ЗА КАДРОМ. Lights of Fame.

Персонажи этой истории могут показаться вам смутно знакомыми. Да, на их создание автора вдохновили реальные люди и факты или даже слухи, однако не стоит воспринимать этот роман иначе, как творческий вымысел. Любые совпадения с реальными событиями случайны либо использованы в художественных целях.

На следующий день их объединяла общая тяжесть недосыпа, но никто не осмеливался признать, что ночь была особенной. По сути, утренняя встреча стала продолжением той их незримой игры, что началась не с первой совместной сцены, а где-то в промежутках между украдкой брошенными взглядами и привычными колкостями. Вот только теперь эта игра обрела новую, пугающую глубину – они оба это чувствовали, но делали вид, что все по-прежнему.

Флоренс явилась на съемки с легким, почти неуловимым блеском в глазах. Она знала, что Диего тоже не довелось уснуть. Он выглядел уставшим, но и в его взгляде, всегда таком спокойном, теперь таилась какая-то новая искра. У него был вид человека, принявшего для себя важное решение, но еще не знавшего, как с этим жить дальше.

Он, внешне невозмутимый, в черном халате поверх костюма императора, стоял у монитора рядом с Джейсоном. В его руке была та самая термочашка – ее подарок. Подметив это, Флоренс не смогла сдержать улыбки. Она откровенно любовалась Диего, но тотчас отводила взгляд, стоило ему повернуть голову, как если бы между ними была натянута незримая нить, крайне чувствительная к малейшему движению. Все ее тело гудело от тихого, но настойчивого электрического тока. Она не могла спокойно смотреть на Диего – не после того, как ее память навсегда сохранила вкус его дыхания: теплый, хмельной, пугающе настоящий.

– Флоренс! – окликнул ее Джейсон, едва завидев. – Подойди пожалуйста.

Она приблизилась, стараясь не смотреть в сторону Диего дольше положенного приличиями. Виктория отвлекла режиссера чем-то в планшете и Диего повернулся к Флоренс. Ну, конечно же, в обещанных им очках. Тонких, стильных, делавших его чертовски сексуальным.

– Нет. Нет-нет-нет. Ты не мог. Ты реально пришел в очках?

Диего невозмутимо сделал глоток кофе, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Я что, не предупреждал? Лекция по продвинутой иронии начинается ровно в девять.

– А ведь я, между прочим, не сидела сложа руки! Всю ночь писала эссе на тему: «Почему саркастичные мужчины невыносимы, но привлекательны».

Он наклонил голову, чуть улыбнувшись:

– Буду с нетерпением ждать ознакомления с твоим эссе. Особенно с выводами.

– Если будешь себя хорошо вести, то, возможно, тебе представится возможность его прочитать.

– Оценка за самоконтроль, – Диего низко рассмеялся.

Джейсон периодически поглядывал на них. Отдавая помощнице последние указания, его внимание все же было приковано к этим двоим.

– Не уверена, что режиссер оценил твой новый имидж, профессор.

– Профессор сарказма? – переспросил Диего. – Поверь, у меня богатая практика и армия благодарных выпускниц.

– Сегодня у нас ответственный день, – заговорил Джейсон, возвращая их в реальность. – Завершаем второй блок. Ты готова?

– Абсолютно, – Флоренс ответила чуть слишком быстро, пытаясь заглушить дрожь в кончиках пальцев. – А наш император готов умереть от любви ко мне? – бросила она с напускной легкостью, стараясь звучать обыденно.

Диего уловил это напряжение. В последнее время он удивлялся тому, как умело читал ее настроение и поведение. Подобно открытой книге.

– Я думал, Клодия получила все ответы еще в бассейне, – усмехнулся он, не оборачиваясь.

Она едва не рассмеялась – от неожиданности, от этой их странной синхронности. Джейсон завороженно наблюдал за ними, понимая, что химия между исполнителями главных ролей в его фильме – и есть то, что принесет успех картине.

– Что ж... Постельная сцена Маркуса и Клодии, – режиссер нарочно взял паузу, давая им возможность настроиться. – Начнем с момента сразу после поцелуя. Вы оба все еще на адреналине. Твоя героиня, Флоренс, злится. Она боится собственных чувств, но в глубине души ее неудержимо тянет к нему. Вопреки собственным убеждениям Клодия должна стать любовницей императора, чтобы превратиться в тайного врага Империи. Маркус, – он перевел взгляд на Диего, – ты держишь ее, играешь с ней как кот с мышкой. Ты привык все контролировать, брать. Но, к своему удивлению, понимаешь, что нуждаешься в ней сильнее, чем мог предположить. Это немыслимо. И от этой внутренней агонии вы испепеляете друг друга горизонтально. Расстановка понятна? Если потребуется время на подготовку, дайте знать.

Оба молча кивнули, избегая смотреть друг на друга, боясь, что глаза выдадут больше, чем позволено.

– Передаю вас координатору интимных сцен. Линда? – Джейсон кивнул в сторону строгой женщины, стоявшей все это время с клипбордом неподалеку.

Линда шагнула вперед, заговорив спокойно и по-учительски:

– Спасибо, Джей. Флоренс, Диего, как вы знаете, моя задача на площадке – следить за вашим комфортом и безопасностью. Все предварительные границы и согласованные точки контакта остаются в силе. Если кому-то из вас – повторюсь, в любой момент – понадобится пауза, если что-то изменится или вы почувствуете дискомфорт – дайте мне знак рукой, как мы договаривались, или просто скажите «стоп». Камера остановится немедленно. И мы все обсудим и проработаем. Есть вопросы, может быть?

Они снова синхронно покачали головами, на этот раз чувствуя не одно только волнение от сцены, но и вес формальной процедуры, которая должна была защитить их от той самой стихии, в которую те боялись и жаждали окунуться.

– Отлично! Тогда жду вас на метках после финального грима.

Линда ушла, растворившись в суматохе павильона, оставив их в пузыре напряженной тишины. Вокруг сновали осветители, перетаскивали кабели, декораторы поправляли и переставляли что-то. Но весь этот хаос словно отступил на второй план, когда их взгляды наконец встретились – коротко, подобно вспышке. В этом мгновенном контакте было все: и память о поцелуе в пустыне, и откровения вчерашней ночи в баре, и волнение перед предстоящей сценой.

Диего первым двинулся вперед, и Флоренс, сама того не желая, подстраивалась под ритм его шагов – лениво, как бы невзначай. Эта синхронность рождалась только между людьми, тонко чувствующими друг друга.

У входа в гримерный вагон Диего остановился, пропуская ее вперед. Его рука едва коснулась ее спины – неосязаемым прикосновением, от которого по коже побежали мурашки.

– Ты ведь знаешь, что у нас получится, – сказал он без привычной иронии. Флоренс как раз поднималась по ступенькам, держась за поручень, когда обернулась и посмотрела на него сверху вниз. Диего был прекрасен во всей своей уязвимости, сквозившей в каждом его жесте.

– Звучит так, будто ты сомневаешься.

– Просто боюсь, что выйдет... слишком правдиво.

Глаза в глаза. Между ними возникла короткая, опасная пауза. В груди что-то сжалось, заставив дыхание замереть.

– Мы ведь профессионалы, – мягко, почти шепотом сказала она. Это прозвучало и просьбой, и напоминанием самой себе.

– Безусловно, – уголки его губ дрогнули. – Просто хотел уточнить правила игры.

Их окликнула Лулу, торопя с финальным гримом. Прежде чем развернуться, Флоренс еще раз бросила на Диего быстрый взгляд – выискивая в его глазах опору, намек, хоть какой-то знак. Ей отчаянно хотелось, чтобы их привычные шутки продолжали литься так же легко, как и это новое, волнительное напряжение, нараставшее между ними с каждым днем. Особенно с момента прощания в лифте вчера ночью.

– Кстати, спасибо за чашку, – сказал он, подняв ее в руке, привлекая внимание Флоренс.

Она расплылась в широкой, солнечной улыбке.

– Рада, что тебе нравится мой подарок. Она тебе очень идет.

Они вошли в гримерку, и воздух показался Флоренс более густым и осязаемым от смеси кофе и косметики. А быть может всему виной было легкое головокружение от предстоящей сцены. Лулу и Рори уже заняли боевые позиции по обе стороны кресел, сжимая пульверизаторы с видом заправских дуэлянтов, готовых стрелять на поражение.

– А я-то думала, будут водяные пистолеты, – Флоренс плюхнулась в кресло справа, приспуская халат и оставляя плечи открытыми. – Мы могли бы устроить мокрую битву. Было бы веселее.

– Если ты начнешь в меня стрелять, – Диего опустился в соседнее кресло с ленивой грацией человека, которому принадлежит весь этот павильон и еще парочка соседних, и откинул голову на подголовник, – я подам жалобу в профсоюз актеров. За моральный ущерб и порчу императорского имиджа.

– Хватит строить из себя академика. Ты просто боишься мне проиграть.

Он приоткрыл один глаз, стрельнув в нее насмешливым взглядом через отражение в зеркале:

– Боюсь? Дорогая, я вырос с двумя сестрами и младшим братом. Водные битвы в моем детстве были олимпийским видом спорта. Тебя бы ничего не спасло.

– О, так теперь еще и хвастовство? – Флоренс фыркнула, в глазах ее вспыхнуло озорство.

Рори, орудуя расческой у виска Диего, едва слышно хмыкнула. Лулу лишь закатила глаза, но промолчала – все уже давно привыкли к их словесным перестрелкам.

– Сегодня акцент на губах, – Лулу перевела разговор в профессиональное русло, ловко открывая баночку с помадой. – Ты должна быть обольстительной. Улыбка жертвы, которая не прочь сама стать охотницей.

Диего, даже не открывая глаз, лишь лениво улыбнулся:

– Звучит как описание ее обычного состояния.

Флоренс, не глядя, шлепнула его ладонью по руке – настолько синхронно, будто они репетировали этот жест годами. Лулу и Рори прыснули, прикрываясь кистями и пульверизаторами. Диего довольно хмыкнул, потирая предплечье, но глаза так и не открыл.

В гримерке установилась короткая тишина: визажисты колдовали над лицами актеров, и на несколько минут мир за пределами зеркал перестал для них существовать.

Только не для Флоренс.

Она чувствовала его кожей – даже сквозь расстояние, даже сквозь запахи косметики. Тепло его тела будто искало ее, просачивалось сквозь прохладный кондиционированный воздух, оседало мурашками на плечах. Она видела его в отражении: расслабленного, с закрытыми глазами, абсолютно неподвижного. И только пальцы правой руки, лежащей на подлокотнике, выдавали его – легкое, почти незаметное постукивание в такт каким-то внутренним барабанам.

Диего тоже нервничал.

– Нужно, чтобы кожа сверкала, – Лулу ворвалась в ее мысли с холодным спонжем, щедро сдобренным гелем, и провела по ключицам. Флоренс дернулась, втягивая воздух сквозь зубы. – После бассейна вы еще не успели обсохнуть, так что эффект должен быть естественным.

– Боже, как холодно! – Флоренс поежилась, плотнее запахивая халат, но полотенце, которое Лулу предварительно накинула ей на плечи, все равно медленно сползло, обнажая влажный след от геля на коже. – Это точно безопасно? Не проще ли было реально окунуться в бассейн перед дублем?

– И испортить прическу? – ужаснулась Рори, на секунду отрываясь от укладки Диего. – Только через мой труп.

– Просто делай вид, что это люксовая спа-процедура, – философски заметила Лулу, замахиваясь спонжем на вторую ключицу.

– Если что, я тоже могу помочь, – подал голос Диего с такой невинной улыбкой, от которой становилось ясно – невинности в ней ровно ноль процентов.

– Нет, – хором, не сговариваясь, рявкнули обе визажистки.

Флоренс прикусила губу, борясь со рвущимся наружу смехом:

– Видимо, статус профессора не вызывает доверия у профсоюза гримеров.

– Профессор, – Диего театрально приложил руку к сердцу, – просто хотел внести вклад в образовательный процесс. Наглядные пособия, практические занятия...

– У нас тут не анатомия, – парировала Лулу, уверенно работая спонжем. – И даже если бы была, ты бы завалил экзамен. Излишним энтузиазмом.

Рори фыркнула, едва не распылив фиксатор мимо головы Диего.

– Я оскорблен, – объявил Диего, но в зеркале было видно, как дернулись уголки его губ. – На уровне глубочайшей профессиональной гордости.

– Твоя профессиональная гордость – играть роль императора, – Флоренс наконец позволила себе рассмеяться, чувствуя, как холодный гель превращается в приятное тепло. – Не надо путать с другими.

– Между прочим, мисс Лейн, – Диего приподнялся в кресле, насколько ему позволяла Рори, вцепившаяся в его затылок расческой, – император – это призвание. Это судьба. Это...

– ...возможность носить тогу на голое тело и называть это костюмом, – закончила Фло, бросив взгляд на его отражение. – Не обольщайся.

Лулу закончила, шагнула назад, оценивая результат:

– Идеально. Будто тебя только что вынесли из воды и принесли прямо ко мне.

– Звучит как начало очень странного романа, – прокомментировал Диего.

– Молчи, – беззлобно бросила Лулу, перемещаясь к нему с глицериновым гелем. – Теперь твоя очередь засверкать.

Флоренс, притворяясь, что изучает ленту в телефоне, краем глаза следила, как Лулу распыляет и наносит гель на шею и торс Диего. Мелкие капли скатывались по коже, задерживались в ямочке у ключицы, поблескивали в свете ламп. Он сидел неподвижно, откинув голову, но в какой-то момент – ровно на долю секунды – повернул лицо к зеркалу и поймал ее взгляд в отражении.

– Ну вот, – пробормотал Диего, когда визажист отклонилась, проверяя свою работу, – теперь я официально жареная сардина. Не забудьте поперчить и посолить перед подачей.

– Солить будешь сам? – отозвалась Флоренс, не отнимая взгляд от телефона. – Я лично на диете.

– Ты? На диете? – Диего даже привстал от удивления, насколько ему позволило кресло. – С каких пор?

– С тех пор, как поняла, что рядом с тобой мне постоянно хочется сладкого.

Взгляды всех четверых столкнулись с немой точностью рикошета. Рори на мгновение застыла с пульверизатором в руке; Лулу медленно моргнула, в отчаянной попытке удержать брови в маске безмятежности. А Диего смотрел на Флоренс в зеркале с выражением человека, только что сорвавшего джекпот, но еще не до конца поверившего в свою фантастическую удачу.

– Это... – он откашлялся. – Это был комплимент?

– Комплимент. Констатация факта. – Флоренс пожала плечами с максимально невинным видом, на который только была способна, стараясь не покраснеть. – Сладкого в смысле... ну, торты там, пирожные. Ты же весь такой... сладкий.

– Сладкий, – повторил со все еще сияющей улыбкой на лице Диего. – Вы слышали, дамы? Я – сладкий.

– Прям приторный.

Лулу шумно выдохнула, разрушая напряжение:

– Ради всех богов Голливуда, вы оба невозможные! – она всплеснула руками, едва сдерживая рвущийся наружу смех. – Еще чуть-чуть и я потребую надбавку за моральный ущерб. Хватит уже раздевать друг друга глазами!

– Мы не раздеваем! – тотчас возмутилась Флоренс.

– Вовсе мы не раздеваем никого... – поддержал ее Диего.

– Вы смотрите так, что у меня косметика в руках плавится, – отрезала Лулу. – Рори, подтверди?

– Я вообще уже десять минут как делаю вид, что мне за это доплачивают, – призналась помощница, поправляя парик Клодии на голове Флоренс, вспрыскивая тот особым глянцевым фиксатором для волос. – Так что да. Подтверждаю.

Холодный спрей коснулся кожи, и Флоренс вновь едва заметно вздрогнула. Ее отражение преображалось, возвращая к сцене в бассейне, когда Маркус не сдержался и поцеловал Клодию вопреки собственному обещанию. Искусственная влага сверкала в свете ламп, очерчивая плавные линии тела, проступающие сквозь «мокрую» ткань, и тяжелые, напитанные влагой пряди. Клодия выглядела нимфой, вышедшей из воды, опасно уязвимой и чувственной.

Диего наблюдал за ней, и в зеркале менялся уже не только ее образ. Глицерин на его теле ловил свет, придавая ему вид то ли на дикого воина после битвы, то ли на императора, впервые позволившего себе слабость.

– Прекрасна, – тихо, почти лениво произнес Диего, глядя на нее.

Лулу первой отвела взгляд, будто вспомнив о чем-то срочном. Она потянулась к раскрытому чемоданчику с кистями и стала деловито проверять их чистоту, хотя все необходимое уже было сделано. Рори подхватила этот молчаливый сигнал, шагнула ближе и, наклонившись к палитре, заговорила о плотности тона, о том, как свет ляжет в крупном плане.

Флоренс замерла. И поняла, что он говорит вовсе не о гриме. Его слова отозвались глубже, чем должны были, разливаясь под кожей предательским теплом. Она благодарно улыбнулась, но взгляд не отвела.

– На площадку! – рация на поясе Лулу взорвалась громким треском. – Маркус и Клодия на площадку! Джейсон ждет!

И заклинание рассыпалось.

Диего тихо засмеялся, качая головой, запахнул халат и поднялся.

– Нервничаешь? – спросил он, глядя на нее сверху вниз.

– Нет, – солгала она, поднимаясь следом. – А ты?

– Боюсь забыть текст.

– Ты? Забыть текст? – Флоренс фыркнула, возвращаясь в привычную колею колкостей. – Уверена, ты прочтешь монолог Маркуса даже во сне.

– Осторожно, – наклонился он ближе. – Не давай людям повод думать, что ты проводила ночи, слушая мои монологи.

– После сцены, которую мы сейчас снимаем, – сухо заметила она, – недальновидный зритель и так решит, что я состою в клубе покоренных Паскалем женщин. Не будем торопиться с официальным вступлением.

– О, – он приподнял бровь, – ты думаешь, есть очередь?

– В любом уважающем себя клубе есть очередь, – серьезно кивнула Флоренс. – И я там где-то после твоих бывших... и твоих сестер. Они явно были первыми.

– Они до сих пор первые.

– Тогда объясни, откуда у тебя этот взгляд? – она прищурилась. – Такой... будто ты сейчас укроешь меня пледом.

Диего рассмеялся, коротко пожав плечами.

– Это воспитание. Привычка. Когда растешь среди сестер, быстро учишься замечать то, что другие пропускают.

– Повезло им.

– Возможно.

– Значит, мне придется соответствовать.

– Ты уже соответствуешь, – сказал он, подавая ей раскрытую ладонь, как сообщнице, связанной с ним совершенно реальным, нарастающим между ними напряжением. – Пойдем. Нас ждет императорская спальня.

~ ~ ~

Они шли босиком по коридору небольшого павильона, кутаясь в теплые халаты. Дверь в покои императора, где по сценарию их герои оказывались после купален, уже была приоткрыта. Пол под ногами оставался влажным и приятно теплым. Бутафорские факелы отбрасывали дрожащие отсветы на массивное ложе, тяжелые складки драпировок и узкие ставни.

С момента съемок в купальне прошло несколько дней, но декорации по-прежнему дышали той же влажной иллюзией. Все выглядело так убедительно, что на мгновение стиралась граница между павильоном и историей. Будто Маркуса и Клодию действительно только что вынесло из воды прямо сюда – еще хранящих на коже следы влаги и прикосновений.

Флоренс стояла на своей метке в намокшей, почти прозрачной тунике. Сердце билось где-то в районе горла, руки дрожали не то от переизбытка адреналина, не то от холода, пробиравшегося под тонкую ткань, что до неприличия липла к коже. Пряди мокрых волос тяжело сползали по плечам, а на губах оставался привкус глицерина.

Перед ней был Диего – или уже Маркус – с обнаженным торсом, в узкой телесной повязке, почти неразличимой на фоне его золотистой кожи. Мокрые волосы темнели, прилипшие к вискам, а в глазах не было ни капли игры. Только чистейшая концентрация. Только ожидание.

– Готовьтесь! – голос Джейсона, смотревшего в монитор, прозвучал как выстрел стартового пистолета.

И началось.

Движение было стремительным и безоговорочным. Диего сократил расстояние между ними, его ладони уверенно обхватили ее за бедра, и в следующую секунду она уже была прижата к нем, так близко, что дыхание сбилось.

Этого не было в раскадровке. Но ее тело не сомневалось. Напряжение между ними, рожденное еще в предыдущем дубле, никуда не исчезло – лишь стало ближе, плотнее, опаснее.

Флоренс вскрикнула от неожиданности, и ее руки сами нашли его шею, цепляясь за него так, словно только это удерживало ее в равновесии. Кожа к коже. Тепло к теплу. Гель, имитирующий влагу, делал прикосновения скользкими, и сквозь эту влажную преграду она чувствовала живое напряжение его тела.

На одно короткое мгновение она перестала понимать, кто держит ее – Маркус... или Диего.

– Тишина... камера... мотор, – отчетливо произнес Джейсон, и в павильоне воцарилась почти церемониальная тишина.

Маркус впился взглядом в Клодию. Камера приблизилась, ловя крупным планом малейшее дрожание ресниц, неровное дыхание и влажный блеск кожи. Его голодный, изучающий взгляд скользнул к ее шее, задержался на ключице, опустился ниже – все еще в рамках роли. Остановился на ее губах, припухших, потемневших от привычного жеста, которым она готовила себя к кадру.

Флоренс пыталась отключить мысли, раствориться в своей героине, но каждое его прикосновение, этот настойчивый, властный контакт, выдергивал ее из образа, обнажая неподдельную реакцию. Сердце – главный предатель – отбивало ритм вне всякого сценария.

Он перенес ее к ложу. Камера плавно двигалась за ними, фокусируясь на напряжении мышц его спины. Едва уложив ее на покрывала, Маркус накрыл Клодию собой. Его вес, запах грима, влажной ткани и чего-то неуловимого, только его, – все это смыло последние остатки Клодии. Осталась только Флоренс, застигнутая врасплох собственной реакцией.

Ей приходилось быть куда более оголенной и откровенной с разными актерами-мужчинами и даже с одной девушкой, чьи кадры были вырезаны при монтаже фильма. В интимных сценах Флоренс снималась и раньше, знала, как выстраивается кадр, как нужно дышать, чтобы не сорваться с ритма. Но сейчас никакая техника не спасала. Вся теория, отрепетированные углы и безопасные точки касания – все это рухнуло в одно мгновение, когда Диего посмотрел на нее несколько иначе. Она чувствовала себя желанной. Клодия была желанной для Маркуса. И Флоренс хотела быть столь же желанной Диего.

И вот здесь началось самое интересное.

По сценарию рука Маркуса должна была скользнуть по ее талии. Но в самый драматический момент Флоренс, пытавшаяся сохранить страстное выражение лица, вдруг рассмеялась, изворачиваясь в его объятиях, и смех ее прозвучал неожиданно звонко в тишине павильона.

– Стоп! – вздохнул Джейсон. – Все понимаю, но соберитесь!

– Виновна, – Флоренс смущенно попыталась извиниться перед командой и партнером, но неожиданно чихнула. – Прости! – она быстро вытерла нос тыльной стороной ладони. – Кажется, у меня аллергия на... э-э... твою ауру власти?

Диего негромко рассмеялся, закатив глаза:

– Император оскорблен. Его аура обычно вызывает женский трепет, а не чихание.

Габриэль фыркнул за камерой, тут же пряча улыбку.

Линда сделала пометку в планшете, сохраняя привычное спокойствие, но уголки ее губ предательски дрогнули.

Джейсон потер переносицу, глядя на своих актеров поверх монитора. Раздражение длилось ровно секунду. Ровно до того момента, как он снова увидел их вместе в кадре.

– Ладно. Шутки в сторону. Соберитесь, – сказал режиссер. – Линда, все в порядке с границами?

Координатор подтвердила кивком. Съемка продолжилась.

Новый дубль. Все разворачивалось точно по раскадровке – страстные взгляды, выверенные движения. Ее кожа под его ладонями казалась нежнее шелка. Ответный вздох был единственным звуком в мире, что склонял его на колени перед этой девушкой. Химия между ними искрилась и зависала в воздухе сладким и опасным наркозом.

И в этот миг, когда грань между ролью и человеком почти стерлась, оставляя только чистую, нефильтрованную жажду, Маркус должен был сорвать с нее верх туники. Но мокрый шелк внезапно издал характерный звук рвущейся ткани. Последняя преграда исчезла сама.

Он испуганно замер. Линда не вмешалась, лишь коротко отметив что-то в планшете. Иногда даже реквизит подчинялся правде момента.

Флоренс приподнялась на локте и притянула его к себе, шепотом, предназначенным только ему:

– Импровизируй, профессор.

Мысленно Диего все еще прятался за Маркусом, позволяя ему брать на себя ответственность за то, что происходило между ними. Флоренс же не скрывала улыбки – короткой, живой, вспыхнувшей и тут же исчезнувшей, пока гримеры поправляли макияж, а Джейсон обсуждал расстановку света и камеры, согласовывая с координатором интимных сцен.

Диего и Флоренс стояли по разные стороны ложа, кутаясь в махровые халаты и делая вид, что заняты водой в своих стаканах. Старательно избегали смотреть друг на друга.

Линда подошла к каждому по очереди.

– Все в порядке? Нужна пауза или корректировка?

Оба покачали головами. Ее спокойное присутствие возвращало границы. Когда объявили следующий дубль, прикосновения остались прежними лишь на вид. Все еще властные, оправданные ролью, но теперь в них появилась иная точность под бдительным оком камеры. В движениях появилась новая гармония: страсть и юмор сплелись в странном танце, рождая живую и трепетную спонтанность.

– Камера! Последний дубль!

Его губы почти коснулись ее подбородка, дыхание обожгло кожу. Объектив плавно описывал дугу, выискивая малейшее дрожание, стараясь поймать эту запретную по всем фронтам нежность.

Маркус поднял взгляд на Клодию – и застыл.

– Стоп, – тихо скомандовал Джейсон, и актеры замерли в неестественной паузе.

Луч света скользнул по их телам, подчеркивая искусственный блеск влаги. Камера сделала круг. Диего не двигался. Он все еще смотрел на Флоренс – с едва заметной, неуместной улыбкой – и словно перестал замечать все вокруг: камеру, людей, саму необходимость играть.

– Сто-о-оп! – недовольство в голосе режиссера разрезало воздух. – Такой момент...

Флоренс выдохнула и нервно рассмеялась, словно вынырнув из слишком глубоких вод.

– Прости, прости! Знаю, – Диего быстро поднялся, помогая и ей встать. – Моя вина.

Неловкость все еще висела в воздухе, но дурацкая улыбка упрямо не сходила с его лица. Джейсон подошел ближе, потирая переносицу с видом человека, чье терпение стремительно иссякает:

– Мы снимаем кульминацию любовной линии, а вы буквально каждый кадр мне срываете.

– Прости, – Диего попытался придать лицу серьезность, но насмешливый блеск в глазах выдавал его. Флоренс встала рядом, плечом к плечу, инстинктивно сокращая расстояние между ними. – Это уже профессиональная деформация. Когда напряжение зашкаливает...

– ... срабатывает защитный механизм. Да, – спокойно закончила за него Флоренс, прямо глядя на режиссера. – Спасибо, что не засмеялся вместе с нами.

Джейсон шумно выдохнул, теряясь под напором этих двоих. Он все еще оставался строгим, но уголки губ все же дрогнули.

– Ладно. Я не против улыбок, – сказал он после паузы. – Но ради всего святого, пусть они будут страстными, а не идиотскими. На позиции.

С третьего дубля все сложилось. Страсть, выверенные движения, точные ракурсы. И в тот самый миг, когда его губы должны были встретиться с ее губами, Диего изменил траекторию – скользнул по щеке, задержался у виска.

– Не по сценарию, – выдохнула Флоренс, отвечая ему полустоном, будто их танец был четкой схемой, а не свернул в сторону импровизации.

– Я знаю, – ответил он едва слышно.

Движения Маркуса стали нежнее и осторожнее, словно он боялся расплескать хрупкую интимность, витавшую между ними.

Габриэль плавно подвел объектив ближе. Джейсон замер у монитора, боясь пошевелиться. Даже Линда, следившая за всем с особенной тщательностью, не двигалась – настолько ее профессиональное внимание было поглощено этим спонтанным и неподдельным моментом, хотя рука была готова подать сигнал, если что-то выйдет за рамки.

Никто не вмешивался.

Дуэт Маркуса и Клодии длился дольше, чем позволял сценарий. После чего Диего медленно отстранился, ровно настолько, чтобы в кадре остались ее глаза.

Флоренс лежала неподвижно, дыхание сбивалось вслед за мыслями. Она знала – все это игра, как и знала, где стоит камера, свет, где ее метки.

Но тело помнило другое. Ее пальцы все еще чувствовали тепло его ладони, а губы – тяжесть поцелуя. И страшнее было не то, что она в какой-то момент потеряла контроль. А то, что ей это понравилось.

– И... стоп, – наконец произнес Джейсон удовлетворенно. – Вот это берем. Всем спасибо. На сегодня закончили.

И, возможно, из таких сбоев – когда профессионализм сталкивается с человеческой слабостью, а страсть рождается из смеха, неловкости и правды, – и складывается то волшебство, которое не вписывают в сценарии, но без которого любое кино было бы всего лишь красивой картинкой.

~ ~ ~

Солнце клонилось к закату, окрашивая съемочную площадку в теплые медовые тона. Воздух, еще час назад раскаленный, теперь приятно остывал, смешиваясь с запахом техники и разогретого асфальта.

Флоренс и Диего под навесом, чуть в стороне от общей суеты. Пластиковые столики вокруг постепенно пустели – съемочная группа, покончив с обедом, разбрелась кто за кофе, кто на перекур, кто просто подышать вечерней прохладой после долгого дня в павильоне.

Диего лениво накручивал спагетти на вилку, слушая, как Флоренс рассказывала ему про привычки своего пса. Он улыбался не дежурной улыбкой, которую демонстрировал публике, а настоящей, расслабленной, когда глаза становятся мягче, а голос теряет привычную императорскую браваду.

Флоренс как раз дошла до кульминации истории, когда телефон на столе завибрировал.

Диего взглянул на экран – и просиял. Так по-детски открыто, как улыбаются только самым близким.

– Mi hermana (Это моя сестра), – сказал он почти виновато, поднимая телефон. – Сестра. Ты не против?

– Конечно, – Флоренс мотнула головой, пряча улыбку в стакане с газировкой. – Я же не монстр.

Диего принял вызов, чуть отодвинув стул, чтобы не мешать ей своим разговором, но Флоренс и не думала отворачиваться. Она слышала каждое слово и наслаждалась моментом, чтобы вновь рассмотреть этого мужчину.

– Hola, hermanita. Como estas? (Привет, сестренка. Как ты?) – выдохнул он в трубку, и даже эти слова прозвучали как объятие.

Флоренс жевала свою пасту, делая вид, что полностью поглощена ужином, но на самом деле ловила каждую интонацию. Испанский, который она практически не понимала, вдруг показался самым красивым языком на свете.

– Si, todo bien (Да, все в порядке), – донеслось до нее сквозь шум площадки. – No, no te preocupes. Como estan los ninos? Duermen? Juan aun no ha aprendido a apagar la luz despues de dormir? (Нет, не волнуйся. Как дети? Спят? Хуан еще не научился выключать за собой свет?)

Диего говорил тихо, иногда посмеиваясь, иногда проводя рукой по лицу – знакомый жест, который она уже научилась узнавать. Он делал так, когда пытался скрыть смущение или слишком сильные эмоции. Затем он бросил на нее короткий взгляд – нежный, непривычно открытый, – и Флоренс вдруг стало трудно сделать следующий вдох.

– Si, estoy con alguien... (Да, я с кем-то...) – сказал Диего, прикусив губу от смущения.

Его сестра, конечно, уловила изменение в тембре. Она знала его слишком хорошо. Этот мягкий, мечтательный голос включался у брата исключительно тогда, когда речь заходила о чем-то по-настоящему важном.

«Рассказывай», – уже нетерпеливо тянула она на другом конце провода. И Диего, повинуясь чувствам, рассказывал.

Флоренс делала вид, что изучает чайку, гордо вышагивавшую по асфальту в трех метрах от их столика. Но краем глаза ловила каждое движение, вздох и улыбку Диего. Он говорил по-испански, быстро, иногда посмеиваясь, и она не понимала ни слова, но кожей чувствовала: речь о ней.

Диего хотел, чтобы она поняла. Хотел, чтобы эти испанские слова, подобно секретным агентам, пересекли границу непонимания и донесли суть: «Ты не как все. Ты – исключение».

– No, no novia. No todavia. Pero... (Нет, не девушка. Пока нет. Но...) – он запнулся, бросил на нее быстрый взгляд. – Es dulce. Inteligente. Muy valiente, (Она милая. Умная. Очень смелая.)

Флоренс уткнулась в коробку с едой, пряча улыбку, которая все равно расползалась по лицу, как солнечный зайчик по стене.

– Да-да, папе не говори пока. Или скажи – я не против.

Диего засмеялся чему-то, тотчас посерьезнел, и голос его снова зазвучал так мягко, что не требовалось переводчика – он скучал по дому, по своей семье. И действительно был очень близок с родными.

– Te quiero. Dale un beso a los ninos. (Я тебя люблю. Поцелуй детишек за меня.)

Он закончил разговор, положил телефон и потянулся к остывающему кофе. Несколько секунд они сидели молча, не спеша заполнять паузу словами.

Диего посмотрел на нее – настороженно, ожидающе, будто готовился к очередному подколу, к привычной игре в переглядки или остроты. Но Флоренс не улыбалась. Вместо этого смотрела на него изучающе пристально, так же как еще утром он рассматривал ее на съемочной площадке. Будто пыталась собрать воедино все кусочки пазла под названием «Диего Паскаль».

– Ты такой... другой, когда говоришь с ней, – тихо призналась она.

Диего чуть смущенно пожал плечами – почти мальчишеский жест, неуклюжая попытка спрятаться от комплимента, который слишком точно попал в цель.

– Это она делает меня лучше. С ней я просто Диего. Ее младший братишка, который три года подряд забывает поздравить с днем рождения ее кошку.

Флоренс рассмеялась только лишь, когда поняла, что Диего говорил серьезно.

– Мне нравится этот Диего.

Лучи закатного солнца мягко скользнули по ее лицу, высветив тонкий блеск геля, все еще оставшийся на ее волосах после утренней сцены. Диего сделал еще глоток кофе, не сводя с нее глаз.

– У тебя есть братья или сестры? – спросил он.

– Есть. Я младшая из четверых. Меня назвали Флоренс, потому что родилась во... – она приподняла бровь. – Ну, догадаешься сам?

– В Лондоне?

– Очень близко. Почти между Колизеем и Ватиканом – Флоренция.

Он рассмеялся, покачал головой.

– Значит, ты избалованная младшенькая?

– Эй, – Она ткнула его вилкой в воздухе. – Меня просто слишком любили. И много шутили. У нас в доме бесконечный стендап, когда все собираются вместе.

– А родители? Ты близка с ними?

Она замолчала, вилкой чертя линии в соусе.

– С мамой – да. Она всегда знала, что я странная. Моя актерская жажда произросла из этого... Я в семь лет цитировала Вирджинию Вульф на рождественском ужине.

– Не сомневаюсь.

– Но никто и никогда не пытался меня исправить. Просто принимали.

Диего кивнул.

– А отец?

– Он повар. С рестораном в Оксфорде. «У Коко». Готовит так, что тебе не влюбиться невозможно.

– Тогда я обязан туда попасть, – улыбнулся Диего.

– Заказывай фирменное блюдо от шефа. Никогда не прогадаешь.

– Обещаю.

– А ты... – спросила она. – Тоже был странным ребенком?

– Еще каким, – усмехнулся он. – На семейных праздниках надевал мамин халат и изображал тетю Розу. Сестра снимала это на старую камеру. Но семья всегда меня поддерживала. Даже когда я носил подводку на глазах и цитировал Шекспира на испанском.

– Подводка? Ты серьезно? – рассмеялась Флоренс. – Вот значит откуда этот фирменный взгляд Диего Паскаля. Тренировки с юности.

Он только кивнул.

Они замолчали. Флоренс отвернулась, наблюдая, как группа техперсонала перетаскивала отражатели. Где-то вдалеке прозвучал сигнал, предупреждающий о скором окончании перерыва.

– Какой же у вас тут уютный уголок, – раздался за спиной чужой голос.

Флоренс вздрогнула. Обернулась лицезреть Анабель Кирвин: безупречная исполнительница роли императрицы, собранная, в темных очках, с сэндвичем в руках. Она присела рядом с Диего без приглашения, скрестила ноги и одарила Флоренс спокойной, но ослепительной улыбкой.

– Я тебя искала, – сказала она, снимая очки. – Джейсон хочет пройти сцену с амфитеатром.

– Конечно, – ответил Диего. – Скажи ему, я подойду, когда закончим обед.

Флоренс молча опустила взгляд в коробку с пастой, делая вид, что рисовая лапша – объект удивительно сложный и требующий предельного внимания. Она не смотрела на них. Не могла. Эти двое, некогда бывшие вместе, сейчас сидели напротив нее и казались слишком естественной, идеальной картинкой.

– Спасибо за обед, Диего. – Она подняла глаза ровно настолько, чтобы ее дальнейшие действия не выглядели бегством. – Было очень приятно.

– Ты уже все? – в его голосе мелькнула растерянность.

– Да. Вспомнила, что мне нужно повторить текст. – Улыбка вышла вежливой, напоминая больше ту Флоренс, которой она бывала на красных дорожках. – Лучше пойду в трейлер. Там тише. Сам понимаешь.

– Да-да, конечно.

Она поднялась, чувствуя на себе оба взгляда. Диего смотрел с напряжением – она почти физически ощущала, как он пытается разгадать причину этой внезапной смены настроения. Анабель же просто наблюдала. Внимательно и выжидающе. Все-таки Диего остается с ней за этим столом.

– Увидимся на площадке.

Флоренс развернулась и пошла к своему трейлеру, держа спину прямой, как будто от этого зависела ее жизнь. Хотелось обернуться, проверить, смотрит ли он ей вслед, но она запретила себе эту слабость.

Диего смотрел ей вслед до тех пор, пока она не скрылась за поворотом. А когда повернулся к Анабель, та уже открывала свой салат с тунцом, словно ничего не произошло.

– Что? – спросила она с невинным выражением лица. – Я же просто пришла пообедать.

Диего ничего не ответил. Он смотрел на вилку, на остывшую пасту в коробке, на пустое место напротив. Всего пять минут назад этот соус казался ему вершиной кулинарного искусства среди штатской заказной еды. Теперь же все показалось ему безвкусным.

Анабель не была тому причиной. Она оказалась рядом в неправильное время – катализатор, а не источник. Уход Флоренс был подобен эффекту хлопнувшей двери, которую не успеваешь придержать. И вот ты стоишь в оглушительной тишине, что возникает после, и слушаешь как пустота заполняет комнату.

«...нужно повторить текст».

Он знал этот тон. Слушал его сотни раз – от женщин, от коллег, от самого себя. Тон отступления. Сигнал отойти и окопаться на безопасной территории, спрятаться.

Перед глазами всплыли пункты контракта. Кристально ясные формулировки: никаких романов, никаких скандалов, никаких заголовков, которые могут усложнить промо-компанию фильмов с его участием. Ничего, что заставит студию нервничать.

Последние пару лет Диего с легкостью жил по этим правилам. Они стали второй натурой, удобной броней, за которой он прятался от лишних вопросов и ненужных привязанностей.

Он не боялся заголовков. Боже упаси, его фамилия и так мелькала в таблоидах достаточно часто, чтобы выработать к этому стойкий иммунитет. Нет, он боялся другого – повторить прошлое.

Однажды он уже позволил экранной химии стать реальностью. Позволил себе поверить, что происходящее между дублями можно перенести за пределы площадки. И расплачивался за это дольше, чем ожидал.

Но Флоренс... Она была другой.

И в этом крылась главная проблема.

Если между ними что-то случится, Диего меньше всего хотел, чтобы это стало красивым эпизодом, который потом вырезают из финальной версии жизни. Он не хотел стать для нее главой в мемуарах, ошибкой молодости, с которой она будет мысленно прощаться, когда их имена начнут писать в разных колонках сплетен.

Он боялся сделать ей больно.

А значит – ему нужно быть осторожнее.

Проблема лишь в том, что осторожность плохо сочетается с тем, как Флоренс на него смотрела. В ее взгляде не было ничего от безопасной дистанции. Только открытость, от которой у него внутри все переворачивалось.

Все это время Анабель что-то говорила о съемках, о поправках Джейсона к их общей сцене. Диего кивал, почти не вслушиваясь, механически отправляя в рот остывшую пасту. Иногда она касалась его локтя, наклонялась ближе для уточнения. В ее действиях не было ни скрытого намерения, ни флирта – просто старая привычка людей, которые когда-то делили одну постель и одну жизнь.

Он отмечал это краем сознания и понимал: Анабель держит слово. Она не пытается вернуть его, не пытается конкурировать и не играет в игры. Скорее, удерживает границы, как человек, слишком хорошо знающий, чем заканчиваются необдуманные шаги. И потому в ее присутствии становилось сложнее притворяться и не думать о Флоренс.

Диего посмотрел туда, где пару минут назад сидела она.

– Ты вообще меня слушаешь? – нежный голос Анабель выдернул его из мыслей.

Он повернулся к ней. Встретил спокойный, понимающий взгляд женщины, которая знала его лучше, чем многие.

– Нет, – честно признался Диего.

Анабель безобидно усмехнулась, с легкой иронией, которая когда-то сводила его с ума.

– Спасибо, что не врешь, – сказала она и вернулась к салату.

~ ~ ~

Оставшуюся часть дня Флоренс чувствовала себя странно. На площадке все было просто: метки, репки, повторные дубли. Стоило сосредоточиться и лишние мысли отступали. Но в паузах, в коротких минутах между сценами, обеденный стол возвращался к ней снова и снова.

Что это было? Бегство? Позерство? Или попытка не выглядеть лишней рядом с женщиной, которая знала его задолго до нее?

Флоренс не поняла всех слов, что Диего произнес по-испански, но уловила мягкую, домашнюю интонацию, которую он явно приберегал для самых близких. Вспомнила как поймала на себе его взгляд, когда он произнес: «Si, estoy con что-то там...». Потом это смущенное прикусывание губы и уютный смех. «No, no novia. No todavia. Pero...»

«Но...» Что скрывалось за этим «pero», застрявшим в ее голове подобно занозе?

Утром в гримерке он сказал: «Прекрасна». И, черт побери, она знала, что речь шла не о макияже. Когда он смотрел на нее, мир сужался до них двоих. Но стоило появиться Анабель, и этот мир снова расширялся, впуская в себя его прошлое, общие воспоминания, что-то уже прожитое.

К вечеру усталость накатила тяжелой волной, той самой, что приходит после бессонных размышлений. Хотелось поговорить с кем-то, кто знал бы ее не как актрису, восходящую звезду, а просто как Флоренс.

И словно в ответ на эту немую просьбу, когда она уже сидела на диване в своем номере – в уютной пижаме с глазированными пончиками, поджав ноги под себя, – планшет на столе замерцал и зазвучала знакомая, настойчивая мелодия.

Она приняла вызов. На экране появилась мама – в ярком свитере, с растрепанными волосами, будто только что вернулась с прогулки.

– Ну наконец-то! – воскликнула она, поправляя ворот. – Я уже начала думать, моя дочь решила сменить мать на режиссера.

Флоренс улыбнулась, наклоняя голову. Короткие волосы, тщательно вымытые после съемок, чтобы счистить липкий глицериновый гель, все еще были слегка влажными у корней. Она время от времени лениво терла их полотенцем, невольно вспоминая, как тот же гель блестел на фактурном теле Диего под светом софитов.

– Прости, мам. Сегодня снимали две ключевые сцены. Я еле жива.

– Но выглядишь прекрасно, мой цветочек! – мама послала ей воздушный поцелуй и прищурилась, вглядываясь в экран. – У тебя глаза сияют. Что-то случилось?

Флоренс замолчала. Щеки предательски вспыхнули. В попытке скрыть это от мамы, она сделала глоток чая из кружки. Неужели мысли о Диего читались на ее лице так просто?

– Все хорошо. Просто работа.

Мама чуть склонила голову. Конечно же, не поверила. Она знала ее слишком хорошо, чтобы вот так наивно обмануться.

– Это не «все хорошо»-лицо, – заметила она мягко. – Это «мне страшно, но я не признаюсь»-лицо. Или ты забыла, кто тебя растил?

Флоренс тихо рассмеялась, блуждая взглядом по комнате, стараясь не смотреть на экран планшета, где мама выжидала от нее откровений.

– Мам... а ты когда-нибудь боялась, что влюбляешься не в того человека?

Повисла пауза. Мама внимательно смотрела на грустное выражение лица младшей дочери.

– Конечно, боялась, – произнесла она наконец. – И не единожды ошибалась. – Она вздохнула. – В любви главное быть честной. Прежде всего с самой собой.

Флоренс прикусила губу. В уголке глаза предательски защипало, и она быстро провела полотенцем по щеке.

Уютный свет лампы окутывал комнату, пока Флоренс, прижимала к груди подушку.

– Цветочек, – голос мамы прозвучал чарующе мягко, – влюбленность не делает тебя слабой. Она делает тебя честной. Ты всегда была смелой девочкой. Просто иногда путаешь осторожность с защитой. Я понимаю.

Флоренс сжала чашку крепче.

– С ним... я не притворяюсь. И это пугает до чертиков.

– А знаешь почему? – мама понимающе улыбнулась. – Потому что быть настоящей всегда рискованно. Ты наконец позволила себе быть уязвимой.

За окном Лос-Анджелеса звезды почти терялись в сиянии ночного города. Флоренс провела ладонью по влажным волосам.

– Он старше. У него прошлое. И весь мир следит за каждым его шагом.

– Я тоже, – спокойно сказала мама. – Особенно после тех фотографий с вашей прогулки. – Она чуть наклонилась к камере. – Чего ты боишься, цветочек? Ошибиться? Стать частью спектакля? Или что твои чувства окажутся настоящими среди всей этой бутафории?

Флоренс наконец посмотрела на нее, демонстрируя детскую беспомощность, которую мать узнает в своем ребенке даже спустя годы.

– Боюсь перепутать настоящие чувства с... химией на площадке?

Мама улыбнулась, отчего показалась Флоренс еще более мудрой, словно бы ее улыбка хранила память о собственных ошибках и открытиях.

– О, дорогая моя девочка, – вздохнула мама. – Химия не заставляет человека светиться, когда он просто думает о ком-то. Сцена – это игра. Любовь – нет. Она может быть неудобной, нервной, но ты ее узнаешь. Ни с чем не перепутаешь.

Слова задели глубже, чем Флоренс ожидала.

Перед глазами вспыхнула другая съемочная площадка. «Северные воды» – ее первый серьезный проект, и роман с исполнителем главной роли, который закончился ровно в день последнего дубля. Тогда она перепутала дрожь перед камерой с трепетом сердца, а в финале осталась лишь пустота и неловкость на промотурах, сообщения без объяснений. И премьера, на которой его взгляд прошел мимо нее, как мимо случайной коллеги.

Она тогда поклялась себе больше никогда не смешивать работу и жизнь. И долго держала слово, любой флирт переводила в шутки, в дружбу. Пока не встретила Диего Паскаля в тот день первого чтения сценария.

– Я не хочу, чтобы это повлияло на мою карьеру, – тихо призналась она.

– Не хочешь или боишься?

Флоренс задумалась.

– Боюсь.

– А вот это уже ответ, достойный решения. Позволь этому быть. Не торопись. Не анализируй каждую секунду. Позволь себе чувствовать – и наблюдай.

Они помолчали, смотря друг на друга с душевным пониманием.

– Спасибо, мам.

– Всегда, цветочек мой, – ответила мама, и тут же ее голос стал деловито строгим. – А теперь иди поешь. Ты опять забыла поужинать, я же вижу по глазам. И передай ему – кто бы он там ни был – что, если разобьет тебе сердце, я найду его. Даже если придется обыскать весь Голливуд.

Флоренс рассмеялась сквозь слезы.

– Очень элегантная угроза.

– Я стараюсь соответствовать образу британской матери, – фыркнула мама. – Ты можешь скрывать от меня имена, но совершенно беспомощна в сокрытии собственных чувств.

– Да я просто не хочу лишать тебя интриги, – отозвалась Флоренс, поправляя воображаемую корону.

– Я уже определилась, за кого буду болеть в этом сериале, – подмигнула мама.

Экран погас, оставив после себя тихое эхо их смеха. Мама чувствовала Флоренс всегда чуточку больше остальных членов семьи Лейн. Вот и сейчас в отражении темного стекла Флоренс увидела свое лицо – без макияжа, немного усталое, но спокойное. Она допила остывший чай и впервые за очень долгое время легла спать без привычной брони из сарказма.