Моя вина: Скорость чувств.

Напряжение, висевшее над трассой в день гонки, было почти осязаемым. Элизабет, сидящая на высокой трибуне, чувствовала себя словно наедине с собой. Она не хотела находиться в паддоке, чтобы не создавать Шарлю лишних отвлекающих факторов. Ей было достаточно знать, что она здесь, и что её присутствие и её слова о «заботе» либо спасут его, либо окончательно уничтожат.
Она наблюдала за ним, когда он выходил на стартовую решётку. На его лице не было ни тени тех эмоций, которые она видела в трейлере. Это была маска, выкованная из стали и фокуса. Он был сосредоточен. Он был гонщиком.

Гонка началась. С первых кругов стало ясно, что это будет не просто гонка, а акт искупления. Шарль, стартовав с середины пелотона, ехал с невероятной, расчётливой агрессией. Его обгоны были острыми, но каждое движение было выверено до миллиметра. Он рисковал, но это был контролируемый риск, а не та безумная ярость, которую она видела в квалификации.

Элизабет, которая раньше смотрела на гонки как на бессмысленный шум, теперь видела в них диалог. Диалог Шарля с его машиной, с трассой, и, как она теперь понимала, диалог с его собственным хаосом. Она наблюдала, как его красный болид словно выгрызал своё место, прорываясь вперёд. Она чувствовала каждый его обгон как собственную победу над его внутренним демоном.

К середине гонки Шарль совершил невероятное. В условиях, когда многие пилоты начали сдавать позиции из-за износа шин, он поддерживал феноменальный темп.

Он обошёл двух конкурентов подряд на скоростной прямой, используя при этом минимальный зазор. Элизабет вскочила, не сдержав возгласа. Это был не просто талант. Это была чистая, неистовая воля.

На последних кругах Шарль боролся за место на подиуме. Его радиопереговоры, которые она могла слышать через приложение Карлоса, были краткими и точными. Он требовал от команды максимума, но без крика, без истерики. Он был Лидером. Когда клетчатый флаг опустился, его красный болид финишировал третьим. Подиум. Триумф.

Элизабет почувствовала, как её тело обмякло. Она была так же истощена, как если бы сама проехала эту гонку.

Она осталась на трибуне, наблюдая за подиумом. Шарль, стоящий на третьей ступеньке, был воплощением сдержанной гордости. Он поднял кубок, и его глаза, кажется, на секунду остановились на её уединённой трибуне. Ей показалось, что он ищет её.

Она быстро спустилась к выходу, намереваясь исчезнуть, прежде чем он сможет её найти. Она чувствовала, что сейчас, после его победы, его броня будет восстановлена, и он вернётся к прежнему высокомерию.

Но он был быстрее. Когда она подходила к границе паддока, он уже ждал её.
Шарль стоял, прислонившись к стене. Он был переодет в командную одежду, но его лицо было влажным от напряжения и, возможно, от шампанского с подиума. Он выглядел красивым, измождённым и сложным, как никогда раньше.

— Ты сбегаешь, Лиз? — Его голос был тихим, без намёка на прежний яд, но в нём была усталость, которая тронула её до глубины души.

— Я не сбегаю, — ответила Элизабет, пытаясь сохранить дистанцию. — Я просто не хотела мешать твоему триумфу. Поздравляю. Это было... невероятно.
Шарль оттолкнулся от стены и сделал шаг к ней.

— Я приехал в трейлер. Я нашёл кофе. Я спал. И я ехал сегодня... не для подиума. Я ехал, чтобы доказать себе, что твои слова не имеют силы. Что я могу контролировать свои эмоции, даже когда вижу тебя.

Он сделал паузу. Это признание далось ему тяжело.
— Но я ошибался. Я ехал... из-за тебя. Я ехал, чтобы доказать тебе, что я не такой жалкий, каким ты меня видела. И я ехал, потому что ты... ты заставила меня почувствовать себя человеком, а не просто машиной.

Он подошёл ближе, и Элизабет почувствовала запах подиумного шампанского, смешанный с запахом гоночного костюма.

— Тот поцелуй... — Шарль сжал челюсти. — Это было худшее проявление меня. Агрессивное, неуважительное. Я хотел причинить тебе боль, потому что ты увидела мою слабость. Это было отвратительно. Я... Я прошу прощения, Лиз. Это было моё поражение.

Элизабет почувствовала, как её глаза щиплет от неожиданных слёз. Его искренность, его полное, нерешительное признание, было лучшей победой, которую она могла одержать.

— Принято, Шарль, — она тоже сделала шаг вперёд, закрывая пространство между ними.

— И я прошу прощения за то, что спровоцировала тебя, используя Карлоса. Это было низко. Я поступила так, чтобы ответить на твою агрессию.

— Мы оба поступили низко, — он кивнул. —
Мы оба хотели сломать друг друга.

Наступила самая долгая пауза в их жизни. Элизабет видела его ссадину на кулаке, которую она сама заклеила пластырем. Она видела его боль. И она видела, как он смотрит на неё — с уважением, с опаской, и с запретным интересом.

— Что теперь? — её голос был едва слышен.
Шарль вздохнул. Он протянул руку и на этот раз нежно, осторожно коснулся её запястья. Его пальцы легли на её пульс, и Элизабет почувствовала, как её сердцебиение ускоряется. Это прикосновение было тысячекратно более опасным, чем их поцелуй, потому что в нём не было ярости — в нём была нежность.

— Теперь... перемирие. Полное, — его глаза смотрели прямо в её. — Никаких больше оскорблений. Никакого избегания. Я больше не буду прятаться. Но... я прошу тебя. Дай мне время, чтобы восстановить контроль. Держись подальше от моих гонок, пока я не справлюсь с тем, что ты во мне разбудила.
Он назвал это контролем, но Элизабет знала, что он просит её дать ему время, чтобы разобраться с его чувствами к ней.

— Я приму твоё перемирие, — сказала Элизабет. — Я не буду искать тебя. Но я не обещаю, что буду держаться подальше от гонок. Я начну работать с Карлосом. Мне это интересно.

— Ты будешь работать... с Карлосом? — В его глазах мгновенно вспыхнула тень ревности, но он тут же взял себя в руки. Он понял, что не имеет права диктовать ей условия.

— Да. Я не буду твоей собственностью, Шарль, — сказала она твёрдо.

Он улыбнулся, и на этот раз его улыбка была почти завораживающей, полной признания.

— Я и не думал, что буду. Но если ты думаешь, что Карлос сможет заменить мне хаос, ты ошибаешься.

Он отпустил её запястье, и это было похоже на обрыв провода.

— Мир, Лиз? — Он протянул ей руку.

— Мир, Шарль, — она вложила свою руку в его, и это рукопожатие было долгим, твёрдым и полным запретной привязанности. Это был их первый честный контракт.

— Скажи маме, что я еду домой завтра утром. И... спасибо, — он посмотрел на её губы. — Спасибо, что не дала мне уничтожить себя.

Он развернулся и ушёл. Элизабет осталась стоять, её рука всё ещё помнила тепло его прикосновения. Она только что обменяла чистую ненависть на нечто более сложное, более мучительное и гораздо более личное. Перемирие. Но она знала: это лишь затишье перед новой, более серьёзной бурей.