Тепло, родившееся подо льдом

Дорога к водопаду вилась вверх по старой тропе, пробитой еще дедами Траина меж замшелых валунов и корней вековых дубов. Воздух после дождя был хрустально-чистым, пахнущим хвоей, влажной землей и чем-то неуловимо диким. Солнце, пробиваясь сквозь еще тяжелую листву, бросало на землю золотисто-зеленые блики. Тропа была трудной – местами скользкой от глины, местами заваленной упавшими ветками. Траин шел чуть впереди, его сильная рука то и дело протягивалась назад, чтобы поддержать Джейн на крутом подъеме или помочь перешагнуть через ручей, бурлящий дождевой водой. Его прикосновения были уже не просто жестом помощи – они были якорями, связующими нитями в этом восхождении. Он молча указывал тростью на скользкий камень, на особенно крутой поворот, его взгляд, полный немой заботы, постоянно возвращался к ней. Джейн шла, чувствуя жар в мышцах, но и странную легкость на душе. Каждый его взгляд, каждое прикосновение говорили громче слов: *"Я здесь. Я с тобой. Ты в безопасности."* 

– Почти пришли, – его голос, немного хриплый от непривычной нагрузки, прозвучал, когда тропа вывела их на каменистый уступ. – Смотри. 

Джейн замерла, забыв об усталости. Перед ними открывалась панорама, от которой захватило дух. Река, разбухшая от ливня, с грохотом низвергалась с высоты в два человеческих роста в изумрудную чашу, окруженную черными, отполированными водой скалами. Мириады брызг висели в воздухе радужным туманом. За водопадом, сквозь пелену влаги, просматривалась вся их долина – ковер изумрудных лугов, темных лесных массивов, серебристых лент рек и далеких крыш ферм, утопающих в зелени. Солнце, клонящееся к закату, окрашивало все в теплые, медовые тона. 

– Это... неописуемо, – прошептала Джейн, подходя к самому краю уступа (он осторожно взял ее за локоть). 

– Да, – согласился Траин просто. Он стоял рядом, его профиль был обращен к долине. Ветер с водопада трепал его черные волосы, выбившиеся из небрежного хвоста. – Здесь... здесь я бывал в детстве. Когда мир был проще. До... – он не закончил, но Джейн поняла. До потерь. До льда. 

– Он все еще здесь, – сказала она тихо, глядя не на долину, а на него. На резкую линию скулы, на знакомый шрам на виске, на отражение водной мощи в его разноцветных глазах. – Мир. Простой и прекрасный. Он просто ждал, пока ты снова посмотришь на него. 

Он обернулся к ней. Капли влаги блестели на его ресницах. В его взгляде не было привычной глубинной печали. Было спокойное, умиротворенное признание. 

– Возможно, – произнес он, и в этом слове не было сомнения. Была благодарность. За то, что она заставила его снова посмотреть. 

Они молчали, слушая грохот воды, чувствуя прохладу брызг на коже, наблюдая, как последние лучи солнца золотят вершины дальних холмов. В этом грохоте была своя тишина. Своя гармония. Их гармония. 

* * * 

Ночь опустилась на Лейстер-Холл мягко, укутав парк бархатным мраком. В восточном крыле, в спальне Джейн, царила непривычная атмосфера. Не тревоги или неловкости, а... ожидания. Траин стоял у окна, глядя в темноту, его силуэт был напряжен, как у дикого зверя на новой территории. Он принял ее приглашение остаться здесь, в ее пространстве, не в кабинете на диване. Но старые привычки, стены страха, все еще давили. 

Джейн подошла к кровати – широкой, с высоким изголовьем из темного дерева. Она сняла теплый пеньюар, оставаясь в простой ночной сорочке. Сердце колотилось, но не от страха. От решимости. От желания сломать последний барьер. 

– Траин, – ее голос прозвучал тихо, но уверенно в тишине комнаты. Он обернулся. Свечи освещали его лицо, выдавая напряжение в сжатых челюстях. – Ты можешь... обнять меня? Перед сном? Просто... чтобы не было так одиноко. 

Она видела, как он замер. Как его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а потом медленно разжались. Как в его глазах – синем и голубом – мелькнула привычная тень страха перед близостью, перед возможностью снова ранить или быть раненым. Но поверх страха – сильнее страха – поднялось что-то иное. Жажда. Потребность в том тепле, которое она предлагала. В том доверии, которое они выстрадали. 

Он сделал шаг. Потом еще один. Подошел к кровати. Его движения были скованными, как у человека, идущего по тонкому льду. Он сел на край, пружины слегка прогнулись под его весом. Джейн легла, отодвинувшись к стене, оставляя ему место. Она смотрела на него, ее глаза в полумраке были огромными, открытыми. 

Он лег рядом. Жестко. Некомфортно. Между ними оставалось пространство, ощутимое, как пропасть. Он лежал на спине, уставившись в балдахин, его дыхание было чуть учащенным. 

– Я... я не знаю, как, – прошептал он хрипло, и в этом признании была уязвимость, которая тронула Джейн сильнее любых уверенных слов. 

– Просто... повернись ко мне, – попросила она мягко. – И положи руку... вот так. 

Она осторожно взяла его руку – ту самую, сильную, со шрамами на костяшках от камня, с повязкой, уже снятой. Направила ее себе на талию. Его пальцы сначала оставались деревянными, неживыми. Потом, очень медленно, очень осторожно, они сомкнулись. Не сжимая. Просто... легли. Тепло его ладони просочилось сквозь тонкую ткань сорочки. 

– Так? – спросил он, его голос был чуть выше обычного. 

– Так, – прошептала Джейн, чувствуя, как что-то огромное и теплое распирает ее грудь. Она придвинулась чуть ближе, чувствуя тепло его тела сквозь одежду. Его рука на ее талии не отдернулась. Она сжалась чуть сильнее, почти незаметно. 

Он лежал неподвижно, но напряжение постепенно уходило из его тела. Его дыхание выравнивалось, становилось глубже, спокойнее. Джейн слышала его сердцебиение – сначала учащенное, потом все более размеренное. Он смотрел не в балдахин, а на ее профиль в полумраке. Его взгляд был не испытующим, а... изучающим. Привыкающим. 

Ее рука, лежавшая между ними, поднялась. Медленно. Давая ему время. Ее пальцы коснулись его виска. Там, где начинался тот самый шрам – длинный, белесый, впалый след давней боли, давнего сражения. Он вздрогнул всем телом при прикосновении, но не отстранился. Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то дикое, первобытное – память о боли, о насилии, что оставило этот шрам. 

– Не бойся, – прошептала Джейн, ее пальцы нежно скользнули вдоль шрама. Она чувствовала подушечками неровности кожи, жесткость старой ткани. Она чувствовала его напряжение, его готовность бежать. Но она не убирала руку. 

И тогда она наклонилась. Медленно. Не сводя с него глаз. Ее губы коснулись шрама на его виске. Легко. Нежно. Как прикосновение бабочки. Как благословение. Как исцеление. 

– Ты не один, – прошептала она в его кожу. – И твои шрамы... они часть тебя. Часть истории, которая привела тебя сюда. Ко мне. 

Он замер. Казалось, он перестал дышать. Его тело под ее рукой стало абсолютно неподвижным. Потом из его горла вырвался сдавленный звук – не стон, не рык, а что-то среднее между облегчением и рыданием. Его рука на ее талии внезапно сжалась, притягивая ее ближе, почти прижимая к себе. Не грубо. Отчаянно. Его лицо уткнулось в ее волосы на макушке. Она почувствовала горячую влагу на своей коже – слезы, тихие и беззвучные. 

Он не говорил. Он просто держал ее, дрожа, как осиновый лист на ветру, его дыхание было горячим и прерывистым в ее волосах. Он держался за нее, как за спасительную соломину в бушующем море старой, наконец-то нашедшей выход боли. Этот поцелуй шрама... он сломал что-то последнее внутри него. Какую-то плотину. 

Джейн обняла его в ответ. Ее руки скользнули по его мощной спине, ощущая напряжение мышц, биение сердца. Она не утешала словами. Она просто была рядом. Держала. Давала ему выплакать те слезы, которые он копил годами. Слезы не только за Агату и Эдди. Слезы за себя. За запертого в ледяной крепости мальчика. За солдата, носившего доспехи слишком долго. 

Постепенно его дрожь утихла. Дыхание стало ровным, глубоким. Его хватка ослабла, но рука осталась на ее талии. Его лицо все еще было скрыто в ее волосах, но напряжение сменилось тяжелой, исчерпывающей усталостью. Мирной усталостью. 

– Спасибо, – прошептал он так тихо, что она скорее почувствовала вибрацию слова на своей коже, чем услышала. 

Она не ответила. Она лишь прижалась к нему чуть сильнее. Они лежали так, сплетенные в темноте, слушая тиканье старинных часов в углу и далекий крик совы в парке. Его дыхание становилось все глубже, все медленнее. Его тело полностью расслабилось, доверчиво отдавшись сну и ее защите. Его рука лежала на ней – не как владение, а как знак принадлежности. Принадлежности к этому моменту. К этой тишине. К ней. 

Джейн не спала. Она чувствовала вес его головы на своей груди, тепло его тела, ритм его сердца, синхронизирующийся с ее собственным. Она смотрела в темноту, и на ее губах играла тихая, счастливая улыбка. Ледяная крепость пала. Не под натиском штурма, а под теплом доверия, под нежностью поцелуя на старом шраме. Они перешли последнюю черту. Они были не просто вместе. Они были едины. В тишине. В доверии. В любви, которая наконец обрела свое имя, прозвучав не в словах, а в биении двух сердец в ночной темноте. 
**Конец Главы Пятнадцатой**