ЗА КАДРОМ. Lights of Fame.

Каждое утро в павильоне, где проходили съемки «Сердца империи» под руководством Джейсона Мартина, начиналось с гула. Вдоль стен катили тележки по бетонному полу, кто-то разматывал кабели, кондиционеры гудели вполголоса, а под потолком раскаленные прожекторы беспощадно жгли воздух, отчего казалось, что в самом помещении тоже стоит лето.

Жаркое, римское лето.

Диего сидел на троне, пока костюмеры возились с застежками его императорской тоги. Ткань тянула плечи вниз, а ноющая шея просила свободы. Он невольно поймал себя на том, что даже роль величайшего полководца в истории не защищает от банальной усталости.

– Не сутулься, – заметила Лулу, быстро и грациозно поправляя ему макияж. – И постарайся не уснуть!

– Ты не знала, что императоры дремлют с открытыми глазами? – парировал Диего, но, поймав на себе строгий взгляд ассистентки Джейсона, поджал губы и выпрямился.

Флоренс вышла на площадку уже в образе Клодии: золотые заколки, украшающие переплетенные в косы волосы, словно венчали голову короной, открывая тонкую линию шеи. Пурпурную окантовку столы, мягко ниспадавшей складками, подхватывал изящный пояс. На плече сверкала в свете софитов массивная, почти королевская фибула – подарок императора Маркуса в предыдущей сцене, немой свидетель ее вынужденной верности. Но подол скрывал маленькую тайну – мягкие домашние тапочки, в которых она шла на метку на полу, где должна была начинаться следующая сцена.

Диего давно заметил, что к Флоренс постоянно липла суета – будь то гримеры, костюмеры, другие актеры или фотографы и ассистенты. Но едва стоило ей выйти на площадку, как все остальные становились лишь фоном.

Она шла спиной к камере, и Диего был единственным свидетелем ее дружеского, озорного кривляния, пока она приближалась к нему. В том, что она показала ему язык и скосила глаза, не было ничего от Клодии – только Флоренс, настоящая, живая и дразнящая его из-под маски своей героини.

Не нужны были слова – лишь эта улыбка, что служила ему ориентиром на площадке, и тяжесть съемочного дня испарялась, и Диего чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Она заняла позицию, ассистенты забрали тапочки, оставив Флоренс в плетеных сандалиях, и улыбка сменилась выражением кроткой преданности – Клодия была готова к съемке.

– Камера. Мотор. Начали, – сухо отчеканил Джейсон.

Их диалог завязался мгновенно, по сценарию.

Клодия двигалась к тронному сектору – все еще спиной к камере, лицом к Сенату и к самому Императору. В ее походке читался дерзкий вызов в тонком сплетении с изяществом: ни капли страха, шаги четко отмерены, гордая осанка и небрежное касание пальцев фибулы на плече, без капли притворства.

Сенаторы замерли, их шепот стих, словно подхваченный внезапным ветром, пока Клодия поднималась по многочисленным мраморным ступеням.

Маркус сидел неподвижно, сцепив руки на подлокотниках золоченого трона. Лишь легкое движение подбородка, почти незаметное, преднамеренное, выдавало его внимание. Его взгляд скользил по ней холодным, отточенным лезвием полководца и властителя, но в глубине, за маской напускного императорского безразличия, уже тлела искра раздражения, смешанного с любопытством, отчего его дыхание, возможно, замедлялось с каждым ее шагом.

Она остановилась перед ним, склонилась и коснулась губами его кольца с печатью Империи. Такой формальный, почти унизительный жест покорности. Маркус чуть приподнял руку, задержав ее дольше, чем требовал ритуал.

– В этом дворце каждый клянется мне в верности, – заговорил он, вставая с трона и шаг за шагом сужая расстояние между ними. Голос звучал низко, наполненный угрозой. – Но я прекрасно знаю, что те же клятвы продают, как хлеб на рынке.

Клодия подняла голову, открыто встречаясь с его взглядом.

– Я не даю обещаний, – произнесла она отчетливо, – но признаю Вашу власть, Господин.

Маркус сделал еще шаг ближе. Теперь он возвышался над ней на ступенях, изучал каждое движение лица, будто пытался выловить ложь в ее глазах.

– Значит, ты признаешь, что можешь предать?

Клодия слегка наклонила голову, улыбка коснулась губ – слишком тонкая, чтобы ее назвали дерзостью, но достаточная, чтобы Сенат затрепетал от беспокойства.

– Предает не тот, кто меняет сторону, – сказала она, – предает тот, кто боится сделать выбор с самого начала.

Взгляд Клодии был смелее, чем любые слова сенаторов. Она будто говорила ему: «Вот. Смотри. Я ношу твои дары. Я заявляю всем, что отныне ты – мой господин, повелитель моего сердца».

Это льстило императорскому самолюбию: Маркус до сих пор не был удостоен ее визита в покои с той самой ночи, когда их прервали вестью о восстании. Он терпеливо ждал, и вот теперь Клодия предстала перед Сенатом в тунике с окантовкой имперского цвета – той, что дозволено носить лишь императрице. Но и сам Маркус осторожничал. Ее поступки действовали на него так же, как сама Флоренс на Диего: своей открытостью, подлинностью, непохожестью ни на одну женщину, которых он знал прежде.

Сенаторы снова зашумели.

Маркус склонил голову чуть ниже, нависая:

– И какой выбор сделала ты, стоя передо мной?

Она задержала дыхание, провела пальцами по броши на плече – его дар, сияющий в свете факелов на стенах тронного зала.

– Я выбрала роль, которую Вы мне дали, – голос Клодии почти сорвался на шепот. – И сыграю ее лучше, чем кто-либо.

Маркус усмехнулся, и на миг скользнул взглядом по рядам Сената, задержавшись на строгом лице отца императрицы Ливии Августы. В этом мгновении было все: вызов, насмешка и намек на то, что место рядом с ним может занять другая. Он вернул взгляд к Клодии и наклонился так близко, что слова прозвучали только для нее одной:

– Значит ли это, что ты согласна быть моей?

Она выпрямилась, без тени прежнего, присущего ей страха, словно нарочито подчеркивая, что ее значение для него уже начинает перевешивать титул той, что все еще носит регалии императорской супруги.

– Мое сердце бьется там, где я выбрала быть. И если ты слышишь его сейчас, Великий Император, значит – оно твое.

Маркус задержал дыхание, будто проверяя ее ответ на вкус, словно хотел уловить возможную ноту яда в сладострастных словах. Его взгляд медленно, мучительно для нее, скользнул вниз – к линии ключиц, к ритмичному подъему груди под туникой, где сердце билось так открыто, что казалось, весь Сенат может услышать его.

– Сердце всегда предает первым, – прошептал он, и слова его прозвучали как приговор.

Клодия с вызовом качнула подбородком.

– Забрать можно золото, землю, даже сам трон. Но не сердце.

– А еще можно забрать свободу, – он усмехнулся уголком губ, едва заметно для остальных.

– Свобода ничего не стоит, если ее не с кем разделить.

Мгновение тянулось, и Сенат вокруг них постепенно затих. Диего и Флоренс играли так, что воздух тронного зала был накален до предела, и камера ловила не только реплики, но и невидимую дуэль – власть против дерзости, контроль против желания.

Оператор Гейб притих за камерой, прижавшись лицом к окуляру, почти не дыша. Он точно знал, когда в кадре возникает жизнь.

– Стоп. Снято, – глухо произнес Джейсон.

Шум вернулся в тот же миг. Гафер[1] что-то скомандовал осветителям и те устремились к лестницам, кто-то покатил тележку с камерой, и та скрипнула на стыке пола. Лулу уже подбежала к Флоренс с кистью и спреем. Привычная съемочная рутина вновь поглотила их, возвращая Диего и Флоренс от мира сцены к миру за кадром.

Следующий эпизод переснимали несколько раз. Первая попытка сорвалась потому, что кто-то из массовки чихнул в шлеме, а звук ударился о фанерные стены. Смех прошел по рядам, не удержался даже режиссер.

Второй дубль накрыло шипением микрофона-пушки над Флоренс. Звукорежиссер поменял передатчик, проверили частоты и продолжили снимать снова.

Во время третьего дубля перегрелся один из главных прожекторов и с треском погас, будто в него кто намеренно целился из рогатки. На площадке мгновенно стало темнее, как в театре, когда требуется перестановка реквизита на сцене. Гейб снова чертыхнулся и поехал тележкой назад, а долли[2] в очередной раз заскрипела на стыке рельс.

– Господи, дайте мне один нормальный кадр! – не удержался оператор. – Трек почистить! И кто положил гаф[3] на шов, черт вас раздери!

Ассистенты оператора молча подняли рельс и подложили клин. Все это происходило быстро, с той точной суетой, которую зритель никогда не увидит по ту сторону экрана.

Флоренс наклонилась к Диего, пока техники в очередной раз носились вокруг.

– Есть идея для жертвоприношения, – прошептала она. – Твоя старая пара обуви могла бы задобрить богов света.

Он едва сдерживал смех, что рвался наружу сквозь маску императорской суровости.

На четвертом дубле сцена наконец сложилась. Почти. Рука Клодии коснулась Маркуса на секунду раньше предписанного текста, что выглядело слишком естественно, но Джейсон молча подмигнул оператору: «Не режь, вдруг пригодится». Даже Виктория, обычно беспристрастно следившая за процессом, будучи вездесущими глазами и ушами режиссера, смотрела на них слишком долго.

Объявили о смене плана.

Марианна, скрип-супервайзер, прошлась вдоль мониторов с распечаткой раскадровок и карандашом:

– Заколка в волосах у Клодии переходит на левую. Нужно вернуть на правую. Рука Маркуса во втором тексте лежит на подлокотнике, не меняем.

Гримеры поправили прическу Флоренс, свет аккуратно сдвинули по просьбе Гейба. Камера на этот раз пошла по рельсам мягко, плывя подобно лодке по воде.

В образовавшейся паузе Диего присел на край трона. Ассистент вернул ему телефон, чтобы он ответил на сообщение младшей сестренки, но ничего более. Диего не хотел проверять, есть ли новые лайки на том фото с кроссовками. Чем меньше он смотрел на экран, тем яснее слышал свое сердце.

– Готовим следующий блок, – объявила всем Виктория. – Императрица на площадку.

Анабель появилась тихо, как будто была здесь всегда. Костюм ее сиял золотой нитью, расшитой по всему алому окаймлению тоги, струившейся по фигуре подобно застывшему пламени. Тонкие лепестки короны блестели на идеально уложенных волосах. Она дружески скользнула рукой по плечу Джейсона, проходя мимо, а затем остановила взгляд на Диего.

– Доброе утро, мой Император, – произнесла она, занимая свою метку с легкостью, выдававшей годы опыта.

– Вообще-то, по ощущениям мы уже ближе к вечеру, – устало парировал Диего.

– Тем более не зевай, – усмехнулась Анабель, и в тот же миг Диего не смог сдержать широкий зевок. Они рассмеялась одновременно, несмотря на напряженную атмосферу съемок.

Следующая сцена требовала игры во власть и силу. Ливия Августа в исполнении Анабель произносила каждую реплику с точностью, будто взвешивала их на ладони, прежде чем отпустить. Ее голос обладал той магией, что приковывает зрителей к экранам уже много лет.

Камера перешла на крупный план Анабель. Лулу мгновенно поправила пудру на переносице актрисы, осветители мягко перенастроили свет, и камера прижалась ближе, снимая связки и тонкие переходы. Попросили убрать лишних людей с периметра. Императрица замерла в паузе без слов.

– Стоп. Есть. Идем дальше, – прозвучала команда Джейсона и павильон ожил вновь.

Клодия по сценарию должна была стоять чуть в стороне, но, даже оказавшись в тени величественной Ливии, она приковывала к себе внимание их общего на двоих повелителя.

– Интересно, – обернулась к ней Анабель после дубля, – я чувствую тебя соперницей, даже когда ты молчишь.

– Я умею молчать лучше всех, если того требует сцена.

Однако хаос съемочного дня лишь нарастал: у одного из статистов прямо отлетела пуговица и покатилась под камеру, микрофон рухнул в кадр, чудесным образом не задев головы актеров. Все зашумели, кто-то ругнулся, кто-то смеялся. Все смешалось в единый коктейль усталости. Они снова возвращались к меткам, снова пытались поймать баланс между ролями и собой.

Финальные дубли сняли после захода солнца. Площадка опустела и команда, долгое время работая как одно целое, рассыпалась на привычные маршруты: гримеры вытирали пот с висков актеров, костюмеры собирали разбросанные детали костюмов и реквизит, осветители гасили прожекторы один за другим. Гейб заботливо накрыл камеру черным бархатом, словно укладывая спать птицу, утомившуюся от долгого полета.

Диего с облегчением выдохнул, отстегивая пурпурную тогу, и снял корону из позолоченных лавровых веток, на мгновение закрыв глаза.

– Императоры не должны слишком долго сидеть на троне, – зазвучал веселый голос Флоренс за его спиной. – Тем более, когда в трейлере их ждут чудо-кроссовки.

Он усмехнулся, чуть кивнув:

– Они покорно ждут своего часа. Если меня когда-нибудь номинируют, то приду на красную дорожку именно в них.

– Прямо угроза? Я хочу на это посмотреть! Завтра же напишу в киноакадемию! – Она неприкрыто рассмеялась. – Я буду рядом, с телефоном, готовая снимать репортаж прямо с ковровой дорожки.

– Тебе не захочется стоять рядом со мной. Мне бы не хотелось, чтобы ты оказалась в их тени, – шутил Диего.

Флоренс куталась в махровый халат поверх костюма Клодии, весело смеясь над его шутками. Диего собирался что-то добавить, но вдруг позади него раздался голос его помощника.

– Есть минутка? – Лука Соренти всегда говорил негромко. – Подтвердили выезд. Завтра техники уезжают первыми, ты с дублерами и каскадерами – послезавтра. Сборы в пустыне в 4:30, рассвет в 6:02. Два дня плотного графика. Сцены боев, массовка. Придется работать с рассвета до темноты. По воде усиленный режим, медики также будут на площадке весь день. Тебе вечером дадут прогон по хореографии, сегодня в семь. Есть вопросы?

– Никаких. Спасибо, – Диего благодарно хлопнул Луку по плечу, улыбнулся и отпустил его.

Он повернулся к Флоренс, которая все еще стояла рядом. В руках у нее уже был стакан привычного смузи, и она заговорила первой, заметно тише, чем прежде:

– Не забудь воду и солнцезащитный крем.

– Буду примерным императором, – ответил он с усмешкой, как умел только Диего Паскаль.

– И кроссовки возьми, – добавила она шутливо, зная, что теперь это их секретная тема для подколок.

Они оба засмеялись, и в смехе было слишком много легкости для конца рабочего дня. Но уже спустя минуту, когда Флоренс вернулась к себе в трейлер и осталась одна, ее улыбка растаяла. Она глядела на свой зеленый напиток из авокадо, яблока и киви, затем на свое отражение в узком зеркале и вдруг почувствовала, что его взгляд все еще стоит перед ее глазами.

«Просто коллега. Просто друг», – повторила Флоренс мысленно.

Где-то за стенами павильона шумел ночной Лос-Анджелес, подобный океану с его бурлящими в лунном свете волнами, но внутри нее звучал только смех Диего Паскаля. Теплый, бархатный, бесподобный до приятных мурашек. Он звучал в ней, как эхо, повторяясь снова и снова, становясь все яснее и четче, все ближе – такой же реальный как биение ее собственного сердца.

_________________

[1] Руководитель отдела освещения на киносъемочной площадке, отвечающий за безопасную установку и настройку осветительного оборудования. Он тесно сотрудничает с оператором-постановщиком.

[2] Операторская тележка с укрепленным на ней киносъемочным аппаратом или телевизионной камерой, предназначенная для съемки с движения и придания выразительности изображению. Название «Долли», как и производное от него слово «дольщик», обозначающее профессию, происходит от голливудского названия операторской тележки Dolly. Кроме камеры, грузоподъемность тележки обычно позволяет нести оператора, а иногда и его ассистента, для которых предусматриваются легкие сиденья.

[3] (проф., жаргон) Рабочий инструмент осветителя и оператора-постановщика, представляющий из себя длинный телескопический шест с вращающейся рукояткой и наконечником-крючком, похожим на багор. Используется для ручного позиционирования осветительных приборов при постановке света.