Глава 19. Монетизация нежности
Персонажи этой истории могут показаться вам смутно знакомыми. Да, на их создание автора вдохновили реальные люди и факты или даже слухи, однако не стоит воспринимать этот роман иначе, как творческий вымысел. Любые совпадения с реальными событиями случайны либо использованы в художественных целях.
День, принадлежавший только им двоим, закончился не хлопком двери и не громкой ссорой, а деловым тоном Луки, прозвучавшим с порога номера.
Флоренс не шевельнулась. Сидела на краю кровати, подтянув к груди простыню, и смотрела, как Диего всего за считанные секунды собрал себя обратно. Еще минуту назад он был только ее – сонный, с растрепанными кудрями и следами бессонной ночи на коже. Теперь же привычно вернул на лицо ту самую маску неуязвимости, которую Голливуд любил в нем больше всего.
Лука вошел быстро, но деликатно, старательно не замечая ни смятых простыней, ни разбросанной одежды, избегая смотреть на Флоренс.
– Джинни хочет поговорить немедленно, – негромко произнес он. – И не только она.
Диего медленно провел ладонью по затылку. На нем уже была темная футболка, натянутая наспех. Но даже бронежилет не защитил бы его от того, что надвигалось, что уж говорить про тонкий хлопок.
– Что случилось? – наконец спросила Флоренс.
Лука на мгновение замялся, но всем стало понятно: ничего хорошего.
– Ночью начали стремительно расходиться вирусные нарезки. У ресторана, в лобби, еще какие-то моменты со съемок. Фанаты собирают таймлайн буквально по кадрам. Студия нервничает.
Флоренс опустила взгляд.
Диего стоял вполоборота к ней, и она заметила, как напряглась его челюсть. Он думал сейчас о том же.
– Насколько все плохо? – только и спросил он, коротко переглянувшись с ней, прежде чем снова посмотреть на Луку.
– Пока не катастрофа, – ответил тот. – Но, если это подхватят новостные ленты и паблики, дальше все полетит гораздо быстрее. Нам нужно опередить повествование раньше, чем его напишут за вас.
Тишина медленно затопила номер, вытесняя остатки их уединения. После слов Луки в комнате будто стало ощутимо холоднее.
Флоренс оглянулась по сторонам: не то выискивая свою одежду, не то желая зацепиться взглядом хоть за что-нибудь, кроме двух мужчин, стоящих перед ней посреди надвигающегося урагана.
Вчерашний вечер словно украли из-под носа. То, что еще несколько часов назад принадлежало только ей и Диего, всего за ночь разлетелось по чужим экранам – нарезанное, замедленное, разобранное на теории, под трендовую музыку из TikTok. Их чувства превратились в историю для десятков тысяч незнакомцев, которые будут пережевывать ее до тех пор, пока не насытятся сплетнями с избытком.
Одного взгляда на Диего хватило, чтобы понять, насколько он зол, вымотан и уже мысленно готовится к драке со всем миром.
– Я оденусь, – наконец произнес он, обращаясь к Луке, но прозвучало это так, будто он просил прощения у нее.
Флоренс кивнула, хоть никто не ждал от нее разрешения. Да и устраивать сцену было сейчас бессмысленно. Они оба понимали: то, что между ними случилось, не отменяется тем, что мир решил сунуть нос к ним под простыню.
Диего скрылся в ванной. Послышался шум воды – короткий, почти злой. Словно он смывал с себя остатки ночи и внезапно навалившуюся реальность.
Лука отошел к двери, проверяя что-то в телефоне, и из вежливости делал вид, что Флоренс здесь нет. Она это оценила и снова принялась искать взглядом свой телефон.
Когда Диего вышел – в джинсах и черной рубашке, – он уже выглядел готовым хоть к интервью, хоть к пресс-конференции, хоть к публичной казни. В сущности, разницы почти не было.
Волосы все еще оставались влажными и оттого завивались милейшими кудряшками. Флоренс все-таки улыбнулась. Даже сейчас он выглядел по-домашнему – несмотря на внутреннюю собранность и тот кризис, в который уже мысленно шагнул.
Он подошел к прикроватной тумбочке, достал браслеты и часы, которые привычно носил на левом запястье, а затем остановился перед ней. И медленно опустился перед ней, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
– Фло...
Она ждала чего угодно: обещаний, инструкций, привычной шутки. Но Диего молчал. Просто смотрел на нее, словно пытался запомнить каждую черту – на случай, если у них больше не будет еще одного такого утра.
– Иди, – неожиданно тихо сказала Флоренс. – Пока публицист не прислала за тобой вооруженную охрану.
Уголок его рта дрогнул, но улыбка и не появилась по-настоящему.
– Я вернусь.
– Конечно, вернешься. Ты же не оставишь меня одну с мыслью, что я теперь королева TikTok.
– Можешь оставаться здесь сколько захочешь.
– Не боишься, что я воспользуюсь твоим отсутствием и перерою все твое грязное бельишко?
На этот раз он все-таки выдохнул с тихим, почти бессильным смешком, от которого у обоих внутри что-то сжалось. Потом вдруг притянул ее к себе и, едва коснувшись, прижался губами к ее лбу. Этот жест казался невозможной нежностью на фоне всего, что происходило вокруг.
– Я ненавижу, что это происходит именно так, – прошептал он.
Флоренс распахнула глаза и внимательно посмотрела на него. Усталая складка между бровями, напряженные плечи, то, с какой силой он сжимал телефон в свободной руке. Диего не играл, не притворялся. Ни сейчас, ни ночью, ни вчера на вечеринке. Это был настоящий, неподдельный, уязвимый Диего Паскаль.
– Не дай миру убедить нас, что случившееся было ошибкой, – сказала она.
Он замер всего на миг, блуждая взглядом в оливковой роще ее глаз, затем коротко кивнул и ушел вместе с Лукой, унося с собой странное ощущение тепла и жизни. Без него комната вдруг стала вдвое больше и совершенно непригодной для жизни. Будто солнце сорвалось со своей орбиты.
Дверь за ними закрылась.
Щелчок замка прозвучал как последняя точка в их общей ночи.
Флоренс сидела неподвижно еще некоторое время, после чего отбросила простыню, поднялась и пошла искать платье. Нашла его под креслом, рядом с носком Диего, и на секунду замерла. То, что еще пару часов назад казалось смешным, теперь выглядело почти уликой.
Она надела платье, даже не пытаясь застегнуть молнию доверху, умылась и собрала волосы в неряшливую прическу, в которой находила часть свободы самовыражения.
И только после этого заметила свой телефон, выглядывающий из-под кровати.
Экран блокировки показал сорок три уведомления.
Звонок Софи. Два пропущенных от агента. Упоминания. Ссылки. Непрошенные догадки людей, которых она не знала и никогда не узнает. Комментарии, лайки, репосты – вся эта цифровая вакханалия, что кончается задолго до того, как ты успеваешь заявить всему миру «без комментариев».
Флоренс открыла первое попавшееся видео. Секундный ролик, в котором она выходит вслед за Диего из ресторана. Никаких поцелуев, объятий, да вообще ничего. Только улыбки, взгляды и то, что не вмещается в кадр.
Химия.
Под видео уже отплясывали комментарии: тысячи сердечек и тысячи ножей. Флоренс они всегда напоминали стервятников над еще не остывшим телом.
«Ни за что не поверю, что это просто рабочий ужин».
«Оставьте его в покое».
«Диего Паскаль – мой муж! Гори в аду, сучка!»
«Снова роман с коллегой по фильму? Так банально, Паскаль. Хоть бы придумал чего нового».
«Она вообще не в его вкусе».
«Зато он очень даже в ее. Достаточно взрослый, чтобы она вообще его заметила».
Все эти слова странным образом ощущались липкими следами чужих пальцев на коже. Флоренс затошнило, и она погасила экран. Комната внезапно стала безликой и временной. Даже стены, казалось, смотрели на нее с осуждением. Словно сотни незнакомцев уже пытались превратить случившееся в контент, в удобную, пережеванную версию для чужого потребления.
Телефон снова зазвонил. Флоренс ответила только после третьего гудка – выждала, чтобы не выглядеть отчаянной.
– Скажи мне, что ты не читала комментарии под всеми этими роликами, – вместо приветствия произнесла ее помощница.
– Прочла ровно столько, чтобы убедиться, что человечество не вымерло зря, – ответила Флоренс и рывком отдернула штору. Лос-Анджелес уже сиял – равнодушный, наглый, бесстыдно роскошный.
– Я серьезно.
– Знаю. Это плохая стратегия, – сухо ответила Флоренс. – Но другой у меня пока нет.
– Слушай, Кристен не смогла до тебя дозвониться, так что передаю дословно: пока никаких комментариев. Ни лично, ни через сторис. На площадке ведешь себя спокойно. На вопросы не отвечаешь. С ним наедине в публичных местах не остаешься. Не...
– Не дышим одним воздухом. Я поняла.
– Фло.
Она закрыла глаза, медленно выдохнув. Перед ней все еще стоял образ Диего – сидящий на коленях, с влажными волосами и взглядом, в котором хотелось прочитать все, что он не успел сказать.
– Я поняла, Софи, – уже тише ответила она. – Правда.
– И еще: студия созывает срочное собрание публицистов. Возможно, сегодня будет внутренний разговор со всеми ключевыми лицами. Если вызовут, Фло, нужно идти.
Флоренс прекрасно знала, как устроен Голливуд. Студию пугал не сам слух, который всегда становился частью игры. Ее запускали, подогревали, вовремя тушили и разворачивали в нужную сторону. В Голливуде шум был такой же валютой, как деньги.
История Диего и Флоренс слишком быстро переставала принадлежать тем, кто привык ее контролировать. Главным событием всегда должен оставаться фильм, а их звезды сияли слишком ярко, чтобы внимание публики не сместилось на них самих. За популярность и востребованность приходилось расплачиваться такими вот моментами счастья.
Интернет не продает фильм – он разбирает его на части еще до премьеры, извлекая наружу то, что цепляет сильнее всего. Простые пользователи, обычные люди, не связанные с миром кинематографа, не согласовывают сценарии, не думают о датах релизов и ничего никому не должны. Чужой интерес хаотичен, прожорлив и не знает меры. Он всегда вытаскивает на свет то, что должно было оставаться в тени.
Диего был лицом проекта – его весом и гарантией качества. Он должен был принадлежать своему персонажу, нести на себе драматургию целого фильма, опираясь на годы опыта и безупречно выстроенную репутацию. А не превращаться в героя чужих фантазий и таблоидных теорий, которые люди обсуждают с жадным удовольствием.
Флоренс тоже изначально заняла весьма сильную позицию в индустрии. Смелая, яркая, стремительно набирающая популярность – она никогда не хотела быть частью чьего-то имени. И уж точно не собиралась становиться «девушкой партнера по фильму», чьей-то новой музой или красивым приложением к чужой славе. Она слишком долго строила собственное имя, чтобы позволить индустрии растворить его в очередной громкой истории любви.
Главный парадокс системы был жестоким и неумолимым: чем сильнее зритель верил в реальную связь актеров, тем меньше проникался экранной. Искусство проигрывало жизни. Магия кино исчезала, уступая место фактам, слухам и желанию заглянуть за кулисы еще разочек.
Студия не боялась скандалов – их давно научились продавать. Но потерять контроль над тем, что именно становится товаром, было куда опаснее. Экранная химия, выстроенная пиар-кампания, кассовые сборы, правильные заголовки, отсутствие неудобных вопросов – все это должно было работать на фильм.
Фильм никогда не должен становиться приложением к роману. Почти всегда это означало скорую смерть проекта. Потому что, когда роман заканчивался, а бесконечное, неуправляемое обсуждение постепенно угасало, интернет находил себе новую одержимость, и зрители уходили следом. А фильм оставался позади – как что-то второстепенное, случайно оказавшееся рядом с историей позабытой любви.
Все потому, что роман между главными звездами проекта всегда напоминал минное поле.
~ ~ ~
Диего вышел от Джинни с ощущением, будто его только что профессионально отутюжили. Ни складки, ни морщинки – все выровняли, пригладили и подготовили для публичного использования.
Он не помнил, как добрался до машины. Коридоры студии слились в одно размытое пятно: офис, лифт, парковка, снова машина, отель.
В ушах все еще звучал голос публициста:
– Твоя репутация не принадлежит тебе, Диего. Ты не готов на столь высокие ставки.
И самое мерзкое – он понимал, что Джинни права. Вот только это ничего не упрощало.
Лука сидел рядом на заднем сиденье, пока водитель бесцельно возил их по городу, так и не получив указаний о новом маршруте. На коленях у помощника лежал ноутбук, рядом – два телефона, один из которых вибрировал с интервалом в минуту.
– Может, кофе? – спросил Лука, не поднимая головы.
– Текилы.
Диего откинулся на кожаное сиденье и закрыл глаза. Воображение тотчас подбросило ему Флоренс – такой, какой он оставил ее утром: с простыней поверх ног, с блеском бессонной ночи в глазах и этим неугасаемым британским юмором.
«Не дай миру убедить нас, что случившееся было ошибкой».
Он не позволит. Вот только пока не понимал, как именно.
– Что говорят пиарщики? – наконец спросил он.
– Пока стандартный набор: не подтверждать, не опровергать, не кормить зверя... – Лука ненадолго замолчал. – Уже планируют фотосессию с мисс Кирвин.
Диего лишь фыркнул и потер ладонью утреннюю щетину.
– И никого не смущает, что мы расстались два года назад.
– Обычная практика. Смещают фокус. Люди быстро забывают, если вовремя не напомнить, – Лука пожал плечами. – Это не твоя и не моя идея. Просто механизм работы.
Диего повернул голову к окну.
Лос-Анджелес жил своей жизнью: светофоры, кофейни, люди на тротуарах, случайные прохожие, которым, скорее всего, не было никакого дела до того, с кем Диего Паскаль проводит свои ночи. Такая вот абсурдность его жизни.
– Она знает? – спросил Диего. – Анабель.
– Да. И согласилась.
– Это ее не красит.
– Она просто делает свою работу. Как и все вы.
Диего резко обернулся, впервые ощущая внутри злость, накопившуюся поверх усталости.
– «Как и все вы», – повторил он. – Ты сейчас серьезно?
– Мы оба знаем, что стоит на кону.
– Лука!
– Диего, – помощник наконец отложил телефон и спокойно взглянул на него. – Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Правда. И да, это отвратительно. Но у тебя есть два варианта: либо ты играешь по их правилам, либо их правила начинают играть тобой. Третьего не дано.
Диего смотрел на Луку и понимал, что тот не желает ему зла. Ему нужен порядок, контроль и предсказуемость. Он замечательно выполнял свою работу именно потому, что чувства никогда не мешали ему принимать решения за Диего. И он завидовал этому парнишке сейчас так, как никому за последние десять лет.
– Как она? – спросил он тихо, даже не называя имени.
Лука замялся лишь на секунду. Им обоим уже объяснили, что имя Флоренс лучше лишний раз даже не произносить вслух.
– Не в самой лучшей позиции. Но она молодец, – ответил он.
Диего провел ладонью по лицу. Усталость ощущалась даже под пальцами. Он слишком много спал? Или наоборот – слишком мало? В какой момент тревога внутри стала его постоянным фоном?
– Мне нужно с ней поговорить.
– Диего, нет.
– Лука...
– Вы увидитесь на площадке. Любой разговор вне ее – улика. Любой взгляд – новый заголовок. Ты сам знаешь, как это работает, если колеса машины завертелись.
– Я знаю только то, что она сейчас одна варится во всем этом. ¡Y qué diablos! ¡Tiene tantas preguntas! (И что у нее, черт возьми, куча вопросов!) – он и сам не заметил, когда снова перешел на испанский.
Но Лука продолжал смотреть на него долгим, настороженным взглядом, как на опасный прибор, прежде чем решить, стоит ли вообще его включать.
– Estás enamorado. (Ты влюблен.)
Диего ничего не ответил. Только уперся локтем в дверцу и сжал подбородок ладонью. Лука не спрашивал. Он и так все понимал.
– Está mal (Это плохо).
– Знаю.
– Ты не должен был этого допускать.
– Знаю, – устало повторил Диего. – Но допустил.
В тесном салоне автомобиля он вдруг почувствовал себя до смешного нелепо – сорокасемилетний мужчина, который так и не научился отделять работу от жизни. Или, наоборот, слишком хорошо отделял ее все эти годы.
– Дай мне один день, – попросил он.
– Для чего?
– Чтобы понять, готов ли я ее потерять.
Лука молчал долго. Возразить ему было нечем.
Диего проигрывал всем людям и контрактам, которые давно распоряжались его жизнью, но все еще хотел сохранить хотя бы иллюзию контроля.
– Хорошо. Один день, – наконец согласился Лука. – Но без глупостей. И желательно без романтических выдумок, за которые мне потом придется краснеть перед твоим менеджером.
– Договорились.
– И, Диего... если вдруг решишь, что готов ради нее все это потерять – будь другом, предупреди заранее. Я хотя бы успею найти новую работу.
Диего усмехнулся впервые с момента, как они вышли из номера.
– Без паники, Лука. No me he vuelto loco. (Я еще не сошел с ума).
– Ну, с этим я бы поспорил, – пробормотал Лука, снова утыкаясь в ноутбук и телефоны.
Машина продолжала бесцельно катиться по Лос-Анджелесу. И впервые за весь день Диего ясно понял: у него есть ровно сутки, чтобы решить, что для него важнее.