса в его карьере. Это был бизнес-сговор, замаскированный под роман. Шарль был прав. Её отец купил его мать.

Элизабет почувствовала тошноту. Её отец, её образец для подражания, оказался хладнокровным дельцом, который использовал чужое горе для расширения своей империи и решения своих личных проблем.

Но в самом конце папки лежал другой, неожиданный документ. Это было старое, пожелтевшее письмо без конверта. Почерк был знакомым до боли. Это было письмо её собственной матери, Анны Франклин, датированное за год до её смерти.

Элизабет с дрожащими руками начала читать.
> «Мой дорогой Алекс,
> Я пишу это, не зная, когда ты это прочтёшь. Я знаю, что ты нашёл кого-то, кто сможет дать тебе то, чего я не смогла дать тебе уже много лет: покой. Я устала от этого притворства, от этого холодного золота, которое нас окружает. Я устала от своего одиночества, и я знаю, что ты устал от моего вечного отсутствия.
> Я не хочу, чтобы ты был один. Я видела, как ты смотришь на Изабель, когда она не смотрит. Она сильная, Алекс, и ей нужно, чтобы кто-то спас её от её долгов и её груза. А тебе нужно, чтобы кто-то спас тебя от твоей вины.
> Прошу тебя, когда придёт время, спаси Изабель и её сына. Шарль — он как ты, Алекс, он горит. Он не может остановиться. Ему нужна стабильность, которую ты можешь ему дать. Пусть он ненавидит тебя, но дай ему шанс.
> И самое главное — позаботься о нашей Лиз. Она умна, но одинока. У неё такой же огонь внутри, как у того гонщика. Я хочу, чтобы она нашла кого-то, кто сможет видеть её огонь, а не только её деньги. Не дай ей превратиться в холодную статую.
> Я отпускаю тебя, Алекс. Найди счастье. И, пожалуйста, не забывай меня.
> С любовью, твоя Анна.»
>

Элизабет почувствовала, как её глаза застилает влага. Это письмо изменило всё. Её мать знала о романе отца. Её мать санкционировала этот брак. Это было не предательство, а последний акт любви и самопожертвования. Она не хотела, чтобы Алекс был один, и видела в Изабель и Шарле не просто новую семью, а своё искупление для Алекса.

Но самое страшное: мать видела в ней, Элизабет, то же, что и Шарль — огонь и одиночество. Мать хотела, чтобы она встретила кого-то, кто сможет увидеть этот огонь.

Элизабет закрыла глаза, чувствуя, как мир переворачивается. Шарль ненавидел её отца, считая его хладнокровным ростовщиком и похитителем матерей. Но Алекс, возможно, действовал из лучших побуждений, следуя предсмертной просьбе жены. И их брак был не только сделкой, но и исполнением последней воли.

Она слышала шаги. Кто-то вошёл в кабинет.
Элизабет резко подняла голову. В дверном проёме стоял Шарль. Он был в спортивной одежде, с полотенцем на шее, очевидно, вернулся с тренировки. Он остановился, и его глаза, полные напряжения, упали на открытый сейф, на папки на столе, а затем на пожелтевшее письмо в её руке.

На его лице отразилось не просто удивление, а абсолютная ярость. Он понял всё.

— Что ты здесь делаешь? — прорычал он. Его голос был низким и опасным.

— Я искала правду, — ответила Элизабет, прижимая письмо к груди.

— Правду? Ты роешься в личных делах, как воровка! — Шарль сделал шаг впер другой.

— Ты думаешь, что если ты пробила мою броню, ты можешь лезть в мою жизнь?!

— Я искала причину твоей ненависти! — Элизабет встала, не отводя от него взгляда.

— Твой отец взял заём у моего, обеспеченный имуществом Изабель. Твой отец умер, и мой отец выкупил твою мать и твою карьеру, чтобы аннулировать этот долг! Ты был прав! Это была сделка!

— Я знал! — Его глаза горели. — Я знал, что он купил нас!

— Но ты не знал всего! — Элизабет подняла руку с письмом. — Это письмо. От моей матери. До её смерти. Она знала. Она хотела этого.

Шарль замер. Этот факт был для него шоком.

— Ложь. Твоя мать не могла...

— Читай! — Элизабет бросила письмо на стол. — Она видела, что ты похож на меня — огонь. Она хотела, чтобы Алекс дал тебе стабильность. Она хотела, чтобы Алекс был с Изабель. Это не только бизнес! Это был её последний акт любви!

Шарль подошёл к столу, его движения были резкими. Он взял письмо. Элизабет видела, как его глаза бегают по строчкам. Он читал каждое слово, и по мере чтения его ярость медленно уступала место глубочайшему, разрывающему душу потрясению. Он читал о «покое», о «спасении», о «грузе», о «необходимости». И о себе, о своём «огне».

Его руки задрожали, и письмо выпало из них. Он посмотрел на Элизабет, и в его глазах больше не было ненависти. Была боль.

Глубокая, мучительная боль от осознания того, что его ненависть была построена на неполной правде. Он был не просто жертвой дельца, он был частью трагической, сложной цепи событий, санкционированной его врагом.

— Я... — его голос оборвался. — Я не знал. Я думал... я думал, что он просто...

— Хладнокровный ублюдок, — закончила Элизабет. — Может быть. Но и любящий муж. Исполняющий волю жены, которая хотела спасти твою мать.

Шарль рухнул в кресло, закрыв лицо руками.

— Я так её ненавидел. И твоего отца. Я думал, что я прав. Я думал, что моя ненависть... она была моим единственным оправданием.

Элизабет подошла к нему. Она видела его капитуляцию. Он был полностью сломлен этой правдой. Она наклонилась и очень медленно, осторожно положила свою руку ему на плечо.

— Твоя ненависть была твоей защитой, Шарль. От вины. От страха.

Он поднял голову. В его глазах было чистое, невыносимое страдание.

— Я... я обвинял тебя. Я называл тебя «декорацией». Я...

— Я знаю, — прошептала Элизабет. — А я обвиняла тебя в том, что ты бесчувственный гонщик. Теперь мы оба знаем, что ошибались.

В этот момент вся их прошлая ненависть, вся их агрессия, весь их запретный интерес слились в одном, огромном осознании: они не враги. Они — жертвы одной и той же трагической, вынужденной связи, и теперь, зная полную правду, они оба были одиноки в этом знании.

Шарль посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, о котором писала её мать. Но теперь он был не разрушительным, а ищущим.

— Ты... ты знала, что твоя мать писала о твоём огне? — спросил он.— Да, — ответила Элизабет. — Она хотела, чтобы я нашла кого-то, кто увидит его.

Шарль сжал её руку, которая лежала на его плече, и притянул её к себе. Это не было агрессией. Это была потребность. Потребность в человеке, который теперь знал его самую глубокую, самую интимную боль.

— Останься, — прошептал он.
Элизабет не сопротивлялась. Она села рядом с ним на подлокотник кресла, и они вместе сидели в тишине, окружённые уликами сложной, разрушенной, но не лишённой любви жизни. Правда об их родителях, наконец, сделала их свободными от ненависти.