ЗА КАДРОМ. Lights of Fame.

Персонажи этой истории могут показаться вам смутно знакомыми. Да, на их создание автора вдохновили реальные люди и факты или даже слухи, однако не стоит воспринимать этот роман иначе, как творческий вымысел. Любые совпадения с реальными событиями случайны либо использованы в художественных целях.

Вечер подкрался незаметно – вместе с усталостью, которая к финалу съемочного дня оседала свинцом в костях, но странным образом не притупляла, а наоборот, обостряла чувства. Непостижимая физика актерского организма – когда, казалось бы, можно рухнуть без сил, а можно подкинуть в топку еще немного адреналина, и тело понесет дальше на одной только инерции и предвкушении.

Джейсон объявил о дне рождения в перерыве между дублями, но этого хватило, чтобы вся съемочная группа взорвалась одобрительным гулом. Официальный повод для всех забыть про императорские интриги, заговоры, расписание и проклятые пересъемки. Хотя бы на пару часов. Этакий приговор к веселью.

Ресторан в пригороде Лос-Анджелеса сняли целиком – ни репортеров, ни любопытных глаз. Только свои, только команда, только те, кто последний месяц жил одним дыханием с этим проектом.

Флоренс, войдя, сразу отметила, что все здесь дышало продуманностью: полумрак зала смягчал лица, блики цветных ламп плясали на бокалах, официанты двигались бесшумно, напоминая ассистентов на площадке, наученных не мешать священнодействию съемок. Пару раз она даже вздрагивала, обнаруживая их рядом – беззвучных, как рыбы в аквариуме. Даже фоновая музыка была выстроена так, будто кто-то заранее прописал ей траекторию – ненавязчиво огибать столики, не задевая при этом разговоры и смех.

Флоренс выбрала место в углу длинного дивана. Привычная тактика, когда она оказывалась без своей помощницы Софи: плечи касались мягкой спинки, ноги небрежно скрещены, в руке бокал с напитком. Отсюда хорошо просматривался весь зал. И вход. И барная стойка, у которой постоянно толпились члены съемочной группы, заказывая что-то покрепче.

Черное шелковое платье скользило по ключицам Флоренс. Она старалась держаться обособленно, но Диего возник рядом словно из ниоткуда – просто за секунду до его приближения она поняла: он здесь, он смотрит на нее. Так бывает, когда тело уже настроено на чье-то присутствие. Он просто сел. Слишком близко для случайных знакомых, ровно настолько, насколько позволяла теснота заполненного гостями зала. В какой-то момент их колени соприкоснулись, когда он потянулся к оливке из общей тарелки (случайно или нет, теперь уже не разобрать), и ни один из них не отодвинулся.

Они говорили о Джейсоне. О его смешных привычках, о маниакальной любви к крупным планам, о том, как он поощряет импровизацию актеров в кадре. Но говорили вполголоса, склонив головы друг к другу, словно заговорщики, переживающие что кто-то расшифрует не столько их слова, сколько интонацию. Флоренс смеялась – сдержанно тихо, запрокинув голову, – и ловила себя на том, что этот смех предназначен только Диего. Остальной мир вокруг них шумел, звенел бокалами, перекрикивал музыку, но существовал где-то за прозрачной, плотной стеной.

Атмосфера в зале накалялась. Кто-то уже притащил что-то покрепче виски, в карманной упаковке, которая довольно стремительно переходила из рук в руки, кто-то без стеснения распивал шампанское прямо из горла. И тут Джейсон, уже раскрасневшийся и счастливый, вскарабкался на маленькую сцену и объявил караоке, взмахнув рукой как заправский конферансье.

Зал взорвался. Кто-то застонал, кто-то захлопал, но Флоренс видела, как все ждали этого момента, когда можно перестать быть собой – ответственным, вылизанным, профессиональным – и стать кем-то другим, хотя бы на три минуты под фонограмму. Теперь стало понятно назначение сцены и микрофона, мигавшего красным огоньком, словно маяк, призывавший смельчаков к публичному позору или временной славе.

Группа, ответственная за вечеринки на проекте (Флоренс подозревала, что те же люди заведовали кофе и обедами на площадке, просто сегодня сменили футболки), притащила переносной экран и теперь суетилась с подключением. Техника барахлила, кто-то кричал, кто-то искал переходник, и этот хаос был прекрасен своей человечностью.

Флоренс почувствовала, что Диего смотрит на нее. Она не обернулась – продолжила следить за слаженной (или не очень) работой техников, но кожей ощущала его взгляд на виске, на линии челюсти, на том, как она прикусила губу, сдерживая улыбку от очередного вопля настройщиков.

Вокруг них на диване коллеги уже спорили, кто начнет первым. Звукорежиссер практически дрался с художником по костюмам за право исполнить Bohemian Rhapsody, и оба обещали друг другу кровавую месть в случае проигрыша.

– Спорим, ты поешь? – спросил Диего.

Голос низкий, чуть хрипловатый – то ли от вина, то ли от ее близости, то ли просто потому, что она уже привыкла слышать в его интонациях что-то особенное.

Она повела плечом, изображая безразличие, достойное британской аристократки.

– Вообще-то я профессиональная певица. И не выхожу на сцену без предоплаты гонорара и оговоренного условиями кейтеринга.

– А если я обещаю тоже спеть? – он наклонил голову, изучая ее реакцию. – Это повышает ставки?

– Возможно, – ответила она, наконец поворачиваясь к нему. – Только предупреди, что будешь петь. Чтобы я знала, когда делать вид, что мы не знакомы, или гордиться тем, что сижу с тобой на одном диване.

Диего усмехнулся. Медленно, с той ленивой грацией, которая сводила ее с ума на площадке (и, если честно, не только), он откинулся на спинку дивана, закинул руку на подголовник, но колено не убрал. Оно все еще касалось ее бедра.

Теснота шумной компании, оккупировавшей это место, создавала идеальное прикрытие. Никто не видел, как его пальцы почти касаются ее плеча. Никто не замечал ничего предосудительного в том, как она чуть заметно наклоняется в его сторону, когда говорит.

– Так что именно ты будешь петь? – спросила Флоренс. – Держу пари, что-нибудь пафосное. Испанское. С гитарой, страданиями и разбитым сердцем.

– Обижаешь, – Диего притворно возмутился. – Я собираюсь удивить всех своим талантом. А ты? – Он сощурился, но в глазах плясали чертики. – Будешь сидеть здесь и делать вид, что британский акцент обязывает держаться в стороне от всеобщего веселья?

– Британский паспорт, как и акцент, обязывает меня к достоинству, – поправила она, поднимая бокал в шутливом тосте. – А достоинство не позволяет мне позориться перед людьми, с которыми я работаю.

– То есть передо мной можно, так ведь? – быстро спросил он.

Флоренс замерла на секунду. Мяч был на ее стороне поля, и он это знал. Смотрел выжидающе, чуть приподняв бровь, и в паузе этой было больше флирта, чем в любом неразрывном прикосновении.

– Посмотрим, как быстро ты сбежишь, когда услышишь мое пение, – наконец сказал он, предлагая ей выход из неожиданно серьезного поворота.

– А если не сбегу? – она посмотрела на него в упор, откинувшись на спинку дивана. Его ладонь на краткий миг коснулась оголенного плеча Флоренс, заставив сердце ускорить темп, после чего он все же подвинул руку назад.

Пауза повисла между ними. Зал гудел, звенели бокалы, кто-то уже надрывался фальцетом под I Will Survive, но они слышали лишь отголоски происходящего внутри этого пузыря, где существовали только вдвоем.

– Тогда нам обоим придется несладко, – ответил Диего, не отводя взгляда.

Флоренс сделала глоток маргариты, чтобы скрыть улыбку. Не вышло.

Соль на губах, кислый лайм, и его взгляд, который она физически чувствовала кожей.

На сцене наконец заработал экран и Джейсон, уже изрядно пьяный и оттого по-детски счастливый, вскарабкался по ступенькам, схватил микрофон, будто это статуэтка Оскара, и объявил:

– Первая жертва... то есть первый смельчак – Габриэль! Встречаем!

Зал немедленно отреагировал. Пунцовый от смущения и текилы оператор, чьи руки обычно были заняты камерой, а не микрофоном, вышел на сцену под улюлюканье, вой и жидкие аплодисменты тех, кто еще помнил о приличиях.

Флоренс повернулась к Диего, уже открыла рот, чтобы выдать очередную колкость про выбор песни, и обнаружила, что он смотрит на нее. Не на сцену, не на Габриэля, не в телефон. На нее.

– Что? – спросила она одними губами.

– Ничего, – ответил он так же тихо. – Просто... рад, что ты здесь.

От правды, прозвучавшей без иронии, без привычного панциря сарказма, у нее внутри что-то сжалось и лопнуло, расплавившись по венам горячим, тягучим жаром, лишая дара речи.

Габриэль тем временем заорал в микрофон под аккорды Smells Like Teen Spirit. Зал взревел от смешанных эмоций – восторга, ужаса и мучительного осознания, что придется выдержать следующие три минуты вокального кошмара. А они сидели в своем углу дивана – бедро к бедру – и мир вокруг мог рухнуть. Они бы даже не заметили.

~ ~ ~

Спустя несколько кругов ада – а именно: Габриэль героически добил свой припев, Мадонна покраснела бы, услышь она исполнение Like a Virgin художницей по костюмам, чей голос был явно предназначен для тишины костюмерной, а версия My Heart Will Go On в исполнении координатора трюков заставила всех искренне надеяться, что айсберг все-таки победит, – Диего вдруг поднялся.

Движение оказалось столь неожиданным, что Флоренс практически ощутила холод там, где только что было тепло его тела.

– Ты куда? – выдохнула она, и в голосе предательски скользнуло что-то похожее на панику.

– Сокрушаться, – ответил он с невозмутимой серьезностью.

Его лицо, до этого выражающее измученное веселье, стало непроницаемой маской. Он молча прошел мимо соседних столиков и направился к диджею.

Флоренс смотрела, как он что-то говорит музыкальному координатору, как тот кивает, ухмыляясь во весь рот, как Диего берет в руки микрофон – тот самый красноглазый маяк позора и славы, – и выходит на сцену под недоуменные взгляды Джейсона и всего зала.

Первые аккорды поп-гимна ударили по залу подобно электрическому разряду.

– Рианна? – ахнул кто-то слева от Флоренс. – Серьезно, Паскаль?!

Кто-то засвистел, кто-то заулюлюкал. Флоренс прыснула в кулак, но тотчас замерла.

Диего не кривлялся. Он стоял в свете софитов без привычной маски ироничного наблюдателя. Просто стоял и смотрел в зал, даже немного сквозь – на нее.

– When you hold me, I'm alive, we're like diamonds in the sky... (Когда ты обнимаешь меня, я оживаю – мы словно бриллианты в небесах...)

Он... пел низким, чуть хрипловатым голосом, с той усталой глубиной, которая вечно пряталась за его ставшими столь привычными шутками. Но сейчас Диего не прятался. Напротив. Он стоял эмоционально оголенный, беззащитный в своей искренности.

В зале стало тихо. Даже те, кто минуту назад кричал и смеялся, замерли с бокалами на полпути ко рту. Это не было шоу. Это была исповедь взрослого мужчины.

Флоренс смотрела на него и не могла дышать.

– So shine bright, tonight, you and I... (Так сияй ярче, этой ночью ты и я...)

Голос Диего срывался на верхних нотах, он явно не был певцом, в его исполнении не было ни капли профессионализма. Только неприкрытая правда. Та, от которой не спрятаться, не отшутиться, не сбежать в иронию.

Диего смотрел только на нее.

Весь зал, все эти люди, весь шум, весь этот вечер – все исчезло, размылось, оставляя один лишь его взгляд. Тяжелый, нежный, вопрошающий.

Флоренс чувствовала, как сердце стучит где-то в горле, как пульс отбивает ритм, не совпадающий с музыкой. Горло сдавило – от смеха, слез... от всего и сразу. Это было смешно, потому что никто еще не пел Рианну баритоном. И это было больно, потому что каждая нота, пауза и взгляд Диего кричали о том, что они оба боялись произнести вслух для себя. Смысл был слишком прозрачным, чтобы от него спрятаться.

– Shine bright like a diamond... (Сияй ярко как бриллиант...)

Флоренс пыталась отвести взгляд, сделать вид, что делится впечатлением с кем-то рядом, но не могла. Его глаза удерживали ее тонкой, вибрирующей струной, натянутой между ними.

– Eye to eye, so alive... We're beautiful like diamonds in the sky... (Глаза в глаза, полны жизни... Мы прекрасны, словно бриллианты в небесах...)

Когда песня закончилась, в зале повисла секундная тишина, что случается только после чего-то невероятно настоящего. А потом взорвались овации.

Флоренс не хлопала.

Она поймала себя на том, что смотрит прямо на Диего. Не отрываясь. И в этом взгляде было все: и благодарность, и страх поверить в случившееся, и «какого черта ты это сделал», и «пожалуйста, сделай это снова».

Диего поклонился – немного иронично, смущенно, возвращая маску привычного Паскаля на место, но слишком поздно. Она уже увидела.

Под шквал аплодисментов, хлопков по плечу и восторженных воплей он вернулся к дивану. Сел рядом. Взял бокал. Сделал глоток. И только по мелкой дрожи пальцев, сжимавших стекло, можно было догадаться, чего ему строили эти минуты на сцене.

– Было настолько плохо? – спросил он, не глядя на нее.

Флоренс моргнула, все еще не в силах собрать мысли в слова.

– Ты не аплодировала, – уточнил он, обводя взглядом зал, где все, казалось бы, уже позабыли о его выступлении.

Флоренс смотрела на его профиль – на линию челюсти с легкой щетиной, на то, как дрогнули ресницы, когда он моргнул, прежде чем повернулся к ней. В глазах цвета горячего шоколада можно было утонуть – вопрос, надежда, страх, все сразу.

– Это было... – она запнулась, подбирая слово. – Опасно.

Но договорить им не дали. Прожектор, подобно снайперскому прицелу, выхватил их из спасительной темноты, и голос Джейсона, усиленный микрофоном, разрезал воздух:

– Долг именинника – мучить гостей! А гостей – мучиться! Давай, моя Клодия, на сцену, живо! Твой выход!

Флоренс неожиданно заморгала, боясь отвернуться. Взгляд Диего все еще держал ее, но инерция вечеринки уже подхватила, потащила вперед. Она поднялась и подошла к диджею. Диего видел, как парень за пультом удивленно вскинул брови, выслушивая ее указания. Видел, как Флоренс кивнула самой себе, развернулась и шагнула, прикрываясь ладонью, пока привыкала к яркому свету направленных на нее софитов. А потом сняла туфли.

В зале кто-то хихикнул – нервно, непонимающе. Флоренс уверенно прижала микрофон к губам левой рукой, в правой все еще держала бокал с маргаритой.

– Я так лучше думаю, – объяснила она с той лондонской самоиронией, которую Диего успел полюбить в ней.

Она подозвала Джейсона, вручила ему бокал, будто оружие перед боем. Сделала пару легких прыжков на месте, размяла пальцы – как пианистка перед концертом, как боксер перед выходом на ринг. Даже показала пару шуточных движений кикбоксера на разминке, и зал послушно рассмеялся ее разогреву перед очередным караоке-номером.

Диего не смеялся. Он смотрел с восторгом, не умещавшимся в груди, с восхищением, которое невозможно было спрятать за маской невозмутимости. Она стояла под прожектором – босая, в черном атласном платье, – и была самым прекрасным, что он когда-либо видел в жизни.

Музыка вплелась в тишину – первые аккорды, которые узнали все.

Зал замер. А Диего перестал дышать.

Флоренс закрыла глаза, обеими руками ухватившись за стойку микрофона, словно цеплялась за спасительные поручни в последний момент перед падением. И запела.

– Wise men say... only fools rush in... (Мудрецы говорят... спешат лишь дураки...)

Голос, такой чистый, неожиданно сильный в своей хрупкости, нежно лился из микрофона. Флоренс не играла, не пыталась даже понравиться, она просто открыла рот и обнажила невероятно талантливую душу.

Диего наклонился вперед, сцепил пальцы в замок, прижал к подбородку. Ему казалось, что, если он сделает лишнее движение, это наваждение рассыплется. Ее голос проникал под кожу, ввинчивался в ребра, останавливал его сердце. Искренний, уверенный и дрожащий одновременно.

– If I can't help... falling in love... with you... (Ведь я не могу не влюбляться в тебя...)

Она пела почти молитвенно, словно произносила исповедь, сознаваясь в самом страшном. В том, что нельзя забрать назад, едва только слова слетали с губ.

Флоренс распахнула глаза. И посмотрела прямо на него. Точно зная, где он сидит. Точно зная, что он смотрит. Точно зная, зачем она это делает.

Зал исчез. Джейсон исчез. Бокалы, смех, музыка до и после – все исчезло. Остались только они двое: она – босая в свете прожектора, и он – застывший в темноте зрительного зала. И едва только Флоренс отводила от него взгляд, как закрывала глаза. Не хотела ни с кем больше делить себя в эту минуту.

Она пела ему. И он знал это.

– Take my hand... take my whole life too... (Возьми мою руку... возьми и всю мою жизнь...)

Флоренс снова закрыла глаза, чтобы перевести дыхание, чтобы не упасть в этот взгляд в головой, допевая последние строчки. И на последней ноте улыбнулась. Немного грустно, бесконечно нежно, обреченно.

– ...for I can't help falling in love with you. (...потому что я не могу перестать влюбляться в тебя.)

Аплодисменты накрыли ее оглушающей волной. Кто-то вскочил с места, кто-то свистел, кто-то просто орал от восторга. Флоренс стояла под этим шквалом, смущенно опустив глаза, – и вдруг показалась Диего невероятно хрупкой. Слишком маленькой для такого прекрасного голоса. Слишком уязвимой для такой правды.

Она машинально обняла Джейсона, еще раз поздравив именинника, когда забирала свой бокал. И пошла обратно. Каждый шаг давался ей с трудом. Ноги предательски дрожали. Вообще внутри все дрожало – крупной, предательской дрожью человека, который только что прыгнул с обрыва и еще не знает, разобьется или взлетит.

Диего сидел неподвижно, когда она опустилась рядом. Только повернул голову к ней с легкой, неуверенной улыбкой, почти детской в своей растерянности. Таким ей еще не приходилось его видеть.

– У тебя множество талантов, – начал он, все еще не вернувшись из той сцены, где она стояла босая и пела ему в самое сердце.

– Ну да. Я тайно оперная певица, – Флоренс нырнула в спасительную иронию, скрываясь за напускной легкостью. – Просто ждала подходящего момента, чтобы потрясти твое воображение.

Он засмеялся – сдержанно, по-доброму, с заметным облегчением. Она дала им обоим возможность выдохнуть.

– Теперь мне срочно нужен репетитор, вокальный коуч и... – Диего сделал паузу, – наверное, психотерапевт.

– О, я и этим подрабатываю, – усмехнулась она, наконец, встречая его взгляд. – Только дорого беру. Особенно за эмоциональную реабилитацию после мужских каверов на Рианну.

Оба неловко рассмеялись – чуть громче, чем того заслуживала шутка, чуть дольше, чем позволяли приличия, чуть краснея, как подростки после первого неловкого поцелуя.

Кто-то из коллег бросил реплику через стол – они одновременно повернулись, одновременно кивнули, одновременно вернулись друг к другу. Движение вышло настолько синхронным, что Флоренс на мгновение показалось: они действительно существуют в каком-то отдельном потоке, где все происходит в унисон.

Зал все гудел. Кто-то уже фальшиво орал очередную песню, на фоне чья-то шутка вызвала взрыв смеха. Жизнь вокруг них бурлила, переливалась, догорала, но они сидели в своем углу, в своем пузыре, где слова казались лишними.

Дыхание Диего коснулось ее виска, когда он наклонился ближе, чтобы слова утонули в общем шуме, предназначенные только ей:

– Спасибо тебе. Это был самый красивый разговор без слов.

Флоренс кивнула. Улыбнулась. И ничего не сказала, потому что говорить было нечего. Сначала его Diamonds, потом ее Falling In Love. Два признания, два ответа, два «да», произнесенные так, чтобы никто кроме них двоих не расслышал.

~ ~ ~

Вечер расползался по залу, как свечной огарок, который вот-вот догорит – последние вспышки пламени перед тем, как фитиль утонет в лужице воска. Люди расходились: кто-то уехал раньше, кто-то пересел за другой стол, кто-то, окончательно потеряв стыд и слух, затянул второй круг караоке, и это звучало как предсмертный вой раненого животного.

Джейсон обнимал уже всех подряд. Ассистентов, осветителей, официантов, даже диджея, который тщетно пытался вырваться из панибратских объятий именинника. Это было смешно. И почему-то трогательно до слез.

Флоренс встала первой.

Движение вышло резким, словно она боялась, что, если просидит еще минуту, уже не сможет уйти. Схватила сумочку, телефон, кивнула тем, кто еще оставался в зоне видимости.

Диего поднялся следом. Инстинктивно, как будто само его тело знало то, что разум еще не успел сформулировать: она не должна идти одна.

Они не договаривались. Даже не переглядывались. Просто вышли вместе.

Прохлада ночного Лос-Анджелеса показалась им пощечиной после душного помещения ресторана. Город дышал выхлопами, где-то вдалеке выла сирена, и эти звуки невольно возвращали в реальность – грубую, настоящую, не терпящую иллюзий.

Диего молча снял пиджак и накинул ей на плечи. Флоренс не возразила. Не пошутила про джентльменов, как вымирающий вид. Только пальцами сжала лацкан – будто держалась не за ткань, а за него самого.

Диего конечно же это заметил.

Они стояли на тротуаре под тусклым фонарем, и ветер трепал ее волосы, и его рубашку, и между ними было расстояние в полшага – те самые полшага, что некогда отделяли их в песках пустыни. Те же звезды в ночном небе равнодушно наблюдали за двумя людьми, которые боялись признаться, что уже не хотят расходиться в разные стороны.

Флоренс сжала лацкан пиджака чуть сильнее. Тепло его тела еще хранилось в ткани, и она ловила себя на том, что не хочет возвращать эту вещь. Ни сейчас, ни, возможно, никогда.

Диего смотрел на нее и не мог насмотреться. Она стояла в его пиджаке, с растрепанными ветром волосами, с этой своей полуулыбкой, в которой смешались усталость, женственность и что-то еще, чему даже он боялся дать имя.

– Я вызвал водителя, – сказал он вместо всего, что рвалось наружу. – Минут через пять будет.

Она кивнула. Не спросила зачем, если у обоих есть свои. Поехать отдельно казалось глупостью, ведь жили они в одном отеле, это давно перестало быть тайной для них.

Когда черный седан бесшумно подкатил к тротуару, Диего открыл перед ней дверцу. Флоренс скользнула внутрь, и он заметил, как она на долю секунды задержалась, придерживая пиджак на плечах, словно боялась его потерять. Он сел рядом, и машина тронулась по знакомому маршруту.

Всю дорогу Флоренс смотрела в окно на проплывающие огни, хотя вовсе не видела Лос-Анджелес. Боковым зрением она все еще тайком наблюдала за Диего. Он сидел расслабленно, откинув голову на подголовник, но пальцы свободно брошенной между ними руки – она заметила – чуть заметно барабанили по кожаной обивке сидения. Единственный признак того, что внутри него все вибрирует с той же частотой, что и у нее.

Он заметил, как она повела плечами, кутаясь в полы его пиджака.

– Замерзла? – спросил он тихо.

– Устала, – ответила она.

Машина остановилась у отеля раньше, чем Флоренс успела понять, хочет ли она, чтобы эта поездка закончилась или длилась вечно.

Диего вышел первым. Протянул ей руку, помогая выбраться. Его ладонь была на удивление горячей и сухой, но уверенной.

– Спасибо, – сказала она зачем-то. За вечер. За компанию. За пиджак. За песню.

Он улыбнулся той самой улыбкой, предназначенной только для нее.

– Всегда пожалуйста.

Они едва успели сделать шаг к отелю, как вспышки ударили по глазам. Ослепили, дезориентировали, вышвырнули из того теплого кокона, в котором они существовали последние полчаса.

– Диего! Флоренс! Сюда!

– Вы вместе? Это что – роман?

– Почему вы приехали вдвоем?

Голоса накладывались друг на друга, острые, хищные, жадные до сплетен. Люди с телефонами наперевес, кто-то с профессиональной камерой, кто-то успел просто включить запись.

Флоренс инстинктивно опустила подбородок – тот самый защитный рефлекс, который вырабатывается годами жизни под прицелом таких вот навязчивых объективов. В кадре нельзя показать истинное лицо. Нельзя выдать эмоцию. И уж точно нельзя дать им то, за чем эти современные инфостервятники охотятся.

Диего шагнул вперед, незаметно со стороны, но Флоренс почувствовала – он нарочно встал между ней и вспышками. Заслонил собой. В попытке защитить, взяв удар на себя.

– Что вы здесь делаете так поздно ночью, ребята? – попытался отвлечь их вопросами Диего. Голос его на удивление звучал спокойно, почти скучающе.

– Вы вместе? Вы встречаетесь? – посыпался очередной шквал навязчивых вопросов со всех сторон, пока она пробирались ко входу в отель.

– Мы коллеги по фильму. Мы оба живем здесь. Это все, что вы должны знать.

– Диего, Флоренс, скажите, были ли недавние слухи о вашем романе правдой? – выкрикнул кто-то.

Флоренс вдохнула. Глубоко. Как учил ее преподаватель по сценической речи. Она подняла взгляд, но выхватила какую-то точку за их спинами, стараясь не смотреть прямо в объективы.

– Мы друзья и коллеги. Расходитесь по домам. Вам здесь нечего околачиваться.

Несмотря на звеневшую в ее голосе холодную уверенность, Диего заметил дрожь на ее губах. И в этот момент ему захотелось одного: чтобы все эти люди с камерами и неуместными вопросами исчезли. Провалились сквозь землю. Перестали существовать.

Чтобы не приходилось отвечать никому и никогда.

Они проскользнули в холл. Стеклянные двери с тихим шипением закрылись за их спинами, отрезав шум, назойливые вспышки и чужие голоса, которые еще секунду назад рвали воздух вопросами. Сотрудники службы безопасности отеля уже встали щитом наперерез репортерам, профессионально невозмутимо, не позволяя нарушить покой своих клиентов.

И все же напряжение следовало за ними по пятам. Вплоть до лифта.

Зеркальные двери сомкнулись, и они остались вдвоем в коробке, повисшей между этажами, между вчера и завтра.

Диего молча нажал кнопку ее этажа. Флоренс встала сбоку, прислонилась к стенке кабины. Бессознательно или нет, Диего скопировал ее позу: рука в кармане, плечи устало опущены, взгляд осторожный.

В зеркале во весь рост их отражения. Двое напротив друг друга. Будто кадр из другого фильма, где все не столь сдержанно, не столь поздно, не так запретно.

Диего бросил взгляд на ее отражение. На себя. Снова на нее.

– Ты знаешь, твой голос все еще у меня в голове, – сказал он тихо, будто признаваясь в чем-то постыдном. – Мне кажется, я теперь не смогу слышать эту песню без... тебя.

Флоренс слегка улыбнулась. Чуть заметно уголками губ.

– Ну, ты сам виноват. Рианна и Элвис – идеальный сет-лист трагической любви.

Он приглушенно засмеялся:

– Ты умеешь превращать признания в шутку быстрее, чем я успеваю испугаться.

– Я просто спасаю нас обоих.

Молчание между ними не тяготило. Оно дышало собственной жизнью. Звуки лифта – легкое гудение, мягкое, едва ощутимое покачивание. Его рука в кармане брюк. Ее пальцы, играющие с пуговицей на его пиджаке.

– Хорошая была вечеринка, – сказала Флоренс, следя за сменяющимися цифрами на табло. Четвертый, пятый, шестой...

– Да, – согласился Диего. – Особенно музыкальная часть.

Она повернула голову. Он все еще смотрел на нее с теплом, которое можно списать на вино и усталость.

Лифт замедлил ход.

Динь.

Мягкий звук, как точка в конце главы. Как предупреждение. Как неизбежность.

– Это мой, – шепнула Флоренс, не шевельнувшись.

– Я знаю.

Диего тоже не двигался. Просто стоял, прислонившись плечом к стене и смотрел на нее, словно пытался запомнить каждую черту – на случай, если завтра для них все изменится.

Она медленно выдохнула. Губы приоткрылись – Флоренс собиралась что-то сказать, Диего уже научился читать это по тому, как дрогнули ресницы, как напряглись ее скулы. Но она передумала. Просто шагнула к выходу.

– Спокойной ночи, Паскаль, – сказала она.

– Сладких снов, Фло, – ответил он, впервые позволив себе ласково сократить ее имя. – Только не пой больше никому сегодня.

На ее лице мелькнуло удивление, сменившееся ироничной усмешкой, за которой она обычно прятала все то хрупкое и незащищенное, что было в ней, когда рядом был Диего.

– А ты тогда тоже.

– Что – не петь?

Флоренс чуть склонила голову, улыбка дерзкая и грустная одновременно:

– Не смотреть так.

Диего коротко рассмеялся, но в этом смехе было больше благодарности, чем веселья.

– Тебе не кажется, что уже поздно? – спросил он. – Думаю, сегодня мы оба немного... разоблачились.

Она кивнула. Почти вышла в коридор, в свою реальность, но остановилась на пороге. Обернулась вполоборота, нога на границе лифта, пальцы все еще сжимают лацкан его пиджака. Она и не думала возвращать вещь. А он и не думал об этом просить. В ее оливковых глазах не было ни тени фальшивой бодрости, которой люди прикрываются, когда хотят сбежать. В том, как Флоренс смотрела на Диего пряталось тихое признание, скрытое за усталой улыбкой.

– Я все равно спою еще, – призналась она почти шепотом. – Мысленно. Без слов.

– Тогда я буду слушать. Тоже без слов.

Последний долгий взгляд, без каких-либо прикосновений и попыток сократить расстояние, в котором стремительно звучало все невысказанное:

«Я бы осталась, но не сегодня».

«Я бы попросил тебя остаться, но не имею права».

«Ты же знаешь...».

«Я знаю».

Она сделала шаг назад, уходя к себе.

Двери лифта начали закрываться медленно, нехотя, как будто тоже хотели потянуть этот момент для них.

Диего не шевелился. Даже не моргал. Только смотрел в сужающуюся щель, за которой исчезал ее силуэт и его пиджак на ее плечах.

Динь. Двери сомкнулись.

Он остался один в зеркальном пространстве. Потому что знал, что некоторые события лучше не торопить.

Диего нажал кнопку и лифт дернулся – пополз вверх, на его этаж. Он закрыл глаза. В голове все еще звучал ее голос.

«Wise men say... only fools rush in...»

Он усмехнулся. Дурак. Определенно дурак. Но, черт возьми, он бы спел для нее снова, только бы вновь услышать ее «спокойной ночи», прозвучавшее громче любого приглашения.