Тепло, родившееся подо льдом

Два месяца. Шестьдесят дней, наполненных тихими революциями. Лейстер-Холл, некогда казавшийся Джейн ледяной гробницей, теперь дышал иначе. Воздух, пропитанный ароматом роз с клумб и свежескошенной травы, казалось, вытеснил вековую пыль одиночества. Прогресс между ней и Траином не был стремительным – это было медленное, осторожное сплетение нитей доверия, словно шелковая паутина, сотканная под летним солнцем. 

Утро начиналось не молчанием, а ритуалом. Траин теперь неизменно завтракал с ней в солнечной оранжерее. Не в парадной столовой, а среди цитрусовых деревьев и жасмина, где Агата когда-то писала акварели. Он по-прежнему говорил мало, но его присутствие было *осознанным*. Он слушал, как Джейн читала вслух интересные отрывки из утренней почты (чаще всего – восторженно-тревожные послания Дафни), кивал, иногда комментировал сухо, но по делу. Однажды утром он даже протянул ей половинку апельсина, очищенную его неуклюжими, но старательными пальцами – жест простой, но для них монументальный. 

*"Дорогая Джейн!"* – писала Дафни в последнем письме, чернила местами размазаны от спешки. *"Мама в бешенстве! Говорит, ты 'забыла родных' и 'попала под дурное влияние того мрачного типа'. Но я-то вижу по твоим письмам – ты СЧАСТЛИВА! Пусть по-своему, пусть с его 'вечными бурями во взгляде' (как поэтично выразился лорд Питерс на пикнике!). Пиши, ради всего святого, КАК? Как ты растопила айсберг? Он все еще спит в кабинете? Говорит ли 'доброе утро'? Целует ли руку? Или вы уже..."* Джейн, краснея, отложила письмо. Некоторые вопросы Дафни оставались без ответа. Границы их близости были хрупкими. Они учились прикосновениям: его рука под ее локтем на лестнице, ее пальцы, поправляющие складку его галстука (он замирал, но не отстранялся), случайные касания рук при передаче книги. Каждое – маленькая победа, каждый отказ от прежней дистанции – праздник. 

Вечером, в преддверии грозы, воздух в библиотеке был тяжелым и сладким. Траин склонился над картой новых дренажных канав на северных полях, его брови сведены в привычной сосредоточенности. Джейн сидела у открытого окна, где влетали первые капли дождя и тревожный ветер. Перед ней на резном столике лежал потрепанный сборник: *"Агата. Любимое"*. Она перелистывала страницы, останавливаясь на знакомых пометках небрежным женским почерком: *"Для Эдди", "Слишком грустно?", "Играть медленнее"*. Сердце сжималось от нежности и грусти. Она нашла ту самую колыбельную. Простую мелодию в до-мажоре, с трогательным названием: *"Сон маленького рыцаря"*. 

**"Сыграй".** 

Голос Траина прозвучал неожиданно тихо, но отчетливо. Он не поднял головы от карты, но перо в его руке замерло. 

Джейн вздрогнула. – Ты уверен? 

Он кивнул, все так же глядя на линии дренажных канав, словно они требовали невероятного внимания. – Да. Если хочешь. 

Она подошла к старому фортепиано у стены – тому самому, расстроенному инструменту, который она велела привести в порядок после бала. Села. Открыла крышку. Клавиши, полированные временем, были прохладными под ее пальцами. Она перелистнула страницу сборника к колыбельной. Сделала глубокий вдох, смахнув со лба непослушную прядь. 

Первые ноты прозвучали робко, нарушая торжественную тишину библиотеки. Мелодия была незамысловатой, печальной и бесконечно нежной. Джейн играла не для виртуозности – она играла для памяти. Для мальчика, которого не знала. Для женщины, чье место она теперь занимала. Для мужчины, чье горе она научилась уважать. 

Она видела, как Траин замер. Его спина напряглась, как тетива лука. Он не обернулся, но его кулак медленно разжался на карте. Джейн играла, погружаясь в музыку, в простые, чистые аккорды, в тихую печаль, зашифрованную в нотах. Она играла о потерях, о которых он не мог говорить. О любви, которая не умирает. О надежде, которая, вопреки всему, теплится. 

Когда последний аккорд растворился в гудении ветра и стуке дождя по стеклу, в библиотеке повисла тишина, густая и значимая. Траин сидел неподвижно. Потом медленно поднялся. Его движения были лишены привычной резкости – они были тяжелыми, обдуманными. Он подошел к фортепиано, остановившись в шаге. Его разноцветные глаза, обычно такие непроницаемые, были влажны и невероятно уязвимы. В них читалась буря – не гнев, а благодарность, боль, освобождение. 

– Спасибо, – прошептал он. Голос сорвался. – Это... это было прекрасно. Как она играла. 

– Она обладала даром, – тихо сказала Джейн, закрывая крышку фортепиано. – Передать столько тепла в простой мелодии... 

Он стоял рядом, его высокий рост больше не подавлял. Он казался потерянным в потоке воспоминаний, которые теперь, благодаря музыке, принесли не только боль, но и светлую грусть. Его взгляд упал на ее руки, лежащие на полированном дереве. 

– Танцуют ли еще в Лондоне вальс? – спросил он вдруг, отводя взгляд в темнеющее окно. Вопрос прозвучал странно, не к месту. 

Джейн улыбнулась сквозь навернувшиеся слезы. – Конечно. Но он звучит иначе. Громче. Быстрее. 

– Здесь... здесь тишина после музыки кажется громче, – произнес он задумчиво. Потом сделал шаг к ней. Неловкий. Решительный. Он протянул руку. Не для поддержки. Не для формальности. Ладонь была открытой, ожидающей. – Могу ли я? Без музыки. Просто... 

Он не закончил. Ему не хватило слов. Но Джейн поняла. Поняла его потребность в подтверждении этой новой реальности. Не на балу для чужих глаз. Не во время репетиции. Здесь и сейчас. Для них. 

Она положила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись – осторожно, но твердо. Его вторая рука легла ей на талию – не выше, не ниже, а точно там, где должно быть. Не как в тот раз в оранжерее, когда он спасал Дафни. Не как на балу, когда он вел ее под звуки оркестра. Это было иное прикосновение. Осознанное. Жаждущее близости. 

Они стояли посреди библиотеки, в круге света от единственной лампы, под аккомпанемент летнего ливня за окнами. Музыки не было. Была только тишина, наполненная биением их сердец, шумом дождя и шелестом страниц в старых фолиантах. 

Траин сделал первый шаг. Медленный. Неуверенный. Джейн легко последовала за ним. Не было четкого ритма, только интуитивное ведение и следование. Они двигались в молчании, их тела находили общий язык без слов. Он не смотрел поверх ее головы. Его взгляд был прикован к ее лицу, к глазам, в которых он читал доверие, принятие, тихую радость. 

– Ты не боишься? – прошептал он, совершая плавный поворот. Его голос звучал глухо, почти заглушаемый дождем. – Что я... что я снова возведу стену? Что отступлю? 

– Боюсь, – честно призналась Джейн, чувствуя, как его рука на ее талии чуть сильнее прижимает ее к себе. Не для контроля. Для связи. – Но твой страх – не враг, Траин. Это часть тебя. Как и твоя сила. Твоя честь. Твоя... способность помнить и любить. Мы научимся жить и с ним. День за днем. Шаг за шагом. Как сейчас. 

Они кружились в тишине, среди теней книжных шкафов. Их танец был медленным вальсом без музыки, разговором тел на языке, понятном только им двоим. В его движениях не было прежней механической точности. Была осторожная нежность, пробуждающаяся грация, желание быть *здесь* и *сейчас*. В ее ответе – полное доверие, готовность следовать, поддержка. 

Он остановился, не докрутив фигуры. Они стояли, дыша в унисон, его лоб почти касался ее виска. Его рука с ее талии поднялась, медленно, преодолевая невидимое сопротивление. Его пальцы, шершавые и теплые, коснулись ее щеки. Легко. Вопрошающе. 

– Джейн, – прошептал он, и в этом одном слове было столько – благодарность, страх, надежда, обещание. 

Она прикрыла его руку своей ладонью, прижимая ее к своей щеке. Не нужно было слов. Их танец в безмолвной библиотеке, под аккомпанемент летней грозы, сказал все. Ледяная крепость пала не штурмом, а терпением, музыкой и тихим танцем в лучах заката. Впереди были новые тени, новые страхи, но теперь они знали – путь из тьмы одиночества они пройдут вместе. Рука об руку. Сердце к сердцу. Даже в тишине. 
**Конец Главы Тринадцатой**