Тепло, родившееся подо льдом

Утро встретило их не жарой, а ласковым ветерком, несущим запах нагретой солнцем травы и далеких луговых цветов. На плацу перед конюшнями нетерпеливо переминались с ноги на ногу два коня: вороной жеребец Траина, Арес, мощный и гордый, словно его хозяин, и гнедая кобыла Джейн, Ирида, названная в честь радуги за свой игривый, но добронравный нрав. Траин помогал Джейн оседлать Ириду – его руки, привыкшие к военной сноровке, застегивали подпруги с уверенной нежностью, проверяя стремена. Когда его пальцы коснулись ее лодыжки, поправляя положение, в его глазах не было прежней настороженности, лишь спокойное внимание. 

– Готова? – спросил он, подавая ей поводья. Солнце играло в его темных волосах, собранных на затылке, подчеркивая резкие черты лица, смягченные непривычным выражением покоя. 

– Всегда, – улыбнулась Джейн, легко вскидываясь в седло. Чувство свободы, знакомое с детства, но забытое за стенами Лейстер-Холла, наполнило ее. 

Они выехали за ворота поместья. Сначала шагом, мимо аккуратных пастбищ, где паслись тучные коровы с гербом Лейстеров на боках. Потом, когда дорога пошла вширь по бескрайнему золотисто-зеленому полю, Траин слегка пришпорил Ареса. Джейн последовала его примеру. Ветер засвистел в ушах, стучал по лицу гривой Ириды, смывая остатки утренней прохлады. Земля гудела под копытами. Они неслись, почти не касаясь стремян, два темных силуэта на фоне бескрайнего летнего неба. Джейн крикнула от восторга, и Траин обернулся – его улыбка, редкая и ослепительная, была ответом. В этом беге была их общая душа – дерзкая, свободная, наконец-то отпустившая оковы. 

За полем дорога сузилась, нырнув под сень древнего дубового леса – Дремучего Кряжа, как называли его местные. Воздух стал влажным, прохладным, пропитанным запахом мха, прелой листвы и вековой древесины. Солнечные лучи пробивались сквозь плотный полог листьев, рисуя на земле золотистые кружева. Они сбавили ход, лошади шли шагом, осторожно ступая по корням. Птицы пели хором, нарушая лесную тишину. 

– Эти дубы, – Траин указал на исполинское дерево с раскидистыми, как руки великана, ветвями, – помнят еще моего прадеда. Он посадил аллею к въезду в поместье. А этот... – он коснулся рукой шершавого ствола, мимо которого проезжали, – был свидетелем моей первой попытки сбежать из дома. Мне было семь. Думал, мир кончается за лесом. 

– И что же ты нашел? – спросила Джейн, улыбаясь. 

– Стадо овец пастуха Доббса и его свирепую собаку, – ответил Траин с гримасой, но в глазах светилась теплая усмешка. – Вернулся домой голодный и в репьях. Отец смеялся. 

Джейн рассмеялась. Ей нравился этот новый Траин – способный на легкие воспоминания, не отравленные горечью. Лес, казалось, хранил его детство, и он делился им с ней, как драгоценностью. 

Дорога вывела их к опушке, и перед ними раскинулась Хартсвуд – небольшая деревушка, приютившаяся на берегу тихой речушки. Домики из серого камня с соломенными крышами, дымок из труб, кудахтанье кур, детский смех. Это были его люди. Его ответственность. 

Когда их заметили, жизнь в деревне замерла на мгновение. Потом мужики сняли шапки, женщины сделали реверансы, дети застыли, разинув рты. «Сер Траин! Миледи!» – раздались приветствия. Траин не ускорял шаг, он ехал медленно, кивая в ответ, останавливаясь, чтобы спросить у седого старика о ремонте крыши, у молодой женщины с младенцем на руках – о здоровье ребенка. Его голос был ровным, но не холодным. Он слушал. Он *видел* их. Джейн наблюдала, как лица людей светлеют при его внимании. Он не был для них лишь грозным призраком из Большого Дома. Он был лордом, который знал их нужды. 

У кузницы они спешились. Кузнец, могучий мужчина с лицом, почерневшим от дыма, вытер руки о фартук. 

– Ковка у Гнедка держится, сэр? – спросил Траин, похлопывая могучего першерона, стоявшего у наковальни. 

– Крепче скалы, сэр! Спасибо, что направили своего коновала! – Кузнец улыбнулся широко, оглядывая Джейн с нескрываемым любопытством и одобрением. – Красивая пара выходит, сэр, с миледи-то. Дай Бог вам счастья! 

Траин лишь кивнул, но Джейн увидела, как легкий румянец тронул его скулы. Он бросил кузнецу монету за работу, которую не заказывал, просто чтобы поддержать. Они поехали дальше, сопровождаемые добрыми взглядами. 

Обратный путь лежал вдоль реки, к небольшому озеру на территории поместья, тому самому, что видели с водопада. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в розовое и золотое. Они спешились, отпустили лошадей щипать сочную траву у воды, и сели на большой плоский камень у самой кромки. Тишина была полной, нарушаемой лишь плеском рыбы, да криком одинокой чайки. 

Джейн смотрела на воду, на отражение заката и их двух силуэтов, сидящих рядом. Она чувствовала тепло его плеча, слышала его ровное дыхание. Мир был невероятно прекрасен и умиротворен. И этот мир они построили вместе. 

– Джейн, – его голос прозвучал тихо, но в тишине озера он был как удар колокола. Она обернулась. Он смотрел не на воду, а на нее. В его глазах – синем и голубом – горел такой интенсивный свет, такая глубина чувства, что у нее перехватило дыхание. Он взял ее руку. Его пальцы, сильные и шершавые, сомкнулись вокруг ее ладони с нежностью, которая все еще казалась ему чудесной. 

– Все эти месяцы... – он начал, и голос его слегка дрогнул, но не от неуверенности, а от силы переполнявших его эмоций. – Я пытался отгородиться. От тебя. От мира. От самой возможности... чувствовать. Потому что чувствовать – это больно. Потому что я боялся потерять снова. Боялся, что не выдержу. – Он поднес ее руку к своим губам, коснулся костяшками ее пальцев. Поцелуй был легким, но обжигающим. – Ты ворвалась в мою крепость, Джейн. Не с топором, а с терпением. С музыкой. С поцелуем на старом шраме... – Его свободная рука непроизвольно коснулась виска. – Ты показала мне, что за стенами – не только боль. Что там – рассветы над парком. Дорога к водопаду. Тишина библиотеки... Ты. 

Он замолчал, глотая воздух, его глаза блестели влагой в лучах заката. Он смотрел на нее так, словно видел впервые и навсегда. 

– Я не умею говорить красиво. Я солдат. Но я знаю одно. Ярче солнца над этим озером, сильнее грохота водопада, дороже всех земель Лейстера... – Он сжал ее руку крепче, вкладывая в слова всю свою суровую, выстраданную искренность. – **Ты, Джейн. Я люблю тебя. Бесконечно. Неистово. Так, что это пугает. Так, что я готов снести все стены мира, лишь бы ты была рядом.** 

Слова повисли в воздухе, наполненные тишиной озера и гулким биением ее сердца. Это не был поэтический сонет. Это была присяга. Клятва воина, отдавшего сердце раз и навсегда. 

Слезы покатились по щекам Джейн, но это были слезы чистой, ослепительной радости. Она не сдержала рыданий, смеха, счастья, вырвавшегося наружу. Она бросилась к нему, обвив руками его шею, прижимаясь к его груди, чувствуя, как его сильные руки обхватили ее, прижимая к себе так крепко, словно боялись, что это сон. 

– Траин, – прошептала она сквозь слезы, целуя его висок, щеку, уголок губ. – Мой ледяной капитан. Мой любящий, бесстрашный муж. Я люблю тебя. С первого взгляда, от которого мне стало холодно. С первого слова, которого не было. Я люблю тебя за твои стены и за то, что ты позволил мне их разрушить. За твою боль и за твою нежность. За этот путь, который мы прошли. За эти слова, которые я ждала... 

Он не ответил словами. Он нашел ее губы своими. Поцелуй был не таким, как их первый неловкий танец. Не таким, как поцелуй шрама. Это было пламя. Дикое, всепоглощающее, долгожданное признание всего, что копилось месяцами. В нем были и нежность, и страсть, и благодарность, и обещание. Обещание будущего без стен. Будущего, где они были едины. 

Они сидели у озера, обнявшись, пока последний луч солнца не скрылся за горизонтом, окрасив небо в багрянец. Лошади мирно щипали траву. Над водой сгущались сумерки. А в их сердцах, наконец сказавших главные слова, светило свое, вечное солнце. Любви, выстраданной, выкованной в испытаниях, и оттого – нерушимой. 
**Конец Главы Шестнадцатой**