Моя вина: Скорость чувств.

Ночь в особняке Франклинов не приносила покоя. Элизабет пролежала без сна до половины третьего утра, слушая, как шум далёкого прибоя сливается с навязчивым стуком её собственного сердца. Каждая мысль возвращалась к тому же: отцовская измена, мачеха Изабель, внезапный брак, словно сговор, и неизбежность встречи с ним. Сын. Шарль. Она была взвинчена и обессилена одновременно.

Она встала, накинула свой старый кашемировый кардиган — вещь, которая пахла библиотеками Лондона и её хрупкой независимостью, — и бесшумно вышла из спальни. Ей нужно было выбраться из этих стен, которые внезапно показались ей тесными и душными. Особняк, всегда казавшийся ей крепостью, теперь ощущался как тюрьма.

Спускаясь по мраморной лестнице, она старалась не смотреть на семейные портреты. На одном из них, почти невидимом в темноте, висел портрет её матери, Анны, — единственное напоминание о подлинных, хотя и разрушительных, эмоциях, которые когда-то жили в этом доме. Элизабет прошла мимо кабинета отца, откуда не доносилось ни звука, и направилась к двери в сад, ведущей к служебному выходу. Ей нужен был ночной воздух, прохладный и честный.

Она ступила на гравий. Влажный воздух Лазурного Берега, настоянный на запахе цветущего жасмина, успокоил её нервы. Она прошла через увитую плющом беседку и остановилась у массивных, кованых ворот с инициалами «Ф». В этот момент, когда она думала, что наконец-то обрела хотя бы пару минут уединения, тишину прорезал звук.

Это был не просто шум. Это был утробный, низкий рокот, который мог издавать только один тип машин: гоночный, специально настроенный двигатель. Звук нарастал, приближаясь по служебной подъездной дороге, которую обычно использовали только грузовики с поставками. Элизабет, раздражённая вторжением, обернулась.

Из темноты на скорости вылетел автомобиль. Это был не красный болид Феррари, который она увидела бы на трассе, а низкое, хищное купе, матово-чёрное, словно поглощающее свет. Оно проскользнуло мимо неё, остановившись прямо перед воротами.

Дверца распахнулась с глухим щелчком. И из машины вышел ОН.

Шарль.

Его фигура, высокая и напряжённая, была словно вылеплена из тени. Он был одет в тёмные джинсы и простую, обтягивающую угольно-чёрную футболку. Свет слабого уличного фонаря падал на его лицо, подчёркивая резкие линии скул и сильный, почти каменный подбородок. Он откинул назад густые, тёмные волосы, и Элизабет впервые увидела его глаза — пронзительные, усталые, но полные какого-то дикого, необузданного огня.

Он не просто вышел из машины. Он вышел, как хозяин, как незваный, но полноправный властелин этого пространства. И его взгляд. Он моментально нашёл её, стоящую в тени, и в нём не было ни вежливости, ни приветствия, только мгновенная, почти животная оценка, перешедшая в неприкрытое высокомерие.

Его губы тронула кривая, насмешливая ухмылка. Он был слишком красив для его собственного блага. И слишком нагл.

— Что, не спится, принцесса? Или ты караулишь, не украдёт ли кто-нибудь фамильное серебро? — Его голос был низким, глубоким, с едва уловимым акцентом, который делал его тон ещё более резким и властным. Это было не дружелюбное поддразнивание, а чистый, концентрированный вызов.

Элизабет почувствовала, как волна гнева поднимается к горлу. Он врывается в её дом, как собственник, и ещё смеет её упрекать?

— Ты вообще кто такой, чтобы говорить со мной в таком тоне? — Она скрестила руки на груди, пытаясь придать своему голосу жёсткость. — Я приехала домой. А ты... ты врываешься сюда посреди ночи, как какой-то вор.

— Я? Врываюсь? — Он сделал медленный, нарочито расслабленный шаг вперёд, приближаясь к ней. Элизабет непроизвольно отступила, чувствуя, как исходящая от него ярость смешивается с запахом озона и дорогого, мужского одеколона. — Я Шарль Леклер. И я приехал в дом моей матери. А кто здесь ты? Декорация, которую твой отец купил в комплекте с особняком?

Слова «купил» и «декорация» были сказаны с такой откровенной ненавистью, что Элизабет почувствовала себя оплёванной. Он не просто её оскорблял, он бил по самому больному — по её чувству, что она не нужна отцу, что её жизнь расписана по сценарию.

— Ты не имеешь права так говорить, — прошептала она, пытаясь удержать свой голос от дрожи. — Мой отец женился на твоей матери, чтобы быть счастливым.
Шарль резко рассмеялся. Жёсткий, горький звук.

— Счастливым? Твой отец купил моей матери стабильность и покой. Изабель, она заслуживает покоя. Но ты, его идеальная, скучная дочь из Лондона, ты приехала сюда, чтобы судить нас всех?

— Я не сужу! Я просто пытаюсь понять, почему ты так агрессивен! — Элизабет ответила на его агрессию своей. — Может быть, ты сам не согласен с этим браком, но боишься сказать об этом матери, поэтому срываешься на мне?

Он остановился в метре от неё, и его глаза, казалось, прожигали её насквозь. Его лицо было напряжено. Это была уже не просто надменность, это был неприкрытый вызов.

— Ты слишком много думаешь, Лиз. И ты слишком мало чувствуешь. Твоё право — быть красивой и молчаливой. Ты знаешь, что такое гонки? Это скорость, это адреналин, это жизнь на грани. А ты? Ты сидишь в тени своего отца, боишься запачкать своё дорогое платье.

— А ты прячешься за скоростью, — внезапно вырвалось у неё. Она не планировала говорить это. — Ты ведёшь себя, как самовлюблённый гонщик, которому плевать на всех! Ты думаешь, что если ты быстр на трассе, то можешь быть наглым в жизни?

Его глаза сузились до щелей, а челюсти сжались. Он наклонился так низко, что Элизабет почувствовала тепло его дыхания на своей щеке. Она почувствовала себя невероятно маленькой и, в то же время, странно смелой.

— Я тебе ещё раз говорю: это моя жизнь. То, что я заслужил потом и кровью. И не тебе, девочке, которая даже не знает, что такое работать, говорить мне о том, что я «прячусь». Ты не знаешь, что такое груз ожиданий. Ты не знаешь, что такое страх потерять всё.

Он говорил это шёпотом, но каждое слово било сильнее крика. Элизабет увидела в его глазах не только презрение, но и намёк на глубокую, скрытую боль. Но этот намёк был тут же спрятан за новой волной агрессии.

— Так вот какая она, принцесса, ради которой отец купил себе новую жену, — повторил он свои первые слова, но с удвоенным ядом. — Мой совет: иди спать и не мешайся. У тебя здесь нет власти.

Он резко развернулся, открыл багажник своего матово-чёрного купе и вытащил спортивную сумку, которая выглядела избитой и поношенной — не такой, как всё, что было в этом доме. Он направился к служебной двери.

— Я не собираюсь быть твоим врагом, Шарль, — сказала Элизабет ему в спину, её голос дрогнул.

Он остановился, не оборачиваясь.
— А я не собираюсь быть твоим братом, Элизабет. Мы — враги по определению. Теперь, когда ты знаешь это, иди и не стой у меня на пути. Иначе пожалеешь.

Он вошёл внутся, дверь за ним мягко, но уверенно закрылась. Элизабет осталась одна в ночной тишине. Гнев Шарля, его презрение и его угроза были осязаемыми, как запах бензина, оставшийся в воздухе. Она ощупала свой локоть: она чувствовала, как сильно напряжены её мышцы.

Она знала, что должна просто подняться наверх, забыть эту встречу как дурной сон. Но она не могла. Она стояла там, переваривая каждое его ядовитое слово. Он назвал её скучной. Он назвал её декорацией. Но в его глазах она увидела отражение своего собственного страха — страха быть ненужной и потерянной. И это их роднило, несмотря на всю ненависть.

Элизабет вернулась в дом. Она не пошла в свою комнату. Она тихо прошла мимо гостевой спальни, где теперь обосновался Шарль. И опять, как в её первоначальном плане, она услышала этот звук: глухой удар, будто кулак врезался в стену, а затем — тяжёлый, контролируемый выдох. Он боролся. Он был зол не только на неё. Он воевал сам с собой.

Элизабет приложила руку к двери. Она чувствовала его боль через стену. Он был разрушителен, зол и опасен. Он был вызовом, который она не могла игнорировать. И она внезапно осознала, что её возвращение из Лондона — это не конец, а начало. Начало их войны. Войны, в которой, как он и сказал, они были обречены быть врагами, но которая, возможно, заставит её почувствовать себя живой впервые за долгое время.