ЗА КАДРОМ. Lights of Fame.

Персонажи этой истории могут показаться вам смутно знакомыми. Да, на их создание автора вдохновили реальные люди и факты или даже слухи, однако не стоит воспринимать этот роман иначе, как творческий вымысел. Любые совпадения с реальными событиями случайны либо использованы в художественных целях.

Диего закрыл дверь номера и прислонился к ней лбом, позволяя тишине и одиночеству обрушиться на плечи. В ушах все еще звучал звонок лифта, отрезавший его от Флоренс. От ее голоса, ее запаха, от того, как его пиджак сидел на ее плечах – слишком большой, почти нелепый, и до безумия правильный.

Тишина в номерах всегда была одинаковой, где бы он ни находился, – глухой, дорогой, отфильтрованной от всего живого. Ни людей, ни жизни. Только гул кондиционера в жаркие ночи и собственные, слишком громкие мысли.

Он бросил ключ-карту на стол – пластик жалобно шмякнул о деревянную поверхность – и прошел вглубь, не включая свет. Город за панорамным окном светился тысячами огней, холодных и далеких, подобно чужой галактике.

Диего налил себе воды. Просто чтобы занять руки. Бокал показался обжигающе холодным, призывая остудить голову, привести мысли в порядок и вернуть контроль.

Не вышло.

Он сел на край кровати, не разуваясь, не снимая рубашки, и уставился в темноту. Перед глазами все еще стояла Флоренс. Ее платье – черное, чертовски короткое, с ума сводящее. Ее глаза, когда она смотрела на него в лифте.

Диего провел ладонью по лицу, пытаясь стереть эти картинки. Бесполезно. Черт побери. Бесполезно. Они въелись в сетчатку, застряли в памяти, пустили корни.

Он встал, подошел к окну. Ночной Город Ангелов равнодушно стелился перед ним. Миллионы сияющих огней, миллионы жизней и чужих историй. И среди них – его собственная. И он понятия не имел, куда его заведет очередной поворот в жизни.

Что он делает? Что они делают?

Флоренс Лейн всего лишь тридцать. Она – восходящая кинозвезда. Вся жизнь впереди, а такие как он остаются в лучшем случае красивой главой на страницах ее мемуаров. Ему же сорок шесть. Это на два десятка лет больше за плечами, что ей еще предстоит прожить.

Диего усмехнулся собственным мыслям. Когда только он успел превратиться в героя дешевой мелодрамы? В того самого мужчину, который стоит у окна и терзается сомнениями, вместо того чтобы просто радоваться случившемуся?

Но сомнения не отпускали.

Он видел ее на площадке: как она выкладывается, как горит, как ловит каждое замечание режиссера. Флоренс была по-настоящему талантлива, без скидок на возраст и опыт. И больше всего на свете Диего боялся стать тем, кто потушит этот огонь. Кто отвлечет, собьет с пути, заставит выбирать между чувствами и карьерой.

– Черт, – выдохнул он в темноту.

Диего снова провел ладонью по лицу, сделал вдох и почти рассмеялся. Коротко и нервно. Она была везде – в отражении стекла, в тенях ночи, в проклятой песне, что застряла в голове навязчивым эхом.

– Соберись, – сказал он сам себе, хотя внутри все бурлило: смесь адреналина, нежности и животного страха.

Он не был готов чувствовать так сильно, так остро, так беспомощно. Как и не планировал влюбляться. Да он вообще ничего не планировал уже давно. Но когда в последний раз их взгляды встретились всего несколько минут назад, Диего понял, что теряет контроль. И дело было вовсе не в страсти. Вернее, не только в ней.

Стук в дверь прозвучал как выстрел в спину. Сердце пропустило удар, замерло и понеслось вскачь.

Он знал еще до того, как подошел к двери. Еще до того, как взялся за ручку. Он знал, ктостоит по ту сторону.

Диего открыл.

Флоренс стояла в его пиджаке и смотрела на него серьезно, почти сурово.

– Можно войти? – в ее шепоте звенела сама решительность.

Он кивнул, потому что не смог бы произнести ни слова, даже если бы захотел, и отступил. Дверь закрылась за ее спиной мягким щелчком. Ее плечи все еще были напряжены, когда она делала вдох – слишком глубокий для спокойствия. Они стояли друг напротив друга, не приближаясь.

– Ты пришла, потому что... – начал он и осекся.

Потому что что?

Потому что хочет?

Потому что боится?

Или просто это личная доставка его забытой вещи?

В полумраке номера, в свете городских огней из окна, она казалась призраком – прекрасным, невозможным призраком, сотканным из его собственных желаний.

– Я пришла, потому что больше не могу скрывать, – сказала она, делая шаг к нему.

Он не отступил. Отступать было некуда.

– Ты знаешь, что я чувствую, – произнесла она тихо.

Еще один шаг. Остановилась так близко, что он невольно ощутил запах парфюма, тепло ее дыхания, дрожь и ее решимость.

Она была непозволительно близко.

– Фло... – выдохнул он с нескрываемой мольбой в голосе. Он закрыл глаза на секунду, словно собирая последние остатки здравого смысла. Но ее ладонь легла ему на грудь – туда, где сердце колотилось о ребра, как птица о прутья клетки.

И губы их встретились осторожно. Как первый шаг по тонкому льду. Как вопрос. И ответ.

Флоренс сжала его рубашку в пальцах. Он открыл глаза, а руки сами потянулись к ней, легли на талию, притянули ближе. Помимо воли, помимо всех тех стен, которые он выстроил вокруг себя за эти годы. Знакомая ткань скользнула под пальцами – его пиджак все еще на ней, и от этого внутри все переворачивалось.

– Ты точно хочешь этого? – спросил он из уважения.

Она подняла лицо и смотрела прямо на него. А затем усмехнулась той самой дерзкой усмешкой, от которой у него подкашивались колени.

– Это сильнее меня.

Так звучала чистейшая правда.

Флоренс прильнула сильнее, и долгожданный поцелуй в мгновение стал глубже, настойчивее, отчаяннее. В нем смешалось все: недели напряжения, взгляды украдкой, случайные (и не совсем) прикосновения на площадке, его Diamonds, ее босые ноги на сцене, когда исполняла песню Элвиса Пресли.

Диего чувствовал, как рушатся все барьеры. Профессионализм. Возраст. Прошлое. Страхи. Все, что до этого момента держало их на расстоянии, осыпалось пеплом.

Он отстранился первым только чтобы посмотреть на нее. В полумраке номера ее глаза блестели, губы припухли, дыхание сбилось. Она была прекрасна. До дрожи. До потери пульса.

Диего провел пальцами по ее щеке, заправил выбившуюся прядь за ухо, погладил шею, ощущая под пальцами как бьется ее пульс – столь бешено, как и его собственный. А затем притянул к себе резко, с силой, которой сам от себя не ожидал. Им руководила накопленная жажда. Он обнял крепче, словно боялся, что Флоренс посмеет исчезнуть, растворится в лунном свете, оставив его одного снова.

Она выдохнула ему в плечо, когда его губы выцеловывали дорожку от уха до ключиц. Ее неконтролируемый стон, в котором было и облегчение, и желание, и надежда, волной возбуждения прокатился по телу Диего, и он запечатал ее губы новым поцелуем. Голодным. Требовательным. Собственническим.

Руки Диего скользнули под пиджак, коснулись шелка ее чертовски короткого платья, что сводило его с ума весь вечер – и Флоренс выгнулась ему навстречу, теряя остатки контроля. Отстранившись ровно на секунду, она сбросила с себя его пиджак, желая избавиться от платья немедленно, повернулась к нему спиной, намекая на то, чтобы он расстегнул молнию. Но Диего предвидел ее желание, оттого перехватил за запястья, прижав ее к стене всем своим жаждущим телом.

– Despacio, mi corazon (Не спеши, моя дорогая), – прошептал Диего, и кожа Флоренс покрылась мурашками от звучания его акцента. Она уже и забыла, как часто представляла себе, что он будет шептать ей на своем родном языке во время их близости, а от происходящего наяву и вовсе подгибались колени.

Диего медленно коснулся ее бедра, цепляя кончиками пальцев край платья, поднимая тонкую, невесомую ткань выше, и выше. Его дыхание обжигало. Флоренс буквально таяла как мороженое под палящим солнцем. А его томная нежность забирала с собой последние остатки разума.

– Я хочу... хочу тебя, Диего, – шепнула она, облизав губы, отметив про себя как голос перестал ей повиноваться. – Прямо сейчас.

Ох уже этот его хриплый смех у самого уха, закрепленный поцелуем в основании шеи. Табун мурашек очередной волной прошелся по ее телу, взывая к чему-то первобытному, что дремало в ней все эти недели напряжения.

– Tan impaciente (Такая нетерпеливая), – выдохнул он ей в кожу, а испанский прозвучал как самое грязное и самое прекрасное признание одновременно.

Его пальцы продолжали свое медленное путешествие – выше, выше, сантиметр за сантиметром, дразня, сводя с ума, оттягивая неизбежное. Ткань платья собиралась под его ладонью горячей волной, открывая прохладному воздуху номера разгоряченную кожу.

Флоренс выгнулась, на этот раз прижимаясь ягодицами к его бедрам, услышала, как сбилось его дыхание. И она тихо торжествовала, как женщина, которая знает, что делает с мужчиной.

– Диего... – простонала она, когда его губы нашли особое место за ухом, о существовании которого – Флоренс могла поклясться – не подозревала до этого момента.

– Что ты со мной делаешь, – прошептал он, одним движением развернув ее к себе лицом.

Она ахнула. В полумраке его глаза горели темным, глубоким огнем, от которого у нее перехватило дыхание.

– Ты хоть понимаешь, – продолжал он почти беззвучно, – как долго я ждал этого?

Они оба знали правду. С первой их встречи, с первого взгляда, с первого колкого диалога – все бесповоротно вело к этому.

– Я устала ждать, – ответила она, кладя ладони ему на грудь, ощущая как под пальцами бешено колотится сердце. – Давай больше не будем ждать.

Диего наклонился и поцеловал ее нежно, почти благоговейно. Он легко подхватил ее на руки, будто она ничего не весила, и понес к кровати, чувствуя, как ее пальцы властно зарываются в его волосы, как дыхание сбивается в такт его шагам. Опустил ее на кровать, навис сверху, рассматривая, запоминая.

– Eres hermosa (Ты прекрасна), – выдохнул он, не в силах оторвать от нее взгляд. Он принялся расстегивать рубашку, любуясь ею на своих простынях. – Tan jodidamente hermosa(Такая охренительно красивая).

Тихий смех Флоренс искрился счастьем.

– Ни черта не понимаю, что ты говоришь, но звучит сексуально.

– О, поверь, я еще ничего не говорил о твоей сексуальности, mi corazon (моя дорогая). Но я столь часто представлял тебя такой.

– Какой?

– Моей.

Она замерла, а сердце чуть было не выпрыгнуло из груди.

Слово повисло между ними. Такое настоящее, пугающее.

– Диего...

– Я знаю, – перебил он мягко, наконец высвобождаясь из рубашки. – Знаю, что, возможно, не имею права. Но сейчас, когда ты здесь... когда ты смотришь на мня так... я не могу врать.

Флоренс села перед ним на колени, позволяя себе прикасаться к его напряженным мышцам торса бережно, изучающе. Ее пальцы ласково скользили по горячей коже – по груди, по животу – и каждое прикосновение отзывалось в нем дрожью, которую Диего теперь не пытался скрыть.

Она подняла руки выше, коснулась его лица – провела подушечками пальцев по острым скулам, по жесткой линии челюсти, задержалась на ямочке между подбородком и нижней губой. А потом кончик указательного пальца лег на его губы.

– Сегодня я хочу быть твоей, – сказала она, удерживая его взгляд.

В словах не было игры или кокетства. Одна только правда.

Диего смотрел на нее, словно она была единственным источником света в этой комнате. Медленно, не отводя глаз, он поцеловал ее пальцы – каждый по очереди.

– Mi vida (Жизнь моя), – выдохнул он, прижимаясь губами к центру ее ладони.

Флоренс не знала значения его слов. Но интонация, с которой это было сказано, казалось, не требовала перевода.

Его руки нашли молнию на спинке платья. Потайной металлический бегунок скользнул вниз с интимным звуком, уподобляясь последнему вздоху перед погружением. Ткань, прохладным шелком касавшаяся ее кожи весь вечер, вдруг ослабла, поползла вниз, обнажая грудь, талию.

Диего ловил каждое мгновение. То, как расширились ее зрачки. То, как приоткрылись губы, когда он помог платью соскользнуть до ее бедер и замер.

Флоренс сидела перед ним на коленях, подсвеченная бликами городских огней из окна. Она была прекрасна. Не той глянцевой красотой, которую он видел на обложках журналов, а настоящей – без одежды, без игры, без масок.

– Dios mio (Моя Богиня), – благоговейно выдохнул Диего, желая и боясь признать, что не достоин происходящего.

– Ты все еще слишком одет, – заметила она, улыбнувшись.

Он повиновался: безотлагательно стянул штаны и все остальное, не заботясь, куда падает одежда. Единственное, что имело значение, – Флоренс, следившая за каждым его движением.

Как только Диего оказался рядом, ее губы приоткрылись в предвкушении жаждущих поцелуев. Кожа к коже.

– Диего... – прошептала она, запрокидывая голову, когда его поцелуи сползали ниже, медленно, будто у них была вся ночь, вся жизнь, вся вселенная в запасе. Спускался ниже, к ключицам, к холмикам груди, к животу, отмечая каждый сантиметр ее тела как свою территорию.

Она выгибалась под его губами, впивалась пальцами в плечи, поминая Господа, шептала обрывки чего-то бессвязного со смесью английского и того единственного испанского слова, подкинутого ей из подсознания: «Por favor».

Диего поднял голову, встретив ее затуманенный взгляд.

– Por favor, que? (Пожалуйста, что?) – спросил он с той ленивой, дразнящей улыбкой, что сводила ее с ума на площадке.

– Не мучай меня, – полустон-полупросьба.

– Никогда не посмею, – ответил он и вошел в нее одним плавным движением.

Они овладевали друг другом без слов. Так бывает, когда напряжение копилось неделями, когда каждый взгляд был прелюдией, а каждое случайное прикосновение – обещанием чего-то большего.

Диего двигался медленно – мучительно медленно, заставляя ее выгибаться и просить. Он хотел растянуть этот момент. Хотел запомнить каждую секунду, каждый звук, каждую дрожь ее тела.

– Mira lo que me haces, mi vida (Посмотри, что ты со мной делаешь, жизнь моя), – выдохнул он ей в губы, когда она, не выдержав темпа, впилась ногтями в его спину, притягивая ближе, требуя большего.

Флоренс отвечала на его испанский языком собственного тела. Уж он-то не нуждался в переводе. Изгибы, стоны, всхлипы, его имя, сорвавшееся с губ на выдохе, на вдохе, на пике, на грани... Они падали в бездну вместе, и не было страшно, потому что падать было уже некуда. Только друг в друга.

А когда мир обрушился и собрался заново, когда дыхание начало восстанавливаться, а сердце замедляться, Флоренс могла думать только о нежности его рук, ласкающих ее спину. Широкие ладони скользили по позвонкам и пояснице медленно, успокаивающе, как будто Диего боялся, что она исчезнет, стоит ему перестать к ней прикасаться.

Она прижималась крепче, пытаясь цепляться за реальность происходящего, но усталость, смешанная с одурманенностью алкоголем и вспышкой чувств, брала свое. Веки тяжелели с каждой секундой, тело наполнялось приятной истомой, а мысли и вовсе путались, теряя четкость.

– Диего... – пробормотала она в какой-то момент, ощутив, как он снова ложится рядом с ней, накрывая их одеялом. Она не помнила, когда он оставил ее одну в кровати. Не помнила сколько прошло времени. Помнила только его тепло, когда он вернулся.

– Я здесь, – ответил он тихо и поцеловал ее в макушку. – Я никуда не уйду.

Она хотела улыбнуться, но мышцы лица уже не слушались. Все, на что хватило сил сквозь надвигающийся сон, – уткнуться носом ему в плечо и слушать его мерное дыхание. Такое ровное и успокаивающее.

Диего гладил ее по волосам. Накручивал спутанные пряди на палец и отпускал. Расслабленно чертил узоры на ее плече. Бессознательно, заботливо. И думал о том, что никогда в жизни не чувствовал себя таким... цельным.

– О чем ты думаешь? – промычала она тихо, не поднимая головы.

– О том, что я идиот.

Флоренс не смогла пошевелиться, но ее брови все же удивленно дрогнули. Диего почувствовал это микродвижение и рассмеялся мягко, едва слышно.

– Прости?

– Я идиот, – повторил он с улыбкой в голосе. – Потому что столько времени убеждал себя держаться от тебя подальше.

– Ну... теперь ты мой идиот, – промурлыкала она, переворачиваясь на другой бок.

Диего тотчас обнял ее, притянув к себе настолько близко, насколько позволяло тело. Его грудь прижалась к ее спине, рука легла на талию, и он поцеловал ее в затылок, где заканчивались волосы и начиналась нежная кожа.

– На это я согласен, – прошептал он ей в шею.

Они замолчали.

Где-то за окном равнодушно шумел ночной Лос-Анджелес, где-то в отеле хлопнула дверь, где-то жизнь шла своим чередом. Но здесь, в этом номере, в этой постели Флоренс улыбнулась в темноту, уткнувшись щекой в подушку, чувствуя спиной Диего – его тепло, его дыхание, его присутствие.