Тепло, родившееся подо льдом

Холод. Но уже не тот, пронизывающий, безнадежный холод каменных стен и ледяных взглядов, что встречал Джейн Кеннет, ставшую леди Лейстер, пять долгих зим назад. Этот ноябрьский холод был иным – свежим, бодрящим, пахнущим дымком из труб, прелой листвой и предвкушением первого снега. За окном библиотеки Лейстер-Холла бушевал ветер, гоняя по небу рваные серые тучи и срывая последние багряные листья с вековых дубов. Но внутри царило тепло – не только от пышущего жаром камина, в котором весело потрескивали дубовые поленья, но и от того уюта, что поселился в этих древних стенах, пропитав каждый камень, каждую скрипучую половицу.

Джейн стояла у высокого готического окна, прижимая к груди маленький, теплый сверток. В её руках, ловких и нежных, спала их дочь – маленькая Элеонора Агата Лейстер, всего три месяца от роду. Темные, как у матери, ресницы девочки лежали на пухлых, розовых щеках, а крошечный ротик чмокал во сне. Джейн смотрела не на замерзающий парк, а на это чудо в кружевном одеянии, и в её голубых глазах, таких же ясных и выразительных, как прежде, светилось глубокое, тихое счастье. Счастье, выстраданное, выкованное в бурях непонимания и выпестованное в тишине доверия.

*Пять лет.* Казалось, целая жизнь уместилась в эти годы. Жизнь, начавшаяся в ледяной пустыне брака по расчету и расцветшая пышным садом настоящей любви. Она вспомнила тот первый ужасающе одинокий вечер у этого окна, ледяной взгляд Траина, его молчание, резавшее острее ножа. Вспомнила бал, взрыв его ревности, мучительную ночь исповеди в каменной келье... и тот хрупкий рассвет, когда он впервые не оттолкнул её руку. Как же далеко они ушли с тех пор!

Дверь библиотеки открылась с тихим скрипом. В проеме, сметая с широких плеч капельки ноябрьского дождя и прихваченные ветром листья, возник Траин. Он был в просторном дорожном плаще поверх темно-зеленого сюртука, высокие сапоги забрызганы грязью. Его черные волосы, с еще более заметной благородной проседью у висков, были растрепаны ветром. В руках он держал не саблю, а охапку поздних, темно-бордовых роз, укрытых от непогоды вощеной бумагой. Его разноцветные глаза – один, ярко-синий, как бездонное небо, другой, холодный голубой, как осколок арктического льда – мгновенно нашли Джейн и ребенка у окна. И в них не было ни тени прежней ледяной отстраненности. Было тепло. Было облегчение вернувшегося домой путника. Была безмерная нежность.

– Я вернулся, – произнес он тихо, его низкий, бархатистый голос, ставший за годы родным и бесконечно дорогим, заполнил тишину библиотеки. Он сбросил плащ на ближайшее кресло, не выпуская роз. – Ветер на перевале... настоящий демон. Арес чуть не сбросил меня в канаву, гордый чертяка. Но вот они, – он приблизился, протягивая цветы. – Последние. Из оранжереи Олдриджа. Старик клялся, что они выдержат дорогу. Выдержали.

Джейн улыбнулась, принимая розы. Их аромат, густой и сладкий, смешался с запахом старых книг и дыма. Элеонора сладко посапывала, не просыпаясь.
– Они великолепны, – прошептала Джейн, касаясь пальцем бархатистого лепестка. – Как маленькие кусочки лета посреди ноября. Спасибо. И... добро пожаловать домой, капитан. – Её взгляд скользнул по его забрызганным сапогам. – Надеюсь, ты не слишком промок, фехтуя с ветром?

Траин фыркнул, коротко и по-домашнему. Он подошел ближе, заглянул в кружевное гнездышко на руках жены. Его огромная, шершавая рука, знавшая тяжесть сабли и нежность прикосновения к её щеке, нежно коснулась крошечной щечки дочери.
– Она спит, как ангел, – пробормотал он, и в его голосе звучало почтительное изумление, как всегда, когда он смотрел на их ребенка. – Ни капли не похоже, что её отец только что вел кавалерийскую атаку против стихии. – Он поднял взгляд на Джейн. – А ты? Не утомила тебя маленькая леди?

– Нисколько, – ответила Джейн, качая дочь на руках. – Мы с Норой прекрасно провели время. Читали Шекспира. Вернее, я читала, а она слушала. Хотя больше увлекалась тенями от камина на потолке. И ждала папу.

Траин наклонился, его губы коснулись сначала лба Джейн, потом – нежно, как перышко, – макушки спящей дочери. Его дыхание смешалось с её дыханием, знакомый запах кожи, дождя и чего-то неуловимо *его* наполнил её лёгкие. Этот простой жест – поцелуй в макушку – был их тайным знаком, их немой клятвой, выросшей из тех ночей, когда он учился принимать нежность.

– Где Эдвард? – спросил Траин, отходя к камину, чтобы согреть озябшие руки. Его двухлетний сын, Эдвард Бенедикт Лейстер, был вечным двигателем, источником неиссякаемой энергии и восторга, заполнявшим дом смехом и топотом маленьких ног.

– Уснул после обеда, наконец-то, – улыбнулась Джейн. – Миссис Ноттинг читала ему сказки. Он требовал про «рыцаря и дракона» раз двадцать. Кажется, дракон победил в сотый раз. – Она кивнула на письмо, лежавшее на столе рядом с глобусом. – Пришло письмо от Дафни. Из Лондона.

Траин поднял бровь, подходя к столу. Письма Дафни Кеннет, теперь уже миссис Дафни Уэверли, счастливо вышедшей замуж за молодого викария год назад, были всегда событием. Полные восторгов, сплетен и бесконечных восклицательных знаков.
– И что пишет наша неугомонная сестра? – спросил он, разворачивая лист, испещренный размашистым почерком.

Джейн наблюдала, как его лицо, обычно сосредоточенное или спокойное, озарялось редкой, почти мальчишеской усмешкой, когда он читал. Дафни обладала даром развеивать любую тень.

– Ага! – воскликнул он наконец, негромко, чтобы не разбудить Нору. – Поздравления снова. И... слухи. – Он бросил на Джейн лукавый взгляд. – Капитан Эдмунд Вентворт, оказывается, в отчаянии. Его новая пассия, некая леди Сильвия, оказалась страстной поклонницей... моего гетерохромического взгляда. Постоянно сравнивает его глаза с моими, к невыгодному для него, естественно, исходу. Говорят, он грозится вызвать меня на дуэль за «кражу его женского внимания через аномалию пигментации».

Джейн рассмеялась, тихим, переливчатым смехом, от которого Элеонора слабо пошевелилась во сне.
– Бедный Эдмунд! – воскликнула она, качая дочь. – Так и не простил тебе твоих «магических» глаз и моего предпочтения «мрачного типа». Надеюсь, леди Сильвия одумается. Или ты возьмешь уроки фехтования? На всякий случай?

Траин фыркнул снова, складывая письмо.
– Думаю, моя репутация «ледяного капитана» и без фехтования достаточно охладит его пыл. Пусть дерется с ветряными мельницами. Или со своей ревностью. – Он подошел к фортепиано, стоявшему у стены, и провел пальцами по полированной крышке. – А мать твоя? – спросил он осторожнее. Леди Маргарет Кеннет, хоть и смягченная рождением внуков, все еще периодически извергала в письмах ядовитые стрелы сомнений.

– Пишет редко, – вздохнула Джейн, подходя к нему с дочерью на руках. – Но в последнем письме... был намек. Мол, «не пора ли маленькому лорду Лейстеру показаться столичному обществу?» И что «Лейстер-Холл, конечно, величествен, но зимой, наверное, ужасно скучен и холоден». – Она посмотрела Траину в глаза, и в её взгляде читалось понимание и легкая ирония.

Траин хмыкнул. Он открыл крышку фортепиано, его пальцы коснулись клавиш, извлекая тихий, чистый звук.
– Скучно? – повторил он. – С её «турбанами и устрицами» – возможно. Здесь же... – его взгляд скользнул по рядам книг, по портретам суровых предков, которые теперь казались не стражами одиночества, а хранителями истории их рода, по огню в камине, по лицу Джейн, по спящей дочери в её руках, – здесь кипит жизнь. Наша жизнь. Теплая. Настоящая. И если ей нужен блеск... – он легко тронул клавиши, зазвучали первые такты той самой колыбельной Агаты – «Сон маленького рыцаря», – пусть слушает сплетни капитана Вентворта.

Джейн прислонилась к крылу фортепиано, слушая простую, трогательную мелодию, которую он играл с непривычной нежностью. Элеонора сладко посапывала у неё на груди. В этой музыке, в этом теплом свете библиотеки, наполненной запахом роз и старых книг, в мирном посапывании дочери и сосредоточенном профиле мужа за инструментом, был весь их мир. Мир, построенный вопреки всему.

– Помнишь, – тихо сказала Джейн, когда последний аккорд затих, – как ты боялся, что я сбегу? В Лондон? К балам? К «легкомысленным столичным знакомствам»?

Траин закрыл крышку фортепиано и повернулся к ней. Его глаза были серьезны.
– Помню. Каждый день в первые месяцы. Потом... потом я понял, что твоё место здесь. Не из-за контракта. Не из-за титула. А потому что твое сердце выбрало этот дом. Выбрало... меня. Со всеми моими шрамами и стенами. – Он протянул руку, коснулся шрама на своём виске, того самого, который она поцеловала в ту первую, настоящую ночь. – Ты не сбежала. Ты осталась. И разрушила самую крепкую стену. Ту, что была здесь. – Он приложил руку к груди.

Джейн положила свою руку поверх его. Через ткань сорочки она чувствовала твердый ритм его сердца.
– Я осталась, потому что увидела за льдом то, что никто не видел. Человека. Сильного. Верного. Способного любить так глубоко, что это пугало даже его самого. – Она подняла на него глаза. – И я никуда не уйду, сер Траин Лейстер. Ни в Лондон, ни от тебя. Моё место здесь. С тобой. С Норой. С Эдди. В нашем доме. Наш путь из тьмы только начался, помнишь? И мы идем по нему вместе. Всегда.

В дверь осторожно постучали. Вошла миссис Ноттинг. Лицо экономки, годами бывшее маской усталой покорности, теперь часто освещалось почти незаметной улыбкой. Особенно когда она смотрела на детей.
– Миледи, сэр, – она слегка присела. – Маленький сэр Эдвард проснулся. И... требует немедленной аудиенции у капитана корабля в буфете. То есть, у папы. – В её голосе прозвучало сдержанное веселье. Двухлетний Эдди обожал «плавать» по воображаемым морям на диване в гостиной, а Траин был его неизменным «капитаном».

Траин вздохнул с преувеличенной серьезностью, но в его глазах светилась искорка.
– Капитан корабля в буфете принимает вызов. Сообщите адмиралу, что я следую. – Он бросил последний взгляд на Джейн и спящую Нору. – Присоединишься? Наш фрегат «Неукротимый Эдди» сегодня, кажется, держит курс на Остров Пирожных.

Джейн рассмеялась.
– Обязательно. Как только наша маленькая леди решит, что её сон важнее пиратских подвигов брата. Иди. Твой адмирал не любит ждать.

Траин кивнул, ещё раз коснувшись рукой щеки дочери, и вышел за миссис Ноттинг, его шаги гулко отдались в коридоре. Джейн осталась у окна, качая дочь. За стеклом бушевал ноябрь, но в её сердце цвели розы. Темные, бархатистые, пахнущие летом и победой над зимой.

Она подошла к книжным полкам, к тому самому шкафу, где когда-то лежало первое издание «Гамлета», ставшее их первым мостиком. На нижней полке, среди детских книжек с картинками, уже ждали своего часа истории о рыцарях и драконах для Эдди, и сборник колыбельных для Норы. Рядом стоял старый, потрепанный томик: «Агата. Любимое». Джейн иногда играла эти мелодии. Для себя. Для Траина. Для памяти о мальчике по имени Эдди, который любил лошадей и засыпал под колыбельную матери. Его дух, она знала, был здесь. Не как призрак скорби, а как тихий ангел-хранитель их новой семьи.

Из гостиной донеслись громкий смех Эдди и низкий, сдержанный смех Траина. Джейн закрыла глаза, прижимая к себе дочь. Она слышала голоса – веселый визг сына, спокойный баритон мужа, тихий перезвон посуды, который наверняка несла миссис Ноттинг для «капитана» и «адмирала». Эти звуки были музыкой её дома. Её жизни. Жизни, которая из холодной сделки превратилась в глубокую, страстную, выстраданную любовь.

Они прошли через бури непонимания и ледяное молчание. Пережили взрывы ревности и боль старых ран. Научились доверять, прощать, быть рядом не по обязанности, а по зову сердца. Построили свой мир в стенах древнего поместья, наполнив его детским смехом, музыкой и теплом.

Лейстер-Холл больше не был тюрьмой. Он был крепостью их любви. Местом, где лед растаял без следа, уступив место цветущим даже в ноябре розам. И Джейн знала, что какая бы зима ни пришла за окном, внутри этих стен всегда будет царить их лето. Лето, завоеванное шаг за шагом, поцелуй за поцелуем, слово за словом. Начатое с ненависти, расцветшее любовью. И длящееся вечно.

**Конец Эпилога**