Перестань быть жалкой
Утро было жарким и немного помятым — будто само солнце похмелялось вместе со всеми.
В корпусе стояла странная тишина: кто-то ещё спал, кто-то пытался воскресить себя чашкой растворимого кофе.
Из комнаты донесся голос Григорьевой:
— Кто, сука, поставил будильник на девять утра?! Убийца морали, покажись!
Кульгавая, умываясь холодной водой в ванной, лениво ответила:
— Это я. Скажи спасибо, что не вывожу вас на турники после попойки.
— Ты сегодня выглядишь как человек, который бы и Ленина на турники вызвал, — простонала Крючкова, не поднимая головы с подушки.
— Погасите ебальники! — прозвучал похмельный голос Крис из соседней комнаты.
Соня лишь усмехнулась, захватила гитару и вышла из комнаты.
Алина тем временем сидела у окна, с кружкой кофе и влажными волосами. Она выглядела бодрой — почти. На коленях у неё лежал блокнот с идеями для номера.
Соня появилась в дверях с низким хвостом, в шортах, оверсайз футболке и улыбкой до ушей.
— Ну что, живые? — она оглядела комнату.
— Зай, не буди, все спят, — тихо отозвалась Алина и подошла к Соне, которая уже вытянула руки для объятий. Алина обвила руками шею Сони и мягко поцеловала ее.
— Ну что, пойдем творить, — воодушевленно сказала Кульгавая.
****
Танцевальный зал был полон солнечных бликов — свет пробивался через большие окна, заливая пол золотом.
Алина вдохнула, потянулась, провела рукой по лицу.
— Итак, — сказала Соня, снимая с себя гитару, — с чего начнём?
— С разминки, — усмехнулась Алина. — Раз мы решили объединить и танец и песню, то перед танцем в любом случае надо размяться.
— Так ты же будешь танцевать, давай я просто посижу посмотрю, — сказала она с легкой ухмылкой. — Мне разминать голосовые связки максимум.
— Ага, а потом скажешь, что руки не поднимаются, когда я тебя за них тянуть буду, — с усмешкой ответила Алина.
— Подожди... ты меня тянуть будешь? — Соня приподняла бровь.
— Конечно. Думаешь, я тут одна плясать буду? — Алина лукаво улыбнулась. — Ты участвуешь, певица. Мы должны двигаться вместе, как единое целое. Чтобы зритель прочувствовал все.
— Малышка, я не танцую, — протянула Соня.
— Зай, мне напомнить, как ты батлилась со мной на дискотеке? И в целом, ты всегда со мной танцуешь на всех дискотеках, не отвертишься, — Алина широко улыбнулась.
Соня вздохнула и включила запись инструментала — легкая гитара и мягкий бит заполнили зал.
Соня постояла пару секунд, но Алина уже подошла ближе, взяла её за руку и медленно потянула к центру зала.
— Просто повторяй за мной, — шепнула она.
Соня послушно сделала пару шагов вперёд, чуть неуклюже повторяя за Алининым движением.
— Так... типа вот так? — Она подняла руки и попыталась повернуться.
— Не «вот так», а чувствуй, — мягко поправила Алина, касаясь её плеча. — Слушай музыку. Не считай шаги, просто дай телу двигаться само. Ну вспомни себя на дискотеках, в конце концов!
Соня хмыкнула:
— Это другое. Там музыка энергичная и вайбовая, а не лирика. А сейчас мое тело хочет просто лечь и лежать.
— Тогда оно точно нуждается в терапии движением, — усмехнулась Алина и, не давая ей отступить, подхватила за ладони, потянула ближе.
Музыка текла плавно — лёгкие аккорды, ритм похожий на дыхание.
Алина двигалась мягко, будто рассказывая историю жестами, а Соня постепенно подхватывала — чуть запоздало, но искренне.
В какой-то момент их шаги совпали, Алина улыбнулась и, не отпуская рук, развернула Соню через себя.
— Вот, видишь? — прошептала она. — Уже получается.
— Это ты меня водишь, — ответила Соня, улыбаясь. — Я просто доверилась.
— Вот и отлично. На этом и строится весь номер, — сказала Алина. — Доверие. Два человека, одна эмоция.
Соня глубоко вдохнула, поймала взгляд Алины — и запела.
Тихо, почти шепотом, но голос разлился по залу, будто касаясь каждой пылинки в воздухе:
«Если вдруг я замолчу — ты всё равно услышь,
Между вдохом и выдохом, между сердцем и тишиной...»
Алина двинулась рядом, то уходя в плавные па, то возвращаясь, будто бы музыка и голос тянули её к Соне.
Соня, не переставая петь, начала двигаться в унисон — не отрепетировано, а естественно, словно их тела сами понимали ритм друг друга.
На припеве Алина взяла Соню за руку, повела себя в лёгкое вращение ее рукой, и та рассмеялась — от неожиданности, от лёгкости, от чувства, что они создают не просто номер, а что-то личное.
Музыка стихла.
Обе остановились, чуть запыхавшиеся, но с одинаковыми улыбками.
Соня первой нарушила тишину:
— Это... было красиво.
— Это только начало, — мягко ответила Алина. — Мы можем сделать из этого не просто танец. Историю.
Соня кивнула, всё ещё не отпуская её руки.
— Тогда обещай, что мы закончим его вместе. До конца.
Алина посмотрела ей прямо в глаза и тихо сказала:
— Обещаю.
Солнечный свет падал на них, и в этот миг всё вокруг будто исчезло.
Они стояли посреди зала — две души, одна мелодия.
И обе уже чувствовали, что именно этот номер когда-нибудь всё расставит по своим местам.
Тем временем в комнате Маши
В комнате стояла полутьма — шторы были задернуты, только тонкий луч солнца пробивался сквозь щель, ложась на разбросанные вещи.
Геля снова не ночевала — кажется, она заимела привычку оставаться у соседей.
Лейла тихонько встала с кровати, стараясь не разбудить Машу на соседней. В планах у неё было пойти туда же, где осталась Геля — ей не хватало этого лёгкого лагерного веселья, друзей, шумных разговоров. После вчерашней дискотеки, где она наконец позволила себе быть собой, ей хотелось остаться в этом ощущении — живом, настоящем.
Она уже потянулась к двери, когда за спиной послышалось тихое:
— Ляль...
Маша лежала на боку, прижимая подушку к груди. Голос у неё был хриплый, будто после долгого плача.
— Не уходи. Поговори со мной.
Лейла закатила глаза и обернулась, бросив короткое:
— О чем?
— О вчерашнем, — тихо сказала Маша. — Я... думала всю ночь.
Лейла вздохнула, подошла к окну и приоткрыла штору. Луч солнца прорезал воздух, осветив Машу. Девушка выглядела усталой и разбитой — глаза припухли, а волосы спутались.
— И к чему же ты пришла? — спросила Лейла, облокотившись о подоконник.
— Что ты была права, — Маша опустила взгляд. — Я... я правда делала людям больно. Только... я не хотела. Просто... не знаю, как быть по-другому.
Лейла усмехнулась.
— Маша, ты всё время так говоришь. «Я не хотела, я не знала, я не умею.» Уже проходили это не раз. Но на этот раз не прокатит — учиться можно, если захотеть. А у тебя нет желания.
Маша медленно подняла взгляд — в нем было столько растерянности, будто она впервые не знала, как себя повести.
— А если я просто такая? — выдохнула она. — Может, мне уже поздно что-то менять?
— Поздно? — Лейла резко рассмеялась, коротко, почти зло. — Тебе девятнадцать лет, Маш. Ты не старуха, ты просто обнаглела от безнаказанности.
Маша вздрогнула, но промолчала.
— Ты всю жизнь всё списываешь на «мне тяжело», «меня не поняли», «я не умею по-другому», — продолжала Лейла, делая шаг вперёд. В голосе зазвенело раздражение, которое она так долго сдерживала.
— Но, может, хватит уже жалеть себя? Ты делаешь дерьмо и думаешь, что если сказать «я не специально», всё обнулится. Нет, нихуя так не работает, дорогая моя! Людям от этого не легче!
Маша отвернулась, стискивая подушку.
— Я просто... не хочу, чтобы меня ненавидели.
— Так перестань давать им поводы! — сорвалась Лейла. — Ты сама провоцируешь, лезешь, врёшь, крутишь интриги, а потом сидишь с глазами жертвы!
Она подошла ближе, и в голосе стало меньше жалости, больше усталой ярости.
— Ты, Маша, не ангел, ты просто привыкла считать себя центром вселенной. Вокруг тебя все должны бегать, оправдывать, спасать, любить, даже когда ты топчешься по ним.
— Не говори так, — прошептала Маша, но голос дрогнул.
— А как, по-твоему, я должна говорить? — Лейла шагнула почти вплотную. — Ты реально думаешь, что никто не замечает, как ты играешь людьми? Как специально флиртуешь с теми, кто тебе не нужен, только чтобы доказать себе, что можешь? Как подставляешь, а потом делаешь вид, что «ошиблась»?
Маша закрыла лицо ладонями, но Лейла не остановилась — она наконец выплеснула всё, что годами копилось в ней.
— Ты даже меня пыталась использовать, — бросила она. — И не отрицай! Я тебе нужна, пока я рядом, пока тебя кто-то защищает, оправдывает. А как только становится неудобно — ты плюешь и идёшь дальше.
Она усмехнулась, горько.
— Даже вчера. Ты знала, что я устала от всего этого. Но всё равно пыталась сделать вид, будто ты «бедная непонятая Маша».
Маша всхлипнула, но уже без попытки оправдаться.
— Я не хотела, чтобы всё так...
— Замолчи! — рявкнула Лейла. Голос сорвался. — Я больше не могу слушать это «не хотела»! Хватит делать из всего трагедию, ты просто не умеешь брать ответственность!
Она отступила, сжимая руки в кулаки.
— Я тебя любила, Маш. Как подругу, как человека. Но сейчас... я даже не знаю, кто ты. Пустая, как зеркало, которое отражает всех вокруг, но в нём самом — ничего.
Маша смотрела на неё, молча, с заплаканными глазами.
— Ляль... — тихо позвала она, но та не ответила.
Лейла взяла куртку со спинки кровати и направилась к двери.
— Хочешь что-то изменить — перестань быть жалкой. Перестань притворяться. Перестань ломать других, чтобы почувствовать себя цельной.
Она обернулась на секунду.
— Пока ты не научишься быть честной — ни я, ни кто-то другой рядом не будет.
Дверь громко хлопнула.
Маша осталась одна.
Она сидела, опустив руки, чувствуя, как ком подступает к горлу.
Все слова Лейлы эхом звенели в голове, будто били током — «пустая», «используешь», «не умеешь».
Впервые Маша не придумала, как себя оправдать.
Только тишина и неловкое ощущение, что в этот раз — действительно всё.
Лейла зашла в комнату к девочкам, где уже все потихоньку просыпались после веселой ночи.
На кровати, поджав ноги, сидела Женя с кружкой. Рядом на соседней растянулась Окс, держа на животе бутылку воды.
Влада что-то пыталась расчесать, глядя в зеркало, а Соня Григорьева лежала на подоконнике, болтая ногами. Из ванной доносился голос Гели:
— Если кто-то скажет слово «алкоголь» — я умру тут же, клянусь!
— О, мой напарник по танцам на колонне вернулся! — первой заметила Лейлу Окс. — Как там твоя светская львица?
— Не начинай, — устало отмахнулась Лейла и плюхнулась на кровать рядом с ней. — Я её больше не тяну. Реально.
Женя вопросительно приподняла бровь:
— Она опять устроила спектакль?
— На этот раз — постдраму, — усмехнулась Лейла, проводя рукой по лицу. — Сначала «я всё поняла, прости», потом «я не виновата, просто судьба». Я, блять, чуть стул об стену не кинула.
Окс засмеялась, хотя выглядела так, будто ей смеяться больно.
— А могла бы, между прочим. Мы бы тебе потом памятник поставили — «первая, кто реально поставила Машу на место».
— Я ей сказала всё, — Лейла вздохнула. — И впервые — никак не стала ее оправдывать и пытаться понять. Хуже уже не будет.
— Зато тебе теперь будет легче, — вставила Геля, выходя из ванной с полотенцем на голове. — Я тоже когда-то проходила через «Машину драму». Только вот я чуть не въебала ей в последний раз.
Комната постепенно оживала. Соня включила тихую музыку с телефона — лиричную, но с ритмом, будто для того, чтобы не было неловких пауз.
— Ну что, кто как жив после вчерашнего? — спросила Женя.
— Я как пельмень в кипятке, — ответила Окс. — Вроде держусь, но если меня достать, расползусь.
— А я, — Геля драматично приложила руку к груди, — клянусь, больше не пью этот ваш ром. Никогда.
— Пока не нальют снова, — добавила Женя.
Все засмеялись.