Глава 20. Пересменка
Персонажи этой истории могут показаться вам смутно знакомыми. Да, на их создание автора вдохновили реальные люди и факты или даже слухи, однако не стоит воспринимать этот роман иначе, как творческий вымысел. Любые совпадения с реальными событиями случайны либо использованы в художественных целях.
День тянулся мучительно долго. С самого утра Флоренс жила с ощущением, будто ступает по тонкому стеклу – каждый шаг, каждое слово или даже неосторожный взгляд могли отозваться трещиной. Внешняя тишина казалась обманчивой, больше напоминая нервное напряжение, затаившееся под тонкой корой самообладания.
На площадке она была безупречна: улыбалась, когда от нее этого ждали; отвечала режиссеру и ассистентам ровно настолько, чтобы оставаться собой; попадала в нужные интонации. Профессиональная собранность, выученная за годы работы в кинематографе, давно стала ее второй кожей.
Но после утренней статьи – такой вежливой в своей мерзости – вся эта идеальная механика ощущалась своеобразной формой наказания. Словно Флоренс собственноручно выносила себе приговор.
Статья не обвиняла напрямую. Не скатывалась в дешевый скандал и не позволяла себе откровенной грубости. В этом заключалась ее куда более изощренная опасность. Автор лишь мягко подталкивал читателя к выводам, которые за него уже давно сделали другие. Несколько фотографий, пара формулировок с безупречно выстроенными акцентами – местами двусмысленными, местами насмешливо-игривыми – и вот чужая версия происходящего уже начинала жить собственной жизнью, вытесняя настоящую с упорством сорняка в цветущем саду.
Но куда хуже самих публикаций было чувствовать, как право на собственную версию истории постепенно ускользает у нее из рук. С каждым комментарием и перепостом в соцсетях ее правда становилась все более размытой, превращаясь в удобный нарратив для блогеров и ньюсмейкеров, которым всегда нужна новая история для обсуждений.
Диего, разумеется, тоже был безупречен. И это ее выбешивало.
Он держал дистанцию с таким мастерством, словно тренировался этому годами. Его взгляд никогда не задерживался дольше допустимого, с равнодушной легкостью, которая могла бы обмануть кого угодно. Реплики звучали коротко, и даже юмор – его самая естественная стихия – теперь подавался дозированно, как сильнодействующее лекарство, способное навредить, если переборщить или переусердствовать.
Диего не мог позволить себе ни одной ошибки. Флоренс понимала почему. И оттого не могла злиться на него по-настоящему. Однако понимание не спасало от той болезненной пустоты, возникавшей между ними всякий раз, когда они проходили мимо друг друга, изображая коллег.
Просто партнеров по съемочной площадке.
Сама эта правильность причиняла почти физический дискомфорт.
Он был здесь, в нескольких шагах: она слышала его голос, улавливала краем глаза его движения, чувствовала, как воздух меняет плотность, когда он оказывается поблизости. И одновременно его будто не существовало. Вместо привычного ей Диего рядом находился безупречный профессионал, исполнитель главной роли, звезда проекта, мужчина, у которого все под контролем.
Флоренс даже поймала себя на том, что изучает его почти как зритель, словно впервые видит этого человека на экране и пытается разгадать, что скрывается за красивой картинкой. Но она-то знала. Только вот это тайное знание было ее слабостью и самой главной уликой.
В какой-то момент, среди бесконечной какофонии съемочной площадки, она все-таки поймала его взгляд. Всего на секунду. Сквозь суету, камеры и тщательно выстроенную между ними дистанцию. Короткая вспышка. Тлеющий уголек в пепле профессиональной невозмутимости.
И этого хватило, чтобы вновь почувствовать все то, что они так старательно прятали: прошлую ночь, утреннее тепло, притяжение и нежность, существование которых теперь напоминало контрабанду. Будто они оба пытались тайком провезти все это через границу чужих ожиданий.
В глазах Диего мелькнул живой, неуправляемый отклик – эхо всего, о чем они молчали последние дни. А потом он отвел взгляд. Почти незаметно, но Флоренс достаточно хорошо его знала, чтобы не уловить, какого усилия ему это стоило.
Она понимала. Он делал именно то, что должен был делать. Поэтому первой отвернулась сама, делая вид, что поправляет костюм, и привычно спрятала дрожь в пальцах.
До смешного быстро Флоренс привыкла к тому, что Диего существует рядом не просто как партнер по кадру или очередной талантливый мужчина в правильном свете и историческом костюме. Он незаметно стал точкой ее внутреннего равновесия. Тем местом, куда можно мысленно вернуться посреди любого хаоса. Когда свет выставляли неправильно, когда Джейсон требовал повторный дубль, когда все вокруг начинало трещать от напряжения –достаточно было вспомнить взгляд Диего той ночью, и земля снова становилась твердой.
Это странное открытие пугало ее так же сильно, как и притягивало. Она не искала в нем опору, но он стал ею – без разрешения, каких-либо торжественных клятв или обещаний. Просто случилось. Как дождь. Или рассвет.
И теперь, когда он сидел в паре метров от нее – такой близкий и одновременно совершенно недосягаемый, – это внутреннее равновесие начинало трещать по швам. Поскольку опора не должна находиться там, где тебе запрещено к ней прикасаться. Не должна быть живой, дышащей – и при этом существовать вне досягаемости.
Флоренс выдохнула, расправила плечи и улыбнулась ассистентке режиссера, уточнявшей что-то по сценарию. Диего не смотрел в их сторону. Она тоже не смотрела на него. Оба старательно изображали исключительно профессиональные отношения. Но воздух между ними все равно гудел от напряжения – слишком ощутимого, чтобы окружающие совсем ничего не замечали. Просто никто не подавал виду.
А затем началась сцена, к которой они готовились всю предыдущую неделю.
И внезапно она перестала быть просто еще одним эпизодом в бесконечной череде съемочных дней. Не из-за сложности текста – оба знали его наизусть, могли произнести реплики с закрытыми лазами. И даже не из-за Джейсона, который, как обычно, требовал невозможного, считая это едва ли не важнейшей частью режиссерской профессии.
Сложность заключалась в другом. В болезненном пространстве между репликами, где любое лишнее движение, слишком глубокий вдох или недостаточно точный взгляд могли разрушить весь смысл ключевой сцены. В этих паузах каждое движение служило признанием, которому не было места в реальной жизни.
Флоренс стояла на своей метке, чувствуя, как под платьем Клодии колотится ее собственное сердце. Позже она не раз признается в интервью, что именно в этом эпизоде Клодия впервые перестает быть заговорщицей. Здесь она больше не символ сопротивления и не красивая политическая угроза. Здесь она – женщина, которую наконец увидели, разглядели сквозь маски, ложь и годы вынужденной войны. И которая впервые позволила себе чувствовать, без оглядки на заговор, со всей безрассудной отвагой, что приходит к людям, когда им больше нечего терять. Потому что Клодия всегда была лишь пешкой в чужой игре.
Для Диего же Маркус Корнелий в этот момент наконец сбрасывал с себя все, чем его наделила власть и репутация. Титулы спадали с него, как тяжелая парадная мантия, а императорская броня трещала по швам, обнажая под сталью живого, измученного человека. Он более не был ни императором, ни тираном – тем чудовищем, каким его позже запомнит история. Маркус превращался просто в мужчину. В того, кто слишком поздно понял оскорбительную в своей очевидности истину: даже самые жестокие люди в конце концов хотят не власти, не бессмертия и уж точно не прощения, которое все равно невозможно заслужить. Они хотят любви. Хотя бы в последний раз.
Декорации тайных покоев императора пугали своей тяжеловесной, почти языческой красотой. Искусственный закат лился в высокие арочные окна, окрашивая мраморные колонны и тяжелые драпировки в багряное золото – словно сам Рим заранее оплакивал своего императора.
Огромный стол был сервирован с избыточной роскошью: чеканное серебро, драгоценные кубки, амфоры с вином из самых дальних провинций, вазы с фруктами. Свечи отражались в золоте и полированном камне, создавая иллюзию того, что власть может быть прекрасной, если смотреть на нее с безопасного расстояния. Например, через экран кинотеатра. Не вдыхая запах крови, которым наверняка в реальности были пропитаны эти стены.
Маркус сидел во главе стола без короны, что говорило громче любых речей: перед зрителями сидел уже не правитель, а мужчина, слишком долго носивший доспехи и наконец позволивший себе сбросить их. Его спокойствие не было холодом власти, скорее принятием неизбежного, за которым не осталось места страху.
Напротив сидела Клодия. Тяжелая тога цвета темного граната была расшита тончайшими золотыми нитями. Глубокий бордовый оттенок подчеркивал не только ее положение при дворе – соперничать с подобной роскошью могли разве что наряды самой императрицы, – но и ту кровь, которой была пропитана ее дорога к этому вечеру.
Золотое ожерелье обвивало шею Клодии плотным, удушающим кольцом, больше напоминавшим символ добровольного пленения, чем подарок императора. Из искусно уложенных волос, переплетенных тонкими цепочками с рубинами, выбилось несколько прядей, падая на лицо и плечи и придавая ей облику трагическую хрупкость. Клодия выглядела не как женщина, пришедшая исполнить приговор. Она казалась той, кому предстояло умереть вместе с ним.
Взгляд ее был устремлен куда-то сквозь Маркуса, сквозь пространство и время – туда, где их обоих никогда не существовало. И лишь напряжение в пальцах, державших кубок, выдавало правду. Слишком крепкая хватка, неподвижные плечи, неестественно ровное дыхание, за которым скрывалась настоящая буря.
Клодия знала, что делает. Знала цену этого вечера – каждую ночь, прожитую в страхе быть разоблаченной. И, возможно, впервые в жизни до конца осознавала, что победа далеко не всегда означает спасение. Иногда спасти можно только одного. А иногда – никого.
Когда прозвучало «мотор», на площадке установилась священная тишина, случающаяся в такие редкие моменты, когда искусство подходит слишком близко к чему-то настоящему. От осветителей до режиссера – все замерли, боясь спугнуть невесомое волшебство, разлившееся между двумя актерами по разные стороны стола.
– Ты принесла мне вино, – Маркус медленно поднял кубок, рассматривая густую темную жидкость с неожиданно нежной печалью.
Его пальцы – те, что сжимали меч на поле боя, скипетр в тронном зале и ее бедра в прохладе простыней, – теперь держали сосуд с абсолютным спокойствием. Словно сама смерть в его руках теряла часть своей власти.
– Однако... в этом бокале куда больше, чем просто виноград.
Клодия замерла. Все должно было идти по плану, но дыхание предательски сбилось. Впрочем, она не позволила страху проступить наружу.
Маркус смотрел вовсе не на вино. Он смотрел на нее. И все еще пытался понять, сможет ли она действительно сделать то, ради чего пришла в его дворец. Или в последний момент передумает, как бывало уже не раз, когда он ловил ее на лжи, но предпочитал делать вид, что ничего не заметил.
Маркус чуть повел кубком, и напиток лениво скользнул по серебряному краю, оставляя тонкий багряный след – как последний мазок кисти на законченной фреске. Но эта красота граничила с приговором.
– Хорошее вино никогда не лжет, – продолжил он негромко, лениво, без тени обвинения. – Оно помнит землю, в которой росла лоза. Жаркое лето. Руки сборщиков. Терпение бочек... И то, что в него добавили уже потом.
Клодия не отвела взгляда и даже не шелохнулась. Старалась придать лицу беспристрастное выражение, как и полагается собеседнице за императорским столом – эдакая нейтральная вежливость гранитной статуи. Вот только внутри все дрожало.
Маркус поднес кубок ближе к свету, вдохнул аромат и едва заметно улыбнулся.
– Слишком сладкое для такого года. Слишком мягкое для этого сорта, – он сделал совсем небольшой глоток, символический для случайного наблюдателя. – И горчит там, где должно оставлять только тепло.
Он смотрел Клодии прямо в глаза спокойно, немного ласково. Пауза легла между ними подобно заточенному лезвию кинжала.
– Ты все знал? – спросила она едва слышно. И впервые за все время их знакомства ее голос дрогнул.
– Конечно, – ответил он с легкой полуулыбкой. Ни торжества, ни горечи, только это странное, неуместное спокойствие. – Ты ведь не стала бы подавать своему императору плохое вино, – тихо добавил он. – Репутация дворца превыше всего.
Маркус смотрел на нее долго и внимательно, будто видел каждую мысль, каждое сомнение, скрытое за маской преданной возлюбленной. И эта нежность разрушала Клодию куда сильнее любых обвинений, которыми он мог осыпать ее с головой. Можно оправдаться от любых обвинений, можно солгать, отвернуться, перенаправить удар, а от нежности бежать было некуда.
– С той самой ночи, – произнес он негромко, не сводя с нее взгляда, – когда ты впервые появилась в этом дворце. – Пауза натянулась между ними, как тетива перед выстрелом. – Ты уже тогда смотрела на меня так, словно прощалась.
Позже никто из съемочной группы так и не смог точно объяснить, что именно изменилось в этой мизансцене.
Возможно, дело было в лице Флоренс – в той невыносимой смеси ужаса, любви и бессилия, которую невозможно воссоздать дважды. Возможно, в игре Диего – в том, как он держал паузы, как смотрел на нее, как едва заметно улыбался, принимая неизбежность происходящего. А может, все дело было в той страшно прекрасной искренности, что вдруг прорвалась сквозь идеально выученные реплики.
Клодия больше не претворялась. Она действительно не хотела, чтобы он пил, возможно, впервые понимая цену собственной победы.
– Не делай этого, – выдохнула она. – Прошу.
Слова сорвались раньше, чем она успела их обдумать. Сценарий позволял произнести эту реплику, но только сейчас Клодия поняла, что говорит правду.
Маркус улыбнулся.
Перед ней больше не сидел жестокий император, оставивший после себя кровавый след в истории. Не было и расчетливого политика, для которого люди существовали лишь как фигуры на игровой доске.
Перед ней сидел мужчина, услышавший правду и не испугавшийся ее. Мужчина, нашедший в себе силы не отвернуться от смерти в облике любимой женщины.
– Если бы ты не решилась, – произнес он с величественной мягкостью, звучавшее грознее любого приказа, – я бы разочаровался в тебе. Как в тех, кто клялся в верности, а по ночам молился о моей смерти.
А потом осушил кубок до дна.
Клодия смотрела на него с ужасом сквозь подступающие слезы. Она все еще не позволяла себе заплакать, но держалась из последних сил, сжимая челюсть так сильно, что сводило скулы.
Маркус тяжело выдохнул, словно вместе с этим последним воздухом его покидала не только жизнь, но и вся накопившаяся за годы тяжесть власти, крови, интриг и бесконечного одиночества.
Он медленно подался вперед. Серебряный кубок выскользнул из ослабевших пальцев, ударился о край стола и покатился вниз, разливая по мрамору последние густые винные капли.
Смерть пришла не сразу.
Не было театрального падения, громких судорог или избыточной драмы. Диего Паскаль умирал на экране бесчисленное количество раз – ему ли не знать, каким должен быть последний миг величайшего правителя Римской Империи. Властелина, который в конце концов оказался всего лишь смертным мужчиной, отравившимся любовью.
Едва заметная дрожь. Сбивающееся дыхание. Ощущение свинцовой тяжести, медленно растекающейся по венам и лишающей тело силы.
Вот и все. Никакого величия. Никакого фейерверка. Только жизнь, ускользающая даже от самого императора.
Клодия сорвалась с места раньше, чем Маркус успел окончательно рухнуть. Через мгновение она уже была рядом, подхватывая его так, словно еще могла отменить сам факт совершенного убийства. Его вес обрушился ей в руки – тяжелый, настоящий, пугающе живой даже в этой медленно наступающей слабости.
– Маркус... – имя сорвалось с ее губ, как молитва, опоздавшая ровно на одну жизнь.
Она опустилась на колени, осторожно притягивая его голову к себе. Никто более не заботился о достоинстве, все перестало существовать: дворцы, заговоры, сама Империя. Остались только они двое.
Дыхание Маркуса становилась все тяжелее – глубокое, рваное, будто каждый вдох действительно причинял телу боль. И даже сейчас он не отводил от нее взгляда, словно сама смерть была не способна заставить его отвернуться от женщины, предавшей его.
– Посмотри на себя... – выдохнул он слабеющим голосом, и в уголках губ мелькнула тень прежней улыбки, которую он дарил ей в темноте их ночей, без свидетелей и ролей. – Ты все также прекрасна... хоть и дрожишь сильнее, чем в день нашей первой встречи...
– Замолчи, – прошептала она, качая головой и глотая слезы, будто этим отрицанием можно было остановить яд. – Пожалуйста... прости меня...
Клодия уже не понимала, за что именно просит прощения. За предательство? За любовь? Или за убийство? Ведь в их истории одно перестало существовать без другого.
Маркус едва заметно коснулся ее щеки.
– Знай... – каждое слово давалось ему с трудом, словно он выталкивал их из собственной груди. – Я не виню тебя. Полюбить врага... высшая форма преданности.
Ни страха, ни злости. Только любовь, которую оба признали слишком поздно для спасения.
– Я построил империю, – прошептал он и тяжело откашлялся. Хриплый, страшный звук вырвался из груди, заставив Клодию вздрогнуть всем телом. – Но так и не сумел создать сердце, способное биться вечно...
Его пальцы медленно скользнули к ее ладони. Столь слабые, почти невесомые. Те самые руки, что держали империю, сжимали меч в десятках сражений, заставляли ее забывать, кем она была на самом деле, теперь не могли удержать даже ее пальцы.
– А потом я встретил тебя.
Клодия зажмурилась как от удара. Слова вошли в нее глубже любого кинжала: цена свободы оказалась несоизмеримо выше, чем она когда-либо была готова заплатить. Внутри одна за другой замолкали все ее роли: заговорщица, победительница, женщина, исполнившая долг. Оставалась только та, кто держала в руках умирающего мужчину и не могла его отпустить.
Она прижалась губами к его виску.
– Ты... – продолжил Маркус уже почти неслышно, отчаянно пробиваясь сквозь подступающую темноту. – Ты – сердце империи... Так сделай так... чтобы оно билось... дольше, чем я...
Последние слова Маркуса Корнелия растворились вместе с дыханием, как будто кто-то перерезал невидимую нить жизни. Одним беззвучным щелчком.
Его тело окончательно обмякло в ее руках, но Клодия не двигалась. Она продолжала прижимать его к себе так, словно в этом запоздалом объятии еще оставалась хотя бы призрачная надежда, что любовь способна оказаться сильнее яда.
Ее губы дрожали. Пальцы все сильнее сжимали ткань его тоги. Слезы, которым больше не подчинялись ни долг, ни гордость, медленно скользили по щекам. Она не вытирала их. Не прятала. Капли падали на его лицо, на губы, еще совсем недавно шептавшие ее имя.
И где-то на границе сознания Флоренс слышала абсолютную тишину на площадке. Ту редчайшую тишину, в которой каждый присутствующий безошибочно понимает: сейчас произошло нечто большее, чем просто удачный дубль.
Джейсон не произнес «стоп». Он сидел перед монитором, не отрывая взгляда от экрана, и молчал.
Флоренс не сразу осознала, что продолжает смотреть на Диего уже вне роли. Граница между персонажами и реальностью вдруг истончилась почти до прозрачности. Она смотрела остатками непролитого ужаса – не на Маркуса, а на мужчину, которого несколько дней назад ей пришлось отпустить слишком рано. На мужчину, лежавшего сейчас у нее на руках с закрытыми глазами и не дышавшего даже понарошку.
Диего не решался открыть глаза, осознавая, что где-то за пределами это закатного золота, мраморных колонн и чужой, выдуманной трагедии все еще существовала камера. Все еще ждал режиссер. Все еще длился тот мучительно хрупкий момент, когда актер не имеет права выйти из сыгранной смерти раньше времени.
Напряжение на площадке росло с каждой секундой.
Кто-то в темноте павильона шумно выдохнул – и тут же, кажется, испугался собственного звука. Молчание Джейсона становилось жестоким. Но, возможно, именно оно не позволяло разрушить магию слишком рано.
И только когда каждый вдох в павильоне начал казаться святотатством, веки Диего наконец дрогнули.
~ ~ ~
– Флоренс?
Она вздрогнула, выныривая из плотной внутренней тишины, в которой последние минуты существовала не совсем собой.
Перед ней стояла Виктория с планшетом в руках. Ее привычная собранная вежливость сегодня заметно отдавала хроническим утомлением.
– Джейсон отпускает тебя на сегодня, – сказала она, быстро сверившись с расписанием. – Завтра первый вызов на восемь сорок. И... – Виктория чуть понизила голос, хотя вокруг все равно шумели ассистенты и кто-то спорил из-за переноса оборудования. – Если тебе нужен отдельный выход из павильона, я могу организовать.
Флоренс медленно моргнула, возвращаясь в реальность. После сцены тело все еще плохо слушалось, будто часть ее самой так и осталась на мраморном полу рядом с телом Маркуса.
– Чтобы случайно не столкнуться с кем-то? – уточнила она, проморгавшись.
Вики сочувственно дернула уголком губ.
– Как минимум, чтобы не давать им нового материала. Блогерам, фанатам, студии, твоему агенту, его публицисту... выбирай самую неприятную версию.
Флоренс вдруг стало жаль всех перечисленных людей. Они-то были уверены, что тушат пожар, хотя на самом деле лишь заботливо подкладывали сухие ветки к тому, что и без их помощи давно собиралось вспыхнуть.
– Спасибо, – сказала она. – Но я справлюсь. Наверное.
Виктория посмотрела на нее внимательнее, но ничего не добавила. Только кивнула и снова вернулась в поток распоряжений, звонков и графиков.
Флоренс все еще чувствовала на своих ладонях вес Диего.
Это было самым опасным в их профессии: тело не всегда различало, где заканчивается роль. Память кожи всегда оказывалась упрямее разума. Какая-то древняя, непрофессиональная часть ее всерьез испугалась, когда он лежал неподвижный, бездыханный, с закрытыми глазами.
Ей помогли снять тяжелую тогу и украшения. Гримеры освободили волосы парика от тонких цепочек и рубинов. Флоренс благодарила, улыбалась и все еще не понимала, куда деть этот внутренний испуг. Казалось, она оставляет Клодию слой за слоем – на спинке кресла, в руках костюмеров, на поверхности гримерного столика.
Когда Флоренс вышла к машине, вечер успел окончательно накрыть Лос-Анджелес. Город засиял огнями, дорогими витринами и отражениями фар в стекле, оставаясь бессовестно красивым.
Стоило дверце машины захлопнуться, отрезая Флоренс от гомона площадки, как она не выдержала и почти сразу достала телефон.
Сверху висело сообщение от менеджера, в котором ее просили не читать таблоиды, ничего не комментировать, ни на что не реагировать.
Разумеется, Флоренс не устояла.
На этот раз был не романтический монтаж видео под музыку. Гораздо хуже. Фотографии папарацци собрали в короткую публикацию с расчетливой аккуратностью, которую в Сети обычно называют «наблюдательностью».
Особенно сильно цеплял снимок со съемочной площадки: перерыв между дублями, где Флоренс смеялась, запрокинув голову после какой-то реплики Диего, а он смотрел на нее с теплой, совершенно незащищенной улыбкой. Подпись говорила о «слишком очевидном флирте» с ее стороны. Очередная вариация старого голливудского сюжета – зрелый мужчина и его молодая муза.
Флоренс хмыкнула и выключила экран.
За окном город оставался равнодушно прекрасен. Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза всего на секунду, потому что телефон снова завибрировал.
Неизвестный номер.
Флоренс уже собиралась сбросить вызов, но что-то заставило ее ответить.
– Да?
– Не клади трубку, – сказал Диего.
Флоренс закрыла глаза. Ей понадобилась вся взрослая, никому сейчас не нужная гордость, чтобы не выдать, как мгновенно изменилось ее дыхание.
– Ты звонишь мне с подпольного номера?
– Лука одолжил свой, – на том конце послышался его тихий выдох. Не совсем смех, но уже близко.
– Думаю, официально это называется должностным преступлением.
– Он предпочитает термин «профессиональной поддержки».
Она все-таки фыркнула. Слабо, но совершенно искренне. И, судя по короткой паузе, этот звук заставил Диего улыбнуться.
– Вот, – тихо заметил он. – Уже лучше.
– Не обольщайся, Паскаль. Я все еще вполне серьезно на тебя злюсь.
– Правда? – в его голосе появилась знакомая насмешка. – Тогда должен отметить: у тебя крайне тревожный стиль выражения злости.
– Я британка. У нас вообще вся эмоциональная система построена на плохо завуалированном раздражении.
– Да, но обычно оно не звучит так, будто ты одновременно скучаешь по мне и строишь планы моего убийства.
– Господи.
– Что?
– Ты невозможен!
– Это не новость, mi vida (жизнь моя).
На несколько секунд ей пришлось замолчать, потому что улыбка – предательски настоящая – уже успела появиться. За окном машины город продолжал сиять своим дорогим великолепием, словно весь мир катился к черту с пугающе фотогеничной скоростью.
– Ты в порядке? – снова спросил Диего.
Флоренс открыла рот, собираясь ответить привычной колкостью, но вся ее прекрасно выстроенная оборона, похоже, осталась где-то на съемочной площадке рядом с Клодией.
– Нет, – честно призналась она.
– Я тоже, – спустя мгновение ответил Диего.
Флоренс вдруг отчетливо представила его где-нибудь в служебном коридоре студии или у запасного выхода павильона: с чужим телефоном в руке, с расстегнутым воротом рубашки, с усталостью, прорезавшей даже привычную харизму. Не кинозвезда, а просто Диего. И злость, на которой она держалась весь день, предательски сдвинулась.
– Что ж, – наконец выдохнула она, – приятно знать, что мы официально стали эмоционально нестабильным дуэтом.
– Звучит как плохое, но потенциально очень прибыльное шоу.
– С ограниченным прокатом?
– Скорее с невероятно успешным вторым сезоном.
Она снова фыркнула.
– Ужасно самоуверенно, не считаешь?
– У взрослых латиноамериканцев, Фло, самоуверенность входит в базовую комплектацию.
– А как же кризис среднего возраста? – невинно уточнила она. – Возможно, я просто его наиболее эффектное проявление...
– Ай! – драматично выдохнул Диего, и даже через телефон Флоренс без труда представила, как он прижимает ладонь к сердцу со своим фирменным театрально оскорбленным выражением лица. – Я могу обидеться, mi corazon (мое сердце).
– Не сможешь.
– Почему это?
– Потому что ты слишком обаятельная катастрофа, Диего.
Он рассмеялся чуть глубже и заметно теплее.
– Ты сейчас флиртуешь?
– Это защитный механизм.
– Ты разбиваешь мне сердце.
– Не драматизируй. Я уже пережила катарсис после твоей весьма убедительной сцены смерти. Странно, как тебе до сих пор не дали «Оскар».
Сутки. Всего двадцать четыре часа без него, без возможности говорить так легко, как сейчас, без права на случайное прикосновение и без привычного обмена взглядами. После всего публичного ада он все еще каким-то образом умудрялся возвращать ей способность нормально дышать.
– Фло...
Он произнес ее имя так тихо, что ей пришлось сильнее вжаться в спинку сиденья от внезапного понимания: вот теперь он переходит к главному.
– Только не надо сейчас красивых фраз, – предупредила она. – После отснятой сцены у меня крайне низкая сопротивляемость.
– Я не хочу говорить красиво, – ответил Диего. – Я хочу честно.
– О, великолепно, – Флоренс прикрыла глаза. – Это еще хуже.
На линии повисла короткая тишина. Она почти физически представила, как он потирает переносицу, сдерживая улыбку.
– Если я сейчас скажу нечто крайне безответственное, – медленно начал Диего, – ты хотя бы позволишь мне договорить прежде, чем пошлешь к черту?
Она прищурилась, глядя в собственное отражение в зеркале заднего вида.
– Испытай меня.
Он тихо выдохнул, и она буквально услышала в этом улыбку.
– Лука считает, что примерно через час у охраны отеля будет пересменка.
Флоренс замерла.
Вот значит, зачем он звонил.
– Это официальное приглашение? – уточнила она.
– Нет, – с невинной серьезностью ответил Диего. – Исключительно логистическая информация.
– Ну разумеется.
– Я просто подумал, что ты можешь знать кого-нибудь с сомнительным вкусом и слабостью к плохим решениям, кому эта информация пригодится.
Флоренс не смогла сдержать смех. Настоящий смех почему-то всегда проявлялся слишком близко к катастрофе.
– Джинни, полагаю, не будет в восторге? – спросила она, цепляясь за сарказм как за последнюю форму здравого смысла.
– О, разумеется, – сухо отозвался Диего. – Думаю, если ситуация ухудшится, меня официально запрут в башне и будут выпускать только на съемки и утвержденные мероприятия.
– Хотела бы я на это посмотреть.
– Ты жестокая женщина, Флоренс Лейн!
– После отснятой сцены ты разве еще не понял?
– Фло... – и снова ее имя прозвучало как заклинание. Будто он стоял рядом, а не говорил с чужого телефона под надзором собственного помощника и всей голливудской системы, которой они оба были вынуждены подчиняться.
– Не надо, – предупредила она полушепотом.
– Не надо что?
– Не говори сейчас ничего, после чего мне станет еще труднее изображать благоразумие.
– Проблема в том, – наконец произнес Диего, – что я как раз собирался сказать нечто прямо противоположное благоразумию.
Сердце у Флоренс предательски сбилось с ритма, и она тут же возненавидела себя за то, насколько быстро это произошло.
– Это плохая идея, – пробормотала она.
– Худшая, – без малейших колебаний согласился Диего.
И эта его честность в моменте оказалась страшнее любого соблазна. Диего не спорил, не обещал безопасность, не пытался прикрыть желание за красивыми словами. Вот что действительно становилось проблемой.
– Знаешь, что раздражает больше всего? – вдруг спросила Флоренс.
– Подозреваю, сейчас я услышу длинный список.
– То, что ты каким-то образом умудряешься делать это безрассудство пугающе привлекательным.
– Поверь, – мягко ответил он, – это взаимная проблема.
– Если я соглашусь, это станет официальным провалом твоей медийной диеты.
– Нет. Это будет доказательством твоего безупречного вкуса.
– Самоуверенный мерзавец.
– Ты говоришь так, будто тебя это не устраивает.
Она ненавидела эти две секунды молчания, в которые успела взвесить все внутренние «за» и «против», прекрасно понимая, что решение уже принято.
– И все же, – признала Флоренс наконец, – похоже, я вынуждена согласиться с Лукой насчет графика пересменки охраны.
– Я знал, что тебе можно доверить столь ценную информацию.
– Если меня поймают, я обвиню во всем тебя.
– Справедливо.
– Бедный Лука.
– Нет, – возразил Диего с оскорбленным достоинством. – Бедный здесь я. Лука хотя бы сохраняет рациональность.
– Сомнительно, раз он помогает тебе, – она улыбнулась. – Через полчаса, значит?
– Никакого давления.
– Разумеется. Просто ты звонишь мне с другого номера, обсуждаешь пересменку охраны и предлагаешь совершить тайным маневр в отеле.
– Вижу, общий план ты уловила.
– Это ужасный план.
– Да.
– И я, вероятно, приду.
– Я буду ждать, – сказал Диего уже совсем другим голосом – осторожным, почти нежным.
Флоренс сглотнула и сбросила вызов раньше, чем он успел сказать еще что-нибудь прежде, чем сама успеет передумать.
Телефон медленно опустился ей на колени, но дыхание все еще никак не желало подчиняться. Внутри, наперекор усталости и логике, росло что-то подростковое – запретное волнение, которого, как она наивно полагала, годы и опыт должны были лишить ее окончательно. Но надежда – а Флоренс за свои тридцать лет жизни успела убедиться – в ее случае всегда оказывалась изящной формой безрассудства.
Водитель подвез ее к отелю через подземный въезд, воспользовавшись советом Софи – без лишнего шума, случайных вспышек камер и очередного подарка для соцсетей, которые в последние дни и без того питались ее жизнью с пугающим аппетитом.
Зайдя в служебный лифт, Флоренс по привычке нажала кнопку своего этажа, но палец замер.
Несколько секунд она смотрела на светящуюся цифру, затем громко выдохнула.
– Поздравляю, Флоренс, – сообщила она собственному отражению в зеркальной панели. – Ты официально потеряла инстинкт самосохранения.
И нажала кнопку двумя этажами выше.
Лифт плавно двинулся вверх.
Когда двери открылись, Лука уже ждал ее в коридоре. Он быстро окинул ее взглядом и приветственно кивнул.
– Не уверена, что мне нравится быть частью всей этой криминальной логистики, – пробормотала она, выходя из лифта.
– Поверьте, мне тоже, – невозмутимо ответил Лука, разворачиваясь рядом с ней. – Но, к сожалению, мой работодатель крайне плохо реагирует на разумные ограничения.
Флоренс не удержалась от смешка.
– Он хотя бы понимает, чем ему это грозит?
– В общих чертах, – отозвался Лука после безупречно выдержанной паузы. – И, как человек глубоко заинтересованный в сохранности его репутации, я надеюсь, вы не воспользуетесь своим положением, чтобы вынести информацию об этой встрече на медийное обозрение.
Флоренс остановилась и внимательно посмотрела на него.
– Лука?
– Да, мисс Лейн?
– Скажи честно. Это входит в твой контракт или ты просто от природы заноза в заднице?
На одно кратчайшее мгновение уголок его губ все-таки дрогнул.
– Профессиональная деформация, – ответил он. – Вы видели моего начальника.
Она хмыкнула, продолжая идти рядом с ним по бесшумному коридору.
– У него обворожительная улыбка.
– Именно из-за нее всегда столько проблем, – невозмутимо парировал Лука.
– Понимаю, понимаю...
Дорогой ковер приглушал их шаги, а одинаковые двери скрывали за идеально дорогими фасадами слишком много разного.
Наконец они остановились у номера Диего. Лука без лишних комментариев провел электронным ключом по датчику. Замок тихо пикнул.
– Что ж, – заметил Лука, делая шаг в сторону, – на данном этапе моя работа официально заканчивается.
– И ты вот так просто позволишь мне, моим номинациям и международной карьере пасть ради того, чтобы тайком пробираться в номер мужчины, который сам же все это ставит под угрозу?
– Дальнейшее выходит за рамки моего контракта.
Флоренс рассмеялась.
– Трус.
– Прагматик.
– Зануда.
– Профессионал.
– Господи, теперь я понимаю, почему вы сработались! – воскликнула Флоренс.
– Поверьте, я задаю себе этот вопрос ежедневно.
Флоренс дернула ручку и вошла в номер.
Диего ждал ее, последние полчаса ведя безуспешную борьбу между благоразумием и собственным желанием. Судя по выражению его лица, благоразумие проигрывало с разгромным счетом.
Несколько секунд никто из них не говорил.
После бесконечно длинного дня, полного камер, правильных слов и вынужденной дистанции, тишина между ними казалась до неприличия интимной. До такой степени, что слышно было, как бьется сердце – ее или его, Флоренс уже не понимала; как где-то за приоткрытым окном шумит ночной Лос-Анджелес, которому до них нет совершенно никакого дела.
– Ты пришла, – произнес Диего, медленно скользнув взглядом по ее лицу, словно хотел убедиться, что она действительно перед ним, а не является очередной галлюцинацией, рожденной усталостью.
Флоренс прислонилась плечом к стене, стараясь выглядеть спокойнее и сдержаннее, чем ощущала себя на самом деле.
– Чисто из научного интереса, – невозмутимо ответила она, сбрасывая сумку с плеча. Та с глухим звуком упала на пол. – Хотела лично убедиться, насколько плохи твои решения.
Она так и не поняла, кто сделал шаг первым.
Может быть, он.
Может быть, она.
А может, они оба одновременно двинулись навстречу друг другу, потому что расстояние между ними исчезло раньше, чем кто-либо успел о чем-то подумать.