Тепло, родившееся подо льдом

Тот миг в библиотеке – ее щека на его плече, его легчайшее прикосновение к ее волосам, его рука, покрывшая ее ладонь – висел в воздухе между ними, как хрустальный колокольчик, чей звон еще долго отзывался в тишине их сердец. Никто не говорил о нем. Слова казались слишком грубыми, слишком опасными для такой хрупкой, только что родившейся близости. Но все изменилось.

Утро начиналось не молчаливым избеганием, а... осторожным узнаванием. Джейн спускалась к завтраку и заставала Траина уже за столом. Он не погружался в газету или отчеты с маниакальным усердием, как раньше. Он смотрел в окно, или – что было совсем новым – встречал ее взгляд. Короткий. Быстрый. Но не пустой. В его разноцветных глазах читалось узнавание, тихое «доброе утро», переданное без слов. Он молча отодвигал стул для нее – жест, который прежде был немыслим. И когда миссис Ноттинг ставила перед ней чашку чая, он мог, не глядя, подвинуть вазочку с медом чуть ближе, если замечал, что она к ней тянется.

Это были мелочи. Нити, тонкие, как паутинка. Но Джейн ловила каждую, плетя из них новую реальность. Реальность, где он *замечал*. Где он *допускал* ее присутствие не как неизбежное зло, а как часть своего пространства.

– Погода налаживается, – произнес он как-то утром, разбивая яйцо. Голос был ровным, но без прежней ледяной отстраненности. Он просто констатировал факт, глядя не на тарелку, а на солнечные блики на скатерти. – Парк просыхает после дождей. Дорога к озеру должна быть проходима.

Джейн отложила нож. Это было не просто замечание о погоде. Это было... предложение? Намек?

– Я еще не видела озеро, – осторожно ответила она, следя за его реакцией. – Говорят, оно прекрасно весной.

Он кивнул, не поднимая глаз, но уголок его губ, обычно поджатый, дрогнул в подобии улыбки. Мимолетной. Почти неуловимой.

– После полудня, если желаете... Я могу показать путь. – Он сделал паузу, будто собираясь с духом для простой фразы. – Безопасный. Без грязи.

«Безопасный». Слово прозвучало эхом его прежних, командных интонаций, но теперь в нем не было приказа. Была забота. Смутная, неуклюжая, но искренняя. Забота о том, чтобы она не поскользнулась, не испачкала платье. Как будто он уже брал на себя ответственность за ее комфорт в этом мире, который теперь был *их* общим.

– Я буду рада, – ответила Джейн, и ее улыбка на этот раз была широкой и настоящей. Сердце пело тихую, счастливую песню.

Прогулка к озеру стала их первым совместным предприятием вне стен дома, не продиктованным необходимостью бала или приличиями. Он шел чуть впереди, прокладывая путь через еще влажную от дождя траву, отодвигая низкие ветки, но не забывая оглядываться, проверяя, успевает ли она. Он не брал ее под руку. Это было бы слишком. Но его присутствие было ощутимой защитой. Он рассказывал – коротко, отрывисто, но рассказывал! – о вековых дубах, о стае уток, обосновавшейся на озере, о том, как в детстве ловил здесь форель (этот штрих к его прошлому прозвучал как откровение).

Озеро действительно было прекрасно – зеркальная гладь, отражающая небо и старые ивы, склонившиеся к воде. Они стояли на берегу, молчаливые, слушая плеск воды и пение птиц. И в этой тишине, под открытым небом, не было неловкости. Было... созвучие. Покой. Джейн украдкой смотрела на его профиль, освещенный солнцем. Шрам на виске казался не отметиной жестокости, а знаком выжившего. А в глазах, прищуренных от света, читалась не привычная суровость, а задумчивость, почти мирная.

– Здесь... здесь Агата любила рисовать, – произнес он вдруг, не глядя на нее. Голос его был тихим, без прежней хрипоты боли. Словно он говорил не о призраке, а о теплом воспоминании. – Она говорила, что свет на воде... он особенный. Меняется каждую минуту.

Джейн затаила дыхание. Он сам заговорил о ней. Добровольно. Без срывов. Это был огромный шаг.

– Она была права, – тихо сказала Джейн, глядя на переливы света на воде. – Это волшебно. Ты... хранишь ее рисунки?

Он покачал головой, его взгляд скользнул по водной глади.

– Нет. Она была скромна. Уничтожала их, считая недостаточно хорошими. – Он вздохнул. – Жаль. Теперь я понимаю... ценность даже несовершенного мгновения.

Его слова повисли в воздухе, наполненные новой, зрелой горечью – не разрушительной, а осознанной. Джейн почувствовала, как что-то теплое и щемящее сжалось у нее внутри. Он учился. Учился ценить то, что имел, и то, что потерял, не закрываясь от жизни.

Возвращались они медленнее. У небольшого ручья, преграждавшего путь, он, не задумываясь, протянул ей руку для опоры. Не как кавалер даме, а просто как сильный – слабому. Она взяла его ладонь – большую, шершавую, надежную. Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки осторожно, но уверенно. Никаких дрожей. Никакого страха. Только тепло и ощущение *правильности*. Они перешли ручей, но он не отпустил ее руку сразу. Прошли так несколько шагов по сухой тропинке. Потом его пальцы разжались, и он убрал руку, как будто только сейчас осознав контакт. Но в его глазах не было сожаления. Было лишь легкое смущение и... удовлетворение.

Вечером, в библиотеке, царила уже иная атмосфера. Он сидел за столом с бумагами, но не был погружен в них с прежней отстраненностью. Она устроилась в своем любимом кресле у камина (которое он, как она заметила, теперь никогда не занимал) с книгой. Тишина была комфортной, наполненной не напряжением, а спокойным совместным бытием. Временами их взгляды встречались над страницами книг – не вопрошающе, а просто констатируя присутствие друг друга. Улыбкой. Легким кивком.

– Джейн, – его голос нарушил тишину, заставив ее вздрогнуть. Он отложил перо. – Письмо. От Дафни. Пришло сегодня. – Он протянул конверт через стол. Не вставая. Как нечто само собой разумеющееся. – Она пишет... оживленно. – В его голосе прозвучала легкая, едва уловимая усмешка. Не злая. Скорее... удивленная. «Оживленно» было мягким эвфемизмом для бурного потока слов сестры.

Джейн взяла конверт, развернула его. Письмо Дафни, как всегда, было полным восклицательных знаков, сплетен и вопросов. О бале («Тот капитан Вентворт! Он все еще там? Он явно к тебе неравнодушен!»), о Траине («Он все еще хмурится как грозовая туча?»), о ее самочувствии («Ты не выглядела хорошо в конце бала! Мама говорит, что он тебя тиранит! Правда ли?»). Последняя фраза заставила Джейн поморщиться.

– Мама... – вздохнула она, откладывая письмо. – Она никогда не изменится. Все видит в черном свете.

Траин смотрел на нее. Не осуждающе. С интересом.

– А ты? – спросил он неожиданно. – Что ты ей ответишь? О... тирании.

Вопрос был прямым. Неожиданно прямым. Джейн почувствовала легкое смущение.

– Правду, – сказала она честно, глядя ему в глаза. – Что было трудно. Что были непонимание и... боль. Но что сейчас... – она запнулась, ища нужные слова, – сейчас мы учимся. Учимся видеть друг друга. Быть рядом. Без тирании. Без страха.

Он слушал внимательно, его пальцы слегка барабанили по столу. Потом он кивнул, как бы принимая ее слова.

– «Учимся», – повторил он задумчиво. – Это... точное слово. – Он помолчал. – Ты можешь добавить... что озеро прекрасно весной. И что... что дорога к нему теперь безопасна.

Джейн широко улыбнулась. Это было больше, чем разрешение. Это было доверие к тому, как она представит их жизнь сестре. И это было... его собственное, пусть и косвенное, послание. Миру. Дафни. Самому себе. Что путь теперь безопасен.

– Добавлю, – пообещала она.

Он снова взялся за перо, но через минуту снова отложил его.

– Джейн, – его голос звучал чуть напряженно. – Тот... тот сборник нот. В музыкальной гостиной. «Агата. Любимое». – Он произнес имя жены без прежней спазмы в голосе. Тяжело, но спокойно. – Ты... ты нашла его?

Джейн замерла. Она не ожидала этого.

– Да, – осторожно призналась она. – Когда настраивали фортепиано. Я... я не брала. Просто видела.

Он кивнул, его взгляд устремился в пламя камина.

– Она... она любила простые мелодии. Народные. Колыбельные. – Он замолчал, собираясь с мыслями. – Эдди... он засыпал только под ее игру. Его колыбельная... она там есть. – Он глубоко вздохнул. – Если хочешь... можешь взять его. Посмотреть. Играть... если пожелаешь. – Он произнес это не как приказ, а как предложение. Хрупкое. Важное. Дарение части прошлого, которое больше не было для него лишь источником боли, а стало памятью, которую можно... разделить.

Слезы навернулись на глаза Джейн. Это был невероятный жест доверия. Гораздо больший, чем прогулка или письмо.

– Я... я буду беречь его, – прошептала она, чувствуя ком в горле. – И, может быть... когда-нибудь, если захочешь... я сыграю ту колыбельную. Для тебя. Чтобы помнить.

Он не ответил. Он снова взял перо, его рука с повязкой лежала неподвижно на столе. Но уголки его глаз были влажными в отблесках огня. Он кивнул. Едва заметно. И снова погрузился в бумаги, но Джейн знала – он не видел цифр. Он видел образы прошлого, которые теперь, благодаря ей, обретали не только горечь, но и светлую грусть. И возможность быть услышанными.

Ночь опустилась на Лейстер-Холл. Джейн шла по коридору в свои покои. Она несла не книгу, а тот самый потрепанный нотный сборник. Он лежал у нее на ладонях, как сокровище. Проходя мимо его кабинета, она увидела свет под дверью. Она остановилась. Не из-за страха или неловкости. По привычке, рожденной новой реальностью.

Дверь приоткрылась. Он стоял на пороге, без сюртука, в жилете поверх рубашки. В руке – гасильник. Он явно собирался на покой.

– Джейн, – произнес он тихо. Его взгляд упал на сборник в ее руках. Что-то дрогнуло в его лице. Не боль. Нежность? Грусть? Принятие? – Спокойной ночи, – сказал он просто. Но в этих словах было больше, чем формальность. Была забота. Было пожелание покоя. Было... тепло.

– Спокойной ночи, Траин, – ответила она, и ее улыбка в полумраке коридора была ему ответом.

Он кивнул и загасил свечу в кабинете. Дверь закрылась. Джейн пошла дальше, прижимая ноты к груди. В восточном крыле ее ждала не тюрьма. Ее ждала комната, где на столе лежал начатый ответ Дафни. Где на завтра ее ждал новый день – не идеальный, не лишенный теней прошлого и сложностей, но *их* день. День, в котором они учились. Учились доверять. Учились быть рядом. Учились нести не только свою боль, но и тепло друг друга.

Они больше не шли параллельными путями в одном доме. Они шли рядом. Иногда касаясь руками. Иногда обмениваясь словами – простыми, но настоящими. Иногда просто молча, чувствуя присутствие друг друга как опору. Их путь из ледяной тюрьмы одиночества только начинался. Но каждый шаг, каждая шелковая ниточка доверия, каждый искренний взгляд делали его светлее. И Джейн знала: каким бы долгим ни был путь, она не свернет. Потому что в его глазах, таких разных и таких глубоких, она наконец увидела то, ради чего стоило бороться: отражение себя. И пробуждение жизни. Жизни, которая, казалось, замерла на долгие годы, но теперь, медленно, робко, начала биться вновь. Для нее. Для них обоих.
**Конец двенадцатой главы**