Моя вина: Скорость чувств.

На следующее утро после их полуночной стычки, атмосфера в доме была густой и ядовитой. Элизабет избегала общих пространств. Шарль, как и накануне, уехал рано, и его отсутствие ощущалось как временное, хрупкое перемирие. За завтраком Алекс Франклин, её отец, был слишком поглощён новостями в деловой прессе, чтобы заметить мрачное молчание своей дочери. Изабель, напротив, выглядела уставшей и обеспокоенной. Она несколько раз пыталась начать разговор, но Элизабет отвечала односложно.

— Шарль... он очень закрыт, Элизабет, — тихо сказала Изабель, когда Алекс вышел принять звонок. — Пожалуйста, не суди его строго. У него сложный период. Гонки требуют всего...

— Всего, что у него есть, — закончила за неё Элизабет, вспомнив его яростный взгляд. — Я поняла. Он живёт на трассе, а в доме он просто... гость.

Изабель грустно улыбнулась. — И твой отец тоже. Твой отец живёт своей работой, а Шарль — своей скоростью. Я просто хотела, чтобы вы нашли общий язык.

Эти слова заставили Элизабет почувствовать укол вины и внезапное, нежелательное сочувствие к мачехе. Изабель, похоже, была такой же одинокой, как и они оба, просто пыталась склеить этот сложный пазл. Но Шарль сам сделал их врагами. И теперь Элизабет чувствовала, что должна ответить на его вызов.

Ей нужно было увидеть его там, в его стихии, чтобы полностью понять, с кем она воюет. Увидеть, что именно даёт ему право на такое высокомерие.

Она позвонила Клэр, и, несмотря на предостережения подруги, настояла на поездке. Клэр сдалась, но её голос был полон скепсиса.

— Лиз, я чувствую, что это плохая идея. Ты его видела. Он — чистый адреналин и злость. Он тебя сожжёт.

— Мне нужно это увидеть, — сказала Элизабет, стоя перед зеркалом и рассматривая едва заметный синяк на локте от его хватки. — Мне нужно понять, где его граница.

Они поехали на автодром, расположенный недалеко от границы с Италией. Приближение к трассе всегда сопровождалось нарастающим, утробным рёвом двигателей. На этот раз Элизабет неслабо ощущала этот звук не как шум, а как пульс — ритм, в котором жил Шарль.

Клэр, пользуясь своими связями в паддоке, достала им проход в привилегированную зону наблюдения, прямо над боксами. Когда Элизабет вышла на трибуну, её сразу накрыл жаркий, насыщенный запах раскалённой резины, бензина и тормозных колодок.

Её взгляд тут же нашёл его. Красный болид, украшенный логотипом скачущей лошади, был на трассе. Он был ослепительно-ярким пятном, но в его движении было что-то мрачное, хищное.

— Вот и твой новый братик, — прокомментировала Клэр, протягивая ей бинокль. — Он сегодня просто летает. Злой, как чёрт.

Элизабет взяла бинокль и сосредоточилась на его машине. Она видела, как он проходит повороты. Его линия была идеальной, но скорость — сумасшедшей. Он не просто входил в поворот; он заставлял машину подчиниться, балансируя на самом краю сцепления. В его управлении не было расслабленности или наслаждения процессом, была только неумолимая, безжалостная воля к абсолютному контролю. Он ехал так, будто смерть дышала ему в затылок, и он должен был оторваться от неё на максимальной скорости.

Она опустила бинокль, чувствуя, как её ладони вспотели. Он был не просто талантливым. Он был одержимым. И она вдруг поняла, почему он так ненавидит свой дом, их семью. В золотой клетке Монако он чувствовал себя под контролем отца и Изабель. На трассе — он был единственным, кто держал нити своей жизни, пусть и ценой невероятного риска. Он жил в этой скорости, чтобы заглушить груз, о котором говорил.

Через несколько минут красный болид вернулся в боксы. Шарль выпрыгнул из кокпита. Он стянул шлем, и Элизабет увидела его лицо, залитое потом. Он выглядел измождённым, но его глаза горели, как у загнанного зверя.

Он что-то резко бросил механику. Его речь была отрывистой, его жесты — нетерпеливыми. Он требовал больше, быстрее, лучше, хотя его время круга было одним из лучших.

В этот момент, ища бутылку воды, он поднял голову и их взгляды встретились. Это был миг, который длился, казалось, целую вечность. Он смотрел на неё, и в его глазах промелькнуло всё: ярость, удивление, и, что самое страшное для Элизабет, неприкрытое презрение, смешанное с ненавистью за то, что она снова вторглась в его святилище.

Его лицо потемнело. Он оттолкнул одного из инженеров, который пытался дать ему данные, и, игнорируя недоумённые взгляды команды, направился прямо к ограждению. Элизабет почувствовала, как её тело напрягается, готовясь к удару.

Он подошёл к сетке, разделяющей их. Он был так близко, что она чувствовала жар, исходящий от его тела.

— Какого чёрта ты здесь делаешь, принцесса Франклин? — Его голос был низким рыком, который едва слышала Клэр, стоящая чуть поодаль.
— Я приехала посмотреть на короля скорости, — ответила Элизабет, придав голосу ледяную невозмутимость. — Хотела убедиться, что твой талант соответствует твоей невоспитанности. Знаешь, соответствует. Ты, безусловно, очень быстрый гонщик.

— А ты, безусловно, очень назойливая богатая девочка, — парировал он, его глаза сузились. — Я же сказал тебе, не мешайся. Это моя работа, Лиз. Это не шоу для твоего скучающего общества.

— Твоя работа? — Элизабет подошла вплотную к ограждению. Она чувствовала, как металл сетки давит на её платье. — Я вижу не работу. Я вижу, как ты пытаешься убежать от себя, используя скорость. Ты ездишь на грани, потому что только там ты не чувствуешь груза. Груза вины, который ты несёшь перед матерью.

Упоминание о вине и матери вызвало мгновенную, яростную реакцию. Он схватился за сетку обеими руками, его мускулы напряглись, словно он хотел прорвать этот барьер.

— Не смей говорить о том, чего не понимаешь! — прошипел он. — Ты, девочка, которая живёт на деньги, не знаешь, что такое настоящая цена. Моя мать пошла на этот брак, чтобы я мог продолжать гоняться, чтобы я мог обеспечить семью. Ты думаешь, это легко? Это компромисс.

— Компромисс, который ты оплачиваешь своей ненавистью ко всем, кто в этом участвует! — Элизабет не отступила. — Ты ненавидишь моего отца, потому что он купил твою мать, и ты ненавидишь меня, потому что я его дочь, а твоё высокомерие не позволяет тебе быть благодарным!

— Благодарным? За что? За то, что я теперь должен делать вид, что у меня есть семья в лице твоего самодовольного отца? За то, что я должен видеть тебя, эту идеальную, фарфоровую куклу, которая приехала сюда, чтобы наслаждаться своим правом на роскошь?! — Его голос повысился.

— А ты наслаждаешься своим правом на агрессию и разрушение! Ты называешь меня пустой, но сам ты боишься быть наполненным чем-то, кроме ярости! Ты — самовлюблённый гонщик, который прячется за скоростью! Ты думаешь, что если ты чемпион, тебе позволено всё!

— Да, позволено! — рявкнул он, и его крик, наконец, привлёк внимание нескольких механиков. — На трассе я сам решаю, когда рисковать! А в жизни... в жизни я сам решаю, с кем мне общаться! И я тебе говорю: держись от меня подальше!

Он резко оттолкнулся от сетки.

— Ты всегда приносишь проблемы, — прорычал он, глядя на её локоть, где, как он знал, был след от его прошлой хватки. — Ты приносишь хаос. Ты принесла хаос в нашу семью своим возвращением, и ты приносишь хаос мне.

— Хаос? — Элизабет почувствовала, как её гнев достигает пика. — Ты и есть хаос, Шарль! Ты — бомба замедленного действия! И ты боишься, что я это увидела!

Он просто покачал головой, его взгляд был полон холодной, опасной решимости.
— Ты не увидела. Ты просто хочешь увидеть. Чтобы было о чём сплетничать в своих лондонских кругах. Но я тебе обещаю, Лиз, ты не увидишь моей слабости. Ты увидишь только мою ненависть.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Он снова накинул шлем, который он только что бросил на асфальт, и вернулся в красный болид. Через мгновение машина с рёвом выехала на трассу.

Элизабет смотрела, как красный сгусток агрессии исчезает на горизонте. Рядом с ней стояла Клэр, абсолютно бледная.
— Лиз, я уезжаю. Срочно. Вы с ним... вы просто ненормальные. Это не ненависть. Это... это химия на грани взрыва.

Элизабет не ответила. Она стояла, чувствуя, как её сердце колотится, а тело пульсирует от адреналина, который она получила не от скорости, а от его слов. Он был прав: она пришла посмотреть. Но она увидела больше, чем ожидала. Увидела страх за фасадом злости. Увидела боль за фасадом высокомерия. И она поняла, что эта война заставила её почувствовать себя живой. Она ненавидела его, но она не могла его игнорировать.

Её цель изменилась. Теперь она не просто хотела доказать, что она не декорация. Она хотела пробить его броню. Хотела узнать, что скрывается за этой стеной ненависти и скорости. Она знала, что перешла границу, и обратного пути не было.